Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

Учиться Сонечке было лень. Тем более, с её 225 баллами по четырём экзаменам ЕГЭ поступить на очное отделение ей бы всё равно не дали, – так что она пошла на заочное. Правда, учиться ей всё равно было лень. Первый семестр она ещё пыталась как-то этим занимается, но потом забила, и стала сдавать экзамены за взятки. Домашние работы за неё делали сексуальнонеудовлетворённые студенты других факультетов. Это были жалкие задроты, которых Соня ублажала в обмен на сделанные работы по математике. Соня занималась проституцией, но сама она так не считала.

Очень скоро Сонечке надоело учиться, и она перестала. Она теперь просто договаривалась со знакомыми, чтобы те за секс писали ей все работы, но сама она на пары уже не ходила. Ещё до конца первого семестра она напрочь потеряла интерес к учёбе и перестала ходить в вуз. Экзамены все она сдала за деньги. Какоето время на ещё продолжала ходить в спортзал при универе, но после февраля месяца бросила и его. С тех пор она не занималась ничем. В Москве она со временем растолстела: с момента приезда она набрала чуть больше пяти килограммов. Все её удовольствия теперь были – секс, бухло, наркотики, вкусная еда и политические интриги.

Так Соня и стала отныне жить. Она запустила физкультуру, даже зарядку перестала делать. Стала больше есть, не просыпалась раньше часу дня. Двигаться ей становилось всё труднее и ленивее, после прогулок сильно болели ноги, ломило кости. Потом стало побаливать сердце. Чтобы кости не ломило, Соня решила, что ходить она будет реже. Тем более, не очень ей теперь это и было нужно: у неё всегда были деньги на такси, а мужчины часто подвозили её на своих машинах. Постепенно щёчки и ягодицы Сони округлились, набухли, как яблоки, стали мягкими и круглыми. Талия немного расплылась, плечи согнулись в чуть заметной сутулости. Щёки точно два наливных яблока покрыл здоровый румянец. Ладошки у Сони стали пухлые, белые и часто теперь отекали, раздуваясь как две большие белые лягушки. Глаза у неё теперь были влажные, маслянистые и всегда какие-то прищуренные. Впрочем, прищуренными они скорее казались оттого, что выглядели узкими на фоне огромных щёк.

Вот теперь Соня по-настоящему жила хорошо.

Соня жила именно так, как ей и полагалось жить. Она не обращала внимания ни на кого и стремилась только к удовольствиям. Тогда она ещё не знала, к чему это её приведёт.

     Глава одиннадцатая. Пролог большой драмы.

В Москве Соня Зверева жила хорошо. Она сменила множество работ: была продавщицей в «Дикси», аниматором, учительницей, художником-гримёром в «Детском мире», официанткой, кондукторшей в пригородной электричке.

В семье марксистов она прожила полтора года и съехала, оставив отца семейства с носом. Она разложила всю эту несчастную семью. Детей она запугивалась и говорила гадости, мужа пыталась соблазнить, а жене внушала ревность к мужу. В конечном итоге семья не стала то больше терпеть, и Звереву выставили. Или она сама съехала. Этого до конца так никто и не понял.

Потом Соня жила у многих своих знакомых, у всех занимала деньги и не отдавала, появлялась и исчезала. Одно время они с друзьями снимали роскошную квартиру на Патриарших прудах. Квартира была здоровая и реально очень роскошная: дорогущие зелёные обои, кругом панели из ореха и чёрного дерева, столы, обитые зелёным сукном, головы животных, прибитые к стенам, алебастровые светильники. Короче, ремонт был в стиле бидермейер. Правда, про клопов хозяин ничего не сказал, так что ребят в первую же ночь закусали.

Соня и компания прожили там девять месяцев и за это время ни разу не сделали уборку.

Потом настало лето. Началась кампания на региональных выборах. Выбирали депутатов Мосгордумы. Там очень хотели выдвинуться праваки.

Они были очень мерзкие. Это было мерзкое осиное гнездо. Один кандидат от правых обвинялся когда-то в педофилии и мужеложестве и даже предстал перед церковным судом (когда-то он был монахом). Другого обвиняли в педофилии, а он и не отрицал. Третья была вебкамщицей и проституткой когда-то, но потом открыла массажный салон и решила пролезть в политику. Она агитировала за легализацию проституции. Ещё один когда-то давно сел в тюрьму на шесть лет за то, что вынес из магазина бутылку коньяка, обматерив при этом продавщицу. Ещё один был бон, которому антифа и другие боны нанесли когда-то ни то семь, ни то восемь сотрясений мозга. Однажды он обожрался солей и отрезал себе два пальца на руке. Ещё один был блогер, страдающий ожирением. Он много писал на Дваче и был этим знаменит. Когда-то в тюрьме, где он сидел за мерзкую статью с оправданием Гитлера, его опустили и сделали петухом, но он об этом говорить не любил.

Таковы были правые кандидаты от партии «Новые правые».

Их в итоге никто не зарегистрировал, а некоторых ещё и посадили. Богатые московские студенты в кроссовках на белой подошве и коротких клетчатых штанах устроили из-за этого целый шабаш в центре города. Они кидались в ОМОН разной гадостью и скандировали:

«Гриффиндор! Гриффиндор!». Некоторых из них потом тоже посадили за это, а либеральная пресса опять подняла вой, что невинных детей спадают бог знает за что.

У коммунистов тоже всё было отнюдь не гладко. Треть кандидатов сняли, треть не зарегистрировали. Те, что прошли, были самые безобидные. Леваков и анархистов канатами к выборам не допустили, а потому они помогали за деньги тем кандидатам от левых, кого к выборам всё же допустили.

Соня устроилась работать в штаб пиарщиком к одному тупому и мерзкому программисту, – преподавателю математики из МГУ. Он был тупой и ничегошеньки в политике не понимал, а потому Соня пудрила ему мозги всякой дрянью: она рассказывала ему про трансгуманизм, про сингулярность, а он и верил. Соня приносила в штаб наркотики и всех угощала ими. Так и произошла та история с начальником штаба: он обожрался амфетамина и впал в безумие прямо на рабочем месте. У него изо рта пошла пеня, он метался по офису с безумными глазами, а потом лежал на столе.

После этого его уволили, а его место заняла Сонечка.

На посту начальника предвыборного штаба она ничем особо не запомнилась. Она спала в штабе, устраивала там пьянки, приводила парней. Там вечно лежали переточенные для стрельбы боевыми патронами травматы, обрезы, аптечные пакетики с белым порошком или высушенными растениями.

Она истратила все деньги из выделенного бюджета. Якобы купила два кресла для штаба за сорок пять тысяч каждое. Кресла эти никак не выглядели на такие деньги. Однако потом Соня ещё долго кушала в дорогих ресторанах, транжиря деньги. Говорили, имел место откат.

Когда деньги на кампанию были потрачены, Соня взяла от имени предвыборного штаба кредит. Это не помогло.

Параллельно Соня нанялась работать на партию власти.

Она вербовала людей голосовать за деньги.

Выборы программер проиграл. Потом он ещё больше года выплачивал Соньке её зарплату.

Потом было ещё много всего. Парень, который организовал Соньке помещение и вёл там марксистские кружки для неё, – ушёл в армию. Потом он вернулся, а Соня к нему возвращаться не захотела. Он обдолбался спидами, вскрыл себе вены и умер.

Соня сказала на это: «Ишь ты! Лучше бы в приёмной ФСБ взорвался!».

Потом она уехала из Москвы, долго жила на Юге, работала там на шинном заводе, но её выгнали за пьянство, прогулы и воровство. В конечном итоге она опять вернулась в Москву.

Она была уже не так молода и красива, как раньше: талия поплыла, лицо приобрело землистый оттенок, глаза теперь всегда были масляные и слезились, лицо не покидал нездоровый румянец. Ноги теперь гудели даже после небольшой прогулки, почки постоянно давали о себе знать, давление стабильно держалось на уровне 140/90, небольшая физическая нагрузка вызывала у неё тяжёлую одышку. Тем более, всё лето она провела либо в палатках, катаясь по Крыму, либо на квартирах иногородних друзей. Она бухала и торчала практически все лето, не давая себе отдыха. Что ещё могло получиться из этого?

Тем не менее, в Москве она быстро вернулась к прежнему образу жизни и прежним занятиям.

***

Софья Зверева была ужасающим человеком. Настолько, что её на полном серьезе боялись даже фээсбэшники. «Зверева – зверь настоящий» – говорили про неё люди, знавшие её не первый год.

Как-то Егоров заметил насчёт неё: «Возьмите любую фэнтезийную сагу. Скажем, «Песнь люда и пламени» или что-то подобное. Возьмите самого интриганистого интригана оттуда. Так вот, он и на десять процентов не будет таким инриганом, как Софья!».

Это была чистая правда. Софью боялись все.

Сама он считала себя психически здоровым и гармоничным человеком, но на самом деле она была конченной маньячкой и психопаткой. Её жестокость, манипулятивность, нарциссизм – не знали никаких границ. В этом отношении она находилась где-то на уровне вождей Третьего Рейха или известных маньяков– убийц, вроде Теда Банди.

Соня была трансгуманистка, коммунистка, сталинистка.

Она любила Илона Маска, Жака Фреско, песни Харчикова, книги Юрия Мухина и Игоря Пыхалова. Ей нравились Стрелков и Квачков, защитники Новороссии и советские пионеры-герои. Она верила в пророчества Ванги, смотрела РЕН ТВ, обожала эзотерики, магию, была православной и на словах хранила традиции. При этом она была полиаморка и спала чуть ли не со всеми своими товарищами. Позднее она разочаровалась в полиамория и стала топить а традиционную семью. Она была полна советского патриотизма, жила по «Хагакурэ», обожала философию Сартра, RAF, Пол Пота и Кампучию, современную КНДР. Она предпочитала программы с открытым кодом и старалась шифровать всё, что только можно. Она ненавидела феминисток, считала, что за изнасилование наказывать не надо, и всегда жёстко защищала Поднебесного.

Она считала левый террор обязательным и необходимым. Своей конечной целью он считала развязывание мировой ядерной войны и установление планетарной сталинистской диктатуры.

Говорили, Зверева замочила и закопала в лесу по крайней мере одного человека.

О ней знали очень мало и в основном слухи, которые она же про себя и распускала. Установить что-то достоверно в отношении Сони было абсолютно невозможно.

Рассказывали, как-то разора ушла из дома, как она говорила, на два часа. Три недели она не выходила на связь и никто не знал, где она. Потом она написала якобы из Саратова (но никто не знает, была ли она реально в Саратове). Домой она вернулась ещё через неделю.

Соня любила хорошую жизнь и тратила по двести– триста тысяч рублей в месяц. Она любила обедать и ужинать в «Белуге» или «Белом кролике».

Её тихий, немного хриплый, но одновременно и писклявый голос вызывал у людей дрожь. Когда она начинала говорить, замолкал целый зал.

Этот голос звучал как будто из бездны.

«Соня – это нечто, – говорил про неё Егоров. – Это Оно.».

Короче, только такой человек мог возглавлять разведку революционной организации.

 Глава двенадцатая. Встреча на Казанском вокзале.

С Соней Зверевой я познакомился на партсобрании «Коммунистов России». В те годы она ещё носилась с созданием боевого крыла в составе этой организации.

Вторая наша встреча прошла в конце августа 2016-го на Казанском вокзале.

Я заранее приехал на Комсомольскую и минут тридцать ждал возле фонтана у первого выхода. Солнце постепенно становилось ало-бордовым, опускалось в жиденькие перечные облака закатного неба. Его мягкие лучи падали на роскошные архаичные здания. Под лавочками дремали бомжи, кругом три дело сновали отправляющиеся к себе по корпусам молоденькие курсанты.

Я не смотрел на них. Я думал о Сонечке.

Вскоре она появилась вместе со своей подругой. Там была в беговых кроссовках на белой выступающей подошве, в чёрных обтягивающих джинсах со рваными коленями, которые напоминали лосины, в длинной растянутой майке, в чёрной кожаной куртке с хромированными металлическими заклепками.

Крис была приятная, немного полная блондина с южными и немного восточным чертами лица. Лицо у неё было кругленькое, но при этом удивительно суровое.

– Кристина, – представилась она.

Соня посмотрела косо в пол и куда-то в сторону. Она всегда смотрела так, когда не хотела показать людям, что она думает.

Кристина, как оказалось, была не местная, из Мариуполя. Она приехала сюда вместе с братом. Он был ещё совсем дитё, но уже старался помогать ей зарабатывать деньги. Он работал курьером, а сама Кристина – учительницей в частной школе.

Кристина покинула Мариуполь вовремя. Она покинула его ещё в те времена, когда не было понятно, что в городе произойдёт спустя совсем небольшое время.

Прошло пару лет, и республиканская авиация и русские танки не оставили от города и следа. Сейчас мы вместе с Крис очень рады от того, что город так основательно уничтожен.

Её друзья и подруги, оставшиеся там, передавали самые интересные новости.

Они рассказывали, как в городе сначала все забегали, заохали, начали прятать утварь в подвалах. Потом начали уезжать на своих машинах. Потом уезжать стали и американские морпехи, и даже националисты.

Магазины закрывались, город пустел.

Потом на улицах появились странные, плохо одетые люди с оружием, только что выпущенные из тюрем.

Работа остановилась. Все как малые дети бегали на пляж и подолгу всматривались в морскую даль: не идёт ли республиканский флот?

Но флота всё не было.

А потом в один день рано утром налетела республиканская авиация. Бомбы падали повсюду. Сначала небо разражалось белыми фосфорными вспышками, а потом его тут же заволакивал чёрный дым. На восемь минут весь город погрузил облако гула, смрада и страшной жары. В этом году она наступила раньше обычного.

Через восемь минут самолеты улетели. Люди стали выбираться из-под завалов.

Это был первый налёт, но далеко не последний.

Мы с Крис внимательно следили за теми новостями и радовались каждой новой жертве в её родном городе. Крис доставляло удовольствие видеть на дрянных съемках, как разругается город её детства.

Она испытывала удовольствие родственное оргазму, когда увидела расплавившуюся до лужи, а потом застывшую аккуратным металлическим зеркалом ограду мариупольской набережной.

Ей нравились расплавившиеся стёкла витрин, прострелянные ракетами и снарядами насквозь обручающиеся панельные дома, толпы орущих от ужаса жителей, мертвые дети…

Всё это вызывало у неё невиданную радость. Ведь погибал город. Её родной город. Город, с которым было связано так много не самых приятных воспоминаний.

Для неё Мариуполь навеки останется городом мещан, обывателей, которым хотелось в Европу. Не потому, что там права и свободы, – а потому, что Европа для них – это жить и жрать, не думая о других. В её глазах они предали великие идеалы Русской весны, подчинились фашистам, вместо Европы получили нищету и американскую оккупацию, но так и не признали своих ошибок, так и не исправили их. Он остались теми же вечно ноющими мещанами, жизнь которых была полна смыслом не более, чем жизнь насекомых.

Она радовалась, что гибнут толстые ленивые дети, уже в одиннадцать лет вкусившие вкус вина и порнухи. Она радовалась, что гибли понаехавшие из своей Оклахомы тупорылые Джоны и Сэмы, годные только на то, чтобы бухать, насиловать девушек и друг друга и ныть про то, какие местные жители варвары. Она радовалась, что гибли толстые жлобы, торговавшие крепленым вином на базарах горда, – отцы тех детей и прислуга американских морпехов.

Для неё гибель родного города стала избавлением от той неизбежной травмы, которую всегда и везде наносит семья. Травма эта в конце концов необходимая, но страдающему от неё никогда не становится легче от напоминания об этом.

Вообще Крис испытывала очень сложное и очень благородное чувство.

Мы отлично пообщались.

Я подарил Сонечке книгу «Тайная война против Америки». Впоследствии эту книгу изымут при обыске, а потом вернут нам, и она станет символом нашей с Сонечке неразделённой любви.

Книга рассказывала про японских и немецких диверсантов, которые действовали в США во время Второй Мировой. Написана она была американскими журналистами по горячим следам в 1943-м, а на русском издали её ещё при Сталине в 1947 году.

Интересная книга. Тактика диверсий там описана прекрасно.

Зверевой книга понравилась. Подарок она приняла.

После небольшого обмена любезностями мы поехали на метро к ней домой. Она сразу объявила, что пустить к себе сегодня не сможет по соображениям безопасности. Для этого ей надо будет посоветоваться с другими обитателями квартиры. Мне она пока велела установить Джаббер.

Тем не менее, я хорошо сопроводил её.

Мы обсуждали оппортунизм леваков и книгу Тарасова «Революция не всерьёз». Книгу Соня читала и ценила.

После мы расстались.

 Глава тринадцатая. Леваки.

К сожалению, наше левое движение к подполью не было готово тотально. Люди у нас любили писать друг другу в ВК, слать что не нужно по обычной почте и так далее. Это был просто кошмар. На безопасность забивали все и притом тотально.

Отчасти это и было рудиментом тех самых анархических «свинцовых нулевых». Это было наследие даже не всего нашего прошлого, а прошлого антифа и анархов. Старые активисты, типа Кумарина или Кобальта (про него ещё будет), прививали молодому поколению именно эту тусовочность, наплевательское отношение к безопасности и прочее.

Им казалось, это круто.

Параллельно с этим конституировала миф о «свинцовых нулевых».

Это на самом деле было очень интересно наблюдать.

Конечно, хотелось бы, чтоб эта книга внесла некоторую ясность в политическую жизнь нашей страны конца десятых и начала двадцатых годов.

Уже сейчас я вижу, что по этому периоду историки будущего вынуждены будут судить по весьма недостоверной информации.

Увы, большинство партий оставят после себя лишь невнятные сообщения на своих сайтах и страницах в соцсетях. По ним невозможно будет понять, что реально происходило в этот период.

Жизнь в революционной среде окутана тайной. Очень многие вещи здесь не попадают ни в газеты, ни даже в мемуары. Они так и остаются глухими перешёптываниями на конспиративной встрече без телефонов где-нибудь в заброшенной промзоне или сообщениями на давно покинутом аккаунте в «Джаббере».

Возможно, эта книга хоть немного исправит ситуацию и поможет истерикам (историкам?) будущего составить хоть немного более верное представление о сегодняшних политических реалиях.

Ввиду того, что политическая обстановка накаляется, и меня могут арестовать в любой момент, я пишу эту книгу именно сейчас.

Знаю, что это небезопасно, но пишу.

К сожалению, историю левого движения в нашей стране безжалостно искажают. Искажают и сами левые, и особенно разные либералы, которые под маской правозащиты лишают левых славы. Именно так поступили с участниками дела «Сети».

Мировая практика борьбы давно выработала стратегию поведения в таких делах. Основаная линия защиты там – «то, за что вы меня судите, – не преступление, а подвиг, но попробуйте доказать, что я это совершал».

У нас же всё пошло так, как обычно у нас и идёт.

Либералы завыли, начали кричать, что ни в чём неповинных детей сажают. Вместо того, чтобы по праву объявить людей героями, – из них сделали просто испуганных жертв бездушной машины государственного правосудия.

Я не хочу, чтоб это повторилось с нами.

Ещё я не хочу, чтоб историки будущего тиражировали те мифы, которые ходят про террористическое подполье и периодически всплывают даже в серьёзных монографиях.

Вообще про терроризм (особенно левый) редко когда пишут объективно. Особенно в академических работах.

Надо хоть кому-то попробовать внести в этот вопрос ясность, развенчать старые, ещё времён Эфирова и Виктюка глупости на тему.

Придётся, видимо, этим кем-то быть мне. Другие мои товарищи (некоторые) хоть и способны подчас к написанию чего-то более-менее читабельного, за такую тему точно пока не возьмутся.

Наконец, я хочу, чтоб если нас разоблачат когда-нибудь, люди всё же знали, кто мы такие были, чего хотели, за что боролись и как. А не придумывали сказки про украинских (американских, кубинских, северокорейских) шпионов, исламистов или подрывников-провокаторов из диверсионных отделов ФСБ.

Миф о «свинцовых нулевых» стал создаваться в конце десятых, когда реальные нулевые были прочно позабыты. Приходившая молодёжь больше знала о событиях времён Маркса и Ленина, чем о том, что происходила у нас в стране лет за десять до этого. В результате этих людей можно было обрабатывать как хотелось.

Левым в России была нужна живая, действенная идеология. Идеология эта должна была стать простой, как пять копеек, привлекательной для молодёжи и при этом не отсылающей ни к советскому опыту (много негативных коннотаций), ни к опыту старых и новых левых на Западе (по той же причине).

Последнее имело важное значение: левым надо было как-то уйти от пустых споров. Споры между троцкистами и сталинистами, анархистами и коммунистами по сути неразрешимы. Следовательно, надо было просто их прекратить, взять за основу объединения нечто общее.

Этим общим выступил антифашизм.

Объективно это сплочение понадобилось только тогда, когда в левое движение на смену старым активистам нулевых, мало утруждавшим себя идеологией, пришли молодые из марксистских кружков, – более грамотные, но более идеологизированные и потому склонные к тем самым бесполезным спорам.

Также в конце десятых и начале двадцатых некоторые старые активисты (Кумарин, Макаров, Палеонтолог, Речкалов) написали и напечатали свои мемуары о том времени, много там насочиняв.

Эти мемуары, разумеется, тоже были частью политической борьбы, но по большей части внутри левого движа. Для Палеонтолога это было нужно чтобы пропиарить нацболов среди молодых, для Кумарин – чтобы удержать своё падающее влияние в левом движе, для Речкалова – чтобы облить грязью своих оппонентов и доказать молодёжи, что именно он был прав в некоторых идейных спорах десятых годов. Макарову своя книга была нужна как прелюдия к триумфальному возвращению в левый движ после шведской эмиграции.

До этого антифашизм был в целом маргинальной темой внутри левого движения. Так было на протяжении всех нулевых годов. И знаменитые теперь «уличные войны» были просто небольшой серией потасовок между правой и левой молодёжью. В целом, это не оказывало большого влияния даже на самих левых. Даже для анархистов тогда это была маргинальная тема. За неё так уцепились только после полного идейного и организационного поражения анархизма в России, – то есть после 2017-2018 годов.

Однако вернёмся к делу.

  Глава четырнадцатая. Прима.

Альбина была весёлой девушкой. При этом она была полная мразь.

Вообще, чем-то она отдаленно была похожа на Звереву: такая же изнеженная и забалованная сволочь. При этом она была лишена и талантов Сони, и её физической подготовки, и её ума, и всех тех немногочисленных добродетелей, какие у Сони были.

Альбина была некрасивая блондинка с большим носом, скошенным до предела подбородком, с широкими скулами, с ломкими волосами и персидским разрезом глаз. Она была неонацисткой и наци-феминисткой.

Одевалась она всегда нарочито неряшливо, обычно в майку и широкие как шаровары чёрные джинсы.

Родом она была из очень богатой семьи. Её отец был важный криминальный авторитет.

Она жила в роскошной квартире в охраняемом жилом комплексе.

Тем не менее, тусила она исключительно с маргиналами разного толка: в основном правого, конечно, но и левого тоже. Она таскала их к себе домой, поила водкой абсентом, накачивала наркотиками, всячески косплеила с ними богему эпохи декаданса и прочее.

Потом отцу это надоело и он подарил ей трёхкомнатную квартиру на улице Барклая.

Квартиру она обставила по свое у вкусу: в половине комнат были чёрные стены и красная мебель (в том числе красные кожаные диваны), в другой половине красные стены и чёрные кожаные диваны. По всей квартире стояли огромные, от пола до потолка, светильники с расплавленным воском. Ползвезды были наливные. Сквозь пластмассу можно было разглядеть аппликации с дельфинами и морским дном. Они ещё и подсвечивались специальными лампочками.

В этой квартире Аня без остановки бухала, торчала героином и другими наркотиками, притаскивала своих друзей-нацистов и снимала на профессиональную камеру и профессиональным светом «феминистское порно».

В основном в поджанре эрогуро.

Местами у неё получились почти настоящие снафф-видео.

С Альбиной я познакомился во время научной конференции в МГУ. Она пришла послушать доклады, а я как раз выступал. Она тогда училась на кафедре культурологии местного философского факультета.

Точнее, в университете Альбина больше тусила, чем училась. На занятиях она появлялась редко. Тем не менее, она была немного любопытна и нашла меня вполне интересным.

Потом Аня вообще бросила учёбу, и мы не общались.

Вскоре после конференции мы снова встретились с ней. Произошло это в самом конце шестнадцатого года на одной правой тусе.

В крохотный магазинчик «Листва» пыталась набиться огромная толпа народа. Большая часть не влезла и тусила на улице. В основном это были ультраправые студенты.

Так, один из них, сын бизнесмена, семья которого жила в большом коттедже за городом, рассказал мне, что к правым взглядам пришёл после того, как его родного брата посадили в СИЗО за убийство киргиза. На тот момент его брат всё ещё ждал суда.

На студенте были толстые очки и дорогое пальто на манер старой шинели с нашивками ни то добровольцев, ни то власовцев.

Среди этого правачья я и встретил Альбину.

Мы разговорились, а потом она позвала меня на Приму. Для меня это был очень важный визит.

Прима – старая штабная квартира левых и правых активистов в Москве.

Я пришёл вечером. Альбина встретила меня у метро. Мы долго пробирались через дворы. Было полно луж, шёл дождь. Наконец, пришли к старому панельному дому грязно-бежевого цвета.

Он был старый: окна потускнели, квадратные плиты, из которых складывались стены, казалось, сейчас разойдутся, и домик сложится, точно карточный.

Мы поднялись по разбитому в мелкий щебень и совсем осевшему крыльцу, дернули старую деревянную дверь с магнитным замком, поднялись.

В подъезде было тебе, пахло дешевыми сигаретами, мышиным помётом и кошачьей мочой.

Наверху нас ждала огромная железная дверь, вся обшарпанная. К ней был приклеен логотип компании «Андроид».

Мы постучали. Нам открыли дверь.

Квартира была заполнена незнакомыми мне людьми:

какие-то мальчики гламурные, суровые боны с пропитыми лицами, приятные полненькие девушки.

Я прошёл на кухню. Кухонные шкафчики все были поломанные и закопченные. Это были старые, ещё советские шкафчики, выкрашенные в темно-бирюзовый цвет обильным слоем краски. Теперь они стали от копоти скорее коричневыми. Плиты не было. Духовка использовалась как домик для рыжей кошки, которая жила здесь же.

На кухне собрались лучшие люди Примы: основательница Алиса Сойкина, бывший пресс-секретарь «Революционной пролетарской партии» Зиньковский с молодой женой, сама Альбина и ещё пара каких-то молодых людей, с которыми Аня дилетантски трепалась всё время про индийскую философию.

Сойкина только вернулась из какой-то неведомой дали. В Москву она приехала почти тайно и всего на несколько дней.

Чуть позже в комнату вошла ещё одна девушка: в ситцевом коричневом платье, точно вынутом из бабушкиного сундука, с заплетенными в косу темнорудыми волосами, с пухлыми как два яблока белыми щёчками и очень хитрыми мелкими глазами, радужки которых сперва показались мне почти совсем чёрными.

Это была Меля. Она была весьма оригинальным человеком.

Про неё, полагаю, стоит рассказать подробнее.

Когда мы познакомились, ей было чуть больше двадцати лет. Но мы начнём знакомство с этим человеком с самого начала.

      Глава пятнадцатая. Хочу много есть!

– я не хочу спать! – кричала на всю разваливающуюся пятиэтажку двенадцатилетняя Меля. – Я хочу много есть!

– Нет, ты пойдёшь спать, – мягко, но неумолимо в который раз повторял отец. – Завтра тебе надо в школу.

– Нет! – топнула обутой в балетку ножкой девочка. – Я хочу много есть!

– Будешь много есть – потолстеешь, – всё так же мягко сказал отец.

Это был крепкий мужчина лет сорока. Ростом он был где-то метр восемьдесят. С волевым подбородком, с большим римским носом, с пронзительными, глубоко утопленными голубыми глазами и широкими скулами. У него были короткие пегие волосы с серебряным отливом. Он был жилист, но не худ. На нём была колется поверх сорочки белая рубашка с закатанными почти до локтей рукавами и чёрные брюки. Он стоял на полу в одних носках и поэтому смотрелся немного неуверенно.

Хотя мужчина и был почти чистокровным славянином, испорченным лишь некоторой примесью венгерской крови, – внешним видом он походил скорее на англосакса. Надел бы он ковбойскую шляпу, сошёл бы за американского детектива из дрянного чёрно-белого фильма пятидесятых.

Как ни странно, это был очень мягкий человек. Рохля.

Дочь его, наоборот, была очень волевой манипулятивной девочкой.

Среднего для своих двенадцати лет роста, это была весьма худая, но с довольно пухлыми щеками девочка. У неё были хищные карие глаза, всегда улыбающиеся, но при этом недобро глядящие как будто исподлобья на этот мир. Они всегда смотрели чуть вверх, будто рядом вечно стоял кто-то высокий, которому надо было смотреть в лицо. Иначе он мог убить.

На Мелании было тёмное, ни то коричневое, ни то тёмно-зелёное платьице, истоптанные балетки из облезлого кожзама (некогда они были белые, но теперь кобзам облупился, и они стали мышино-серыми), плотные чёрные колготки и чёрная блузка. Эбонитовые волосы аккуратно ложились на белоснежную кожу. Причёска была уложена в аккуратное каре с эмо-чёлкой.

Что характерно, эмо девочка не была.

– Я хочу много есть! – громко и настойчиво повторила вновь Меля, чуть придвигаясь к своему отцу. – Тебе непонятно?! Я хочу много есть!

– Ты съела три шаурмы, две курицы гриль, четыре тарелки плова, две миски оливье, пять шампуров шашлыка, две пиццы пепперони, целый киевский торт, четыре плитки шоколада и семьсот грамм мармеладных мишек, выпила четыре литра газировки и двадцать одну чашку чая! И ты хочешь продолжения банкета! – вскричал поражённый отец.

Голос его был неподходяще высок для такого солидного мужчины. Он немного хрипел.

– Да! – произнесла Меля, широко открывая рот и обнажая свои маленькие желтоватые зубки. – Я хочу много есть!

– Будешь есть завтра! – раздражённо и коротко сказал отец, стараясь не смотреть дочери в глаза. – А сейчас – спать!

Меля молча повернулась и пошла в ванную.

Ванная комната была старая-престарая. Такая же, как и весь дом. Как и вся квартира.

Это была старая панельная пятиэтажка, которая едва пережила реновацию. Тогда жильцы массово поднялись на борьбу с этой заразив и победили.