Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

После этих слов Соня ещё раз врезала менту. На этот раз она ему заехала в челюсть.

Полицай никак не отреагировал. Казалось, он сдох.

– Ублюдок! – громко выругалась Соня, стукнув мента по голове.

Полицай никак не отреагировал.

– Сдох, небось, сволочь! – радостно воскликнула Барнаш. – Сдох, ну и славно!

Соня отошла от полицейского, подошла ко мне и снова взяла меня за руку. Мы продолжили путь.

Через некоторое время мы уже стояли возле станции метро «Молодёжная».

Наступило время прощаться.

Я обнял Соню и посмотрел ей прямо в глаза.

Она смотрела на меня своим грустным, скучающим и очень сентиментальным взглядом.

Яркие отблески неоновых огней падали на её мраморно-бледную кожу её идеально ровного круглого личика, отражались в больших водянистых глазах.

За её спиной устремлялась в небо холодная, повергавшая своим видом в мрачный трепет, будто глумившаяся над безгранично малым по сравнению с ней человеком безжизненная громада нового многоэтажного дома. За этой глыбой тянулись мрачные пятиэтажные дома, погружённые в непроглядную темень дворы.

– Ну, я пошёл, – сказал я.

– Ты такой хороший, Марат, – как бы невзначай ответила Соня. – Иди!

Я зашёл в метро, спустился на платформу, дождался поезда и поехал домой.

Дом, в котором жила когда-то Соня Барнаш, навсегда запал мне в душу.

Это место произвело на меня такое впечатление, что я потом много раз хотел вернуться туда. Снова войти в абсолютно тёмный подъезд, вдохнуть живущий в этих стенах странный, то такой притягивающий, такой манящий аромат смерти, подняться по захламлённой лестнице, открыть обитую кожзамом дверь, ступить на шершавые скрипучие половицы, пройти в спальню, плюхнуться на перину, а после заняться на этой самой перине безумным сексом. Да, заняться сексом с самой красивой девушкой из тех, что мне когда-либо доводилось видеть, – Соней Барнаш.

Увы, сделать этого мне уже никогда не удастся. И вам, дорогой читатель, тоже.

И в этом, как ни странно, тоже виноват Собянин!

Дело в том, что того дома, где жила когда со своей матерью Соня Барнаш, – больше нет. Летом 2016-го его снесли вместе с ещё тремя десятками других расположенных по соседству с ним домов. На месте снесённых хрущёвок был воздвигнут новый жилой квартал для богатеньких.

Вот так!

Впоследствии по школе поползли слухи, что Соня будто бы пострадала от собянинской программы реновации.

Это, конечно, красивая легенда, но действительности она не соответствует.

На самом деле всё было куда прозаичнее. Программа реновации там была не при чём (она вообще стартовала только в семнадцатом году). Дом снесли просто так.

Правда, самой Барнаш от этого было не легче.

Государство, как известно, при сносе дома обязано выдать потерявшим имущество хозяевам квартир новое жильё.

Новое жильё выдали.

Это была квартира такой же площади в построенной за несколько месяцев с нарушениями всех мыслимых и немыслимых строительных стандартов новостройке.

В здании были постоянные перебои со светом, вызванные низким качеством электропроводки. Батареи зимой не нагревались, водопроводные трубы текли, штукатурка с потолка обваливалась, в окна поддувало, лифт не работал.

И да, плесени в новой квартире было даже больше, чем в старой.

Впрочем, Соня Барнаш к тому времени уже не училась в нашей школе. Информация о ней поступала дозированно, в основном через Свету Солнцеву.

Да, интересная была девушка Соня Барнаш, ничего не скажешь…

Однако вернёмся к делу.

Я ведь обещал рассказать вам про жизнь нашей школьной аристократии.

Так вот.

Соня, безусловно, была ярчайшей представительницей этой самой аристократии. Ну, или уж как минимум одной из ярчайших.

Хотя… Тут вообще спорный момент, честно говоря. Дело в том, что все эти люди были настолько яркими, настолько харизматичными, настолько непохожими друг на друга, что я даже не знаю, можно ли сказать, что кто-то один из них был круче другого.

Знаете, сравнивать ту же Соню Барнаш и, к примеру, Свету Солнцеву – это то же самое, что сравнивать Пушкина и Гёте. Обе названные девушки одинаково круты. Так же как и два поэта одинаково великолепны. Выяснять, кто из них круче, – пустое дело.

Я хотел бы сказать, что Соня была не совсем типичной представительницей своего круга.

К сожалению, так я сказать не могу. Если скажу так, значит солгу читателям. А этого мне делать не хочется.

Как я уже говорил, наша школьная элита состояла из людей очень интересных людей. И все эти люди были очень разными. Очень.

На первый взгляд между этими людьми вообще не было ничего общего. Но это только на первый взгляд.

На самом деле общих черт было предостаточно. Просто жто бвли такие черты, которые сходу не всегда заметишь. О них я подробнее расскажу позже.

Если в чём-то эти люди между собой и отличались, так это в мелочах. Правда, мелочи эти-то как раз и бросались в глаза в первую очередь.

Ну так вот.

Соня, конечно, отличалась от многих наших доморощенных аристократов.

Однако же отличия эти не были слишком серьёзны. В сущности, их было всего два.

Во-первых, далеко не все представители нашей школьной элиты были настолько отмороженными как Соня.

Разумеется, в этих кругах вращалось немало психопатов. Собственно, одни психопаты там и вращались. Но такая маньячка как Соня выделялась даже на их фоне.

Во-вторых, не все наши аристократы жили в таких чудовищных притонах, как сонина квартира.

На этом, собственно, отличия заканчивались.

Так, про это сказал.

Теперь оставим на некоторое время Соню Барнаш. К ней мы ещё вернёмся.

Пока же уделим немного внимания и другим представителям нашей школьной элиты. А начнём мы, пожалуй, с Тони Боженко.

Вот уж кто у нас как сыр в масле катался!

Тоня очень хорошо жила.

Вот об этом мы сейчас и поговорим!

До сих пор, честно говоря, не могу забыть того дня, когда впервые побывал в тонином доме.

Это был февраль четырнадцатого года. День точно не помню. Помню только, что было много снега.

Всю предшествовавшую тому дню ночь в городе шёл снег.

Рано утром я вышел из дома. На улице стояли предрассветные сумерки. Небо было было затянуто густыми светло-фиолетовыми облаками. Они были очень густыми и напоминали переливающиеся в холодном свете южного сияния заснеженные хребты далёких антарктических гор. Плывущие по небу облака казались поднимающимися из-за горизонта горами. И это горы были заметно выше Гималаев.

В небе неспешно парили крупные хлопья белого пушистого снега. Снежинки оседали на ветвях деревьев, толстым покровом ложились на крыши автомобилей, заметали дорогу. Всё кругом было белым-бело.

Я шёл в школу по узкой заснеженной тропинке, кое-как протоптанной ранними пешеходам. Идти было тяжело. Снег был прямят слабо. Ботинки постоянно в нём увязали.

Злобно матерясь себе под нос, владельцы автомобилей усердно работали щётками. Люди старательно очищали своих железных коней от нападавшего за ночь снега.

Я пришёл в школу. Переоделся, пошёл на урок.

Сумерки постепенно рассеялись. Из светло-фиолетового небо стало сначала белёсым, а потом и кипенно-белым.

Снег продолжал идти. Белый ковёр быстро покрывал собой школьный двор, заваливал пешеходные тропы.

Два дворника со снегоуборочными лопатами изо всех сил пытались разгрести заваленные сугробами дорожки. Им это не удавалось.

Пока эти двое заканчивали с одним участком дороги и переходили к следующему, – тот, что уже был очищен, тут же заметало снова. Тогда они вздыхали, возвращались назад и по второму разу чистили один и тот же кусок тропы. Это был воистину сизифов труд.

Второй урок закончился.

Точно помню, это была математика. Занятие проходило на третьем этаже, в тридцать шестом кабинете.

Протискиваясь между тесно расставленными партами и навьюченными тяжеленными рюкзаками неуклюжими одноклассниками, я неспешно выполз в коридор.

Следующим уроком у нас в расписании значилась литература.

Я небрежно швырнул портфель на пол прямо возле дверей кабинета Снежаны Владимировны и как ни в чём не бывало пошёл по коридору.

Стояла большая перемена. Времени было достаточно, и мне хотелось немного размять ноги.

Я прошёл весь коридор до конца. Заглянул в сортир.

В сортире на третьем этаже во время перемен часто собирались гламурные мальчики с гомосексуальными наклонностями. Собирались они там, разумеется, не просто так.

Эти парни постоянно занимались анальным сексом в туалетных кабинках.

Но если бы только это!

Они ведь не просто занимались там сексом! Они собирались возле висевшего над умывальником зеркала. Там они раздевались друг перед другом, а затем начинали друг друга лапать. Некоторые из них усаживались на подоконник, спускали штаны и нижнее бельё, а затем напоказ мастурбировали перед своими товарищами.

И да, разумеется, все свои действия эти товарищи громко комментировали вслух. Притом комментировали иногда в таких выражениях…

Короче, такие выражения даже я здесь приводить не осмелюсь.

У этой публики правилом хорошего тона было страшно орать в тот момент, когда заканчиваешь публичную мастурбацию.

С этим, кстати, был связан один забавный случай.

Вот, помню, сидим мы как-то на уроке русского языка.

Точнее, по расписанию-то уже перемена, но нас Снежана Владимира у себя задержала и не отпускает.

Так вот, диктует Снежка задание нам на дом, диктует себе задание… И тут раздается громкий, на всю школу, пронзительный крик: «Я-я-я конча-а-аю-ю-ю!».

Мы все многозначительно переглядываемся. Училка отрывает глаза от учебника, так же многозначительно смотрит на нас, а потом и говорит эдаким успокаивающе-равнодушным тоном: «Не обращайте внимания! Это крысы под полом пищат!».

Естественно, в классе тут же поднялась волна дикого хохота.

Хорошая была волна. В окнах тогда стёкла задрожали.

Да, весёлые парни собирались в том сортире...

Вместе с ними я провёл немало времени. И время это я провёл отлично.

С такими-то товарищами заскучать было просто невозможно. Хорошие были ребята.

Помню, было время, когда я почти каждый день заходил к ним в сортир.

Вальяжно открывал дверь, строил томный пресыщенный взгляд, после чего неспешно вплывал в комнату. Я оглядывал раздетых и полураздетых мальчишек, здоровался со всеми, спрашивал про их жизнь. Я отвешивал парням щедрые комплименты, хищно тискал их за отъеденные на чипсах и шоколадках бока.

Мальчики картинно и приторно закатывали глаза от удовольствия, благодарили меня безо всякой меры и лезли ко мне целоваться. Затем кто-то из них начинал аккуратно расстёгивать пуговицы на моей рубашке, стаскивать с меня сорочку, а затем и штаны.

Я выбирал себе какого-нибудь паренька поприличнее, крепко прижимал его к себе, размашисто и грубо лапал, говорил пошлости, а затем уводил в дальнюю кабинку и там делал с ним всё, что хотел.

Впрочем, хотел я не так уж многого.

Да, вот такая вот публика собиралась в мужском туалете на третьем этаже.

В наших школьных туалетах вообще постоянно собирался народ.

И кстати, должен вам сказать: те ребята, что набивались в сортир на третьем этаже, – это ещё публика приличная.

Совсем другой контингент собирался в мужском туалете на четвёртом этаже. Там постоянно тусовались наши местные нарики, те самые объебосы.

Помню, зашёл я как-то в этот сортир.

Как зашёл, так сразу чуть не сдох от удушья. Всё помещение было затянуто густыми клубами табачного и анашного дыма. Накурено было – хоть топор вешай. Страшно воняло растворителем, клеем «Момент», бензином и ещё какой-то гадостью.

Вся каморка была под завязку забита тощими, неопрятно одетыми юношами явно наркоманского вида. У всех измождённые лица. Кожа землистого оттенка. Щеки впалые, как у заключённых Бухенвальда. Огромные серые мешки под стеклянными глазами. Высохшие облупившиеся губы телесного, а не розового цвета.

В том сортире постоянно вертелись разные барыги. Сбывали товар.

Впрочем, тут надо сделать одно уточнение.

В 737-й школе каждый туалет состоял из двух каморок. В первой находился умывальник с зеркалом, а во второй – туалетные кабинки.

В школе 1497, в принципе, было то же самое. Только туалеты там были попросторнее, а потому в первой каморке помещалось сразу несколько умывальников.

Ну так вот. Наркоманы занимали только первую из двух каморок того злосчастного сортира. Они тусовались возле умывальника. На вот на унитазах сидели фашисты.

Да, второю половину этого сортира облюбовали для своих сборищ наши гитлеропоклонники.

Целыми днями они сидели там на поломанных унитазах, курили траву и спорили о том, происходят ли русские от атлантов или же от древних греков.

Школьная администрация закрывала на всё это глаза.

Оно и понятно: все эти фашисты, наркоманы и фашисты-наркоманы были, в сущности, людьми совершенно безвредными.

Пожалуй, единственная связанная с нашими арийцами проблема была в том, что эти гады довольно быстро все стены в сортире расписали своими лозунгами. И символикой тоже.

Только на этот счёт администрация иногда предъявляла им претензии.

Нехорошо, дескать. Только-только ремонт сделали. Вот будет внеплановая проверка, зайдёт в сортир проверяющий, увидит, – и что мы ему на это скажем?

Это был единственный проблемный момент во всём деле. В остальном администрацию всё устраивало.

Мужской туалет на втором этаже тоже никогда не пустовал. Там постоянно околачивались мелкие воры, собирались картёжники, пьяницы, прогульщики и просто любители потрепаться ни о чём.

Атмосфера там, надо сказать, была довольно целомудренной.

Ну, по сравнению с атмосферой в других сортирах, конечно.

Мальчишки постоянно резались в карты.

Роль карточного стола исполнял тогда низенький белый подоконник, страшно узкий и неудобный. Вокруг него постоянно толпился народ.

В карты в основном играла малышня. Большинству игроков было лет по десять-двенадцать. Встречались и девятилетние, и даже восьмилетки.

А вот людей старше двенадцати я там видел лишь дважды. Один раз я там повстречал тринадцатилетнего шкета, в другой – четырнадцатилетнего подростка. Но вообще старшие у нас не очень-то любили карточную игру.

А вот малышня постоянно забавлялась игрой в карты.

И в кости тоже, кстати. Их бросали на том же самом подоконнике, где раскладывались карты.

Играли ребята страстно.

Играли в основном на всякую мелочь.

Как я уже говорил, в туалете постоянно тусовались мелкие воры.

В основном это были шкеты лет десяти-двенадцати. Особенно мне запомнился один из них.

В первый раз я его повстречал весной четырнадцатого.

Я как раз стоял возле того самого туалета на втором этаже. Разговаривал с одним товарищем.

И тут вижу: открывается дверь с лестницы и на этаж входит этот самый шкет. Я на него сразу внимание обратил!

Одет он был неброско: когда-то белые, но теперь посеревшие от старости массивные кроссовки на чёрный носок, мешковатые спортштаны чёрного цвета с двумя болтающимися при ходьбе хлястиками спереди, оранжево-алая как советский стяг футболка, съехавшая набок тёмно-зелёная бейсболка с толстым изогнутым козырьком.

Лицо у него было круглое, как блин, и плоское, как тарелка. Очень пухлые щеки. Вот реально со спины видны. Глазки мелкие, бегающие. По лицу быстрыми, едва уловимыми па взгляд молниями проскальзывали нервные тики. Рот был маленький, почти незаметный. Так, щель в полу, а не рот. Губы тонкие и бесцветные.

Кожа на лице имела нездоровый желтоватый оттенок. Такой обычно бывает у рано начавших курить мальчиков.

Роста паренёк был небольшого. Метр тридцать пять, не больше. По телосложению – слабак. Дрищ, как у нас говорили. Хлюпик.

Ручонки у него были тонкие, как две плети, и вялые, как две дохлые рыбины. Его хилые, никогда не знавшие гантелей и отжиманий трицепсы к тому времени уже плотно обросли весело колыхавшимся при ходьбе нежным жирком.

Под майкой проступал небольшой животик.

У этого парня жир накапливался внизу живота. Пузико поэтому хоть и было невелико, всё равно выглядело обвислым.

Когда мальчишка подошёл немного ближе, я смог разглядеть его задницу. Она была относительно небольшой, но при этом отличалась удивительно правильной круглой формой. Хорошая была задница.

Походка у парня была наглая, размашистая и при этом какая-то нервная.

Короче, по всем признакам было видно, что он ворюга.

Парень зашёл в туалет и сражу же заговорил там с одним своим товарищем. Даже дверь за собой не закрыл.

Манера разговора у этого товарища была специфическая. Он постоянно ошибался, заикался и шепелявил. Глаза у него постоянно бегали по сторонам. Когда мы говорили в помещении, мне казалось, он высматривает что-то в углах комнаты. В лицо собеседнику он не смотрел никогда.

А ещё шкет много матерился. Вот прямо двух слов без мата связать не мог, падла.

– Калосе, ну эт… – начинал он рассказывать о своей новой краже и тотчас запинался, впадал в ступор, думал о чём-то, а затем продолжал. – Блядь, сука, как ехо там, нахуй… Сука, бля!.. Калосе, иду я в ма-а-ака-а-си-ин… И-и-иду, блять, захозу, нахуй, кассил видит меня, пидолас, блядь, смотлит, сука… – тут он опять запинается, но на сей раз довольно быстро вновь ухватывает нить рассказа. – Ка-а-ак су-у-ука-а-а, блядь, смотлит! – внезапно вскрикивает мальчик, выкатывая глаза так, что можно подумать, будто у него болезнь Боткина. – Иду я, блядь, по колидолу мезду стеллазами. Иду, блядь, сука, иду… – новая пауза. – Кетсюп визу, сука, блядь, – на сей раз заговорщическим тоном говорит мальчишка, хитро потирая свои мокренькие ладошки. – Хватаю нахуй кетсюп аккуратненько так и за пазуху в калман его себе кладу нахуй, блядь. У-у-уф, к выходу иду нахуй, и тут плодавец на меня так смотлит, как сокол, блядь, блядский нахуй, а я как нахуй испухался, блядь, да как побежал, нахуй, сука, и кетсюп у меня в станах нахуй трясётся. Во со мной сто нахуй сёдня приклюсилось, блядь, нахуй! А кетсюп я тот назуй выкинул, блядь, в помойку, блядь, нахуй, потому что он нахуй плослоченный был, блядь, нахуй!

– Забавная история, – снисходительно произнёс я, заглядывая в сортир через дверной проём.

– А-а-а то-о-о ка-а-ак зе-е-е на-а-ахуй интеле-е-есная! – громко прошипел мальчик, всплеснув руками. – Плодавец, блядь, сука, нахуй, блядь, ёбаная! Пидолас, блядь, в лот ёбаный нахуй!

Так этот парень разговаривал всегда.

Учился он плохо. Занятия часто прогуливал. Вообще в школу он ходить не любил.

Гораздо больше ему нравилось слоняться по рынкам и вокзалам, торговым центрам и бутикам. Там он воровал.

Тащил этот парнишка всё, до чего мог дотянуться и что мог унести. Он мог утащить чужой багаж с вокзала, вынести пятьдесят плиток шоколада из какого-нибудь супермаркета, похитить свежую рыбину с прилавка зазевавшегося базарного торговца. И да, конечно, при каждом удобном случае он лазил по чужим карманам и сумкам в поисках заветного бабла.

И знаете, этот товарищ мог бы очень хорошо жить, если бы всё наворованное оставлял себе.

Но не судьба!

Шкет был тониным рабом. Ходил он тогда в третьей категории. Там он, собственно, и остался навсегда. Выше не поднялся.

А не поднялся вот почему.

Здоровье своё парень не щадил.

Когда мы с ним познакомились, ему было всего десять лет от роду, а он уже курил по две пачки «Беломора» в день, много пил, прочно сидел на винте и часто жрал бутират. Разумеется, на его здоровье это не могло не сказаться.

Впрочем, умер он вовсе не от передоза и не от рака лёгких.

Смерть его была сущим курьёзом.

В июля пятнадцатого года шкет пошёл со своими друзьями на Москва-реку. Искупаться ребятам захотелось.

Друзья эти все сплошь были закоренелые ворюги. Такие же, как и он сам.

Короче, пришла вся ватага на пляж. Пляж был дикий, необустроенный. Из посторонних никого там не было.

Мальчишки расположились на песке. Достали водку, достали наркоту. Принялись бухать и дуть, что было мочи. Напились как следует, обдолбались по самое не балуйся. Полезли в реку купаться.

Короче, утонул тот мальчишка в реке.

На его похороны собралась туча народа. Были там и Тоня Боженко с Юлькой Аввакумовой.

Аввакумова мне рассказывала вот что. Когда гроб уже опустили в могилу и начали эту самую могилу землёй засыпать, всё время молчавшая до того Тоня пустила скупую слезу и со сдержанной горечью в голосе важно изрекла: «Он мог бы стать настоящим вором!».

Кстати, матушка у парня была очень приличной женщиной.

Я прекрасно её запомнил. Слегка упитанная блондинка тридцати лет с очень добрыми, по-детски наивными зелёными глазами.

Говорят, она никогда не надевала штаны. Всегда ходила в длинных юбках.

Охотно верю. Я её, во всяком случае, в брюках или джинсах не видел ни разу.

На голове она всегда носила косынку.

Знаете, такие косынки женщины обычно надевают когда идут в церковь.

Косынку она носила не просто так. Эта женщина взаправду посещала церковь чуть ли не каждый день. Говорила, молится за грехи. Не только за свои, но и за чужие.

Добрая была женщина. Всем помогала. В благотворительных акциях участвовала постоянно.

А ещё она часто пекла пирожные, приносила их в школу и раздавала нашим ребятам. Просто так, даром.

Добрая была женщина. У нас её все любили.

Человеком она была очень мягким. Сыну своему ничего не запрещала. Ко всему прочему она была матерью-одиночкой. Много работала. С воспитанием собственного ребёнка она явно не справлялась.

И мальчика воспитала Тоня.

Ну, а уж к чему такое воспитание привело, – это вы уже знаете.

После смерти сына мать долго горевала. Года два не снимала траур.

Но потом как-то приободрилась, вышла замуж во второй раз, снова родила мальчика. Сейчас он уже пошёл в детский сад при нашей школе. Мать его снова печёт пирожные и приносит к нам в школу. На радость новым поколениям протоновцев.

Такие пироги.

Однако вернёмся к делу.

Мелкие воры вроде того парня постоянно приносили в сортир небольшие суммы денег и всякую жратву. Всё это становилось предметом азартной игры.

Играли на деньги, на шоколадки, на чипсы. Ставки, как правило, были невысоки.

Но тут дело такое. Играешь себе, играешь, ставки приличные, вроде.

Вот проиграл ты пятьдесят рублей.

«Ничего, – говоришь, – завтра отдам!».

Опять играешь. Опять пятьдесят рублей проиграл. И так двенадцать раз за день.

Потом на следующий день в сортир приходишь. Опять играешь.

– А деньги? – тебя спрашивают.

– Завтра отдам! – отвечаешь.

Опять играешь весь день. И проигрываешь, вроде, всякий раз немного: то по сто рублей, то по пятьдесят. Да только вот к концу дня уже тысяча набирается, а то и две или три.

И так ты каждый день ходишь в сортир, играешь, а долг всё растёт.

И вот, наконец, приходишь ты однажды в туалет поиграть, а там тебя твои компаньоны встречают злые-презлые. Подходят к тебе, значит, и говорят: должен ты нам, братюня, сто тысяч рублей.

И хорошо ещё, ежели сто тысяч. А то ведь бывает, что человек должен и двести, и триста.

И вот завести тогда человек за голову и говорит: «Боже, как же я этот долг-то верну, а?!».

Горюет он, думает, а затем идёт к Тоне Боженко да и занимает у неё денег, чтоб карточный долг отдать. И становится человек рабом.

И ведь происходит всё это очень быстро. В этом туалете такие шулера вертелись, что у них и сам чёрт бы не выиграл.

А ведь некоторые товарищи втягивались в игру по-крупному.

Они так же как и все начинали с мелких ставок: играли на сторублёвки да на шоколадки. Но со временем азарт от подобной игры пропадал. Игра становилась рутиной. Сердце остывало и больше не трепыхалось от волнения. Азарт пропадал. Игра делалась скучной.

Для того, чтоб вернуть азарт, эти ребята начинали поднимать ставки.

И вот они уже играли на собственные шмотки, на телефоны, на компьютеры, на прочую дребедень. Они играли и проигрывали. И продолжали играть.

Рано или поздно наставал черёд семейной собственности, и тогда они проигрывали мамины украшения, отцовский автомобиль, мебель из собственной квартиры, а затем и саму эту квартиру.

Те, кто выигрывал, правда, частенько оказывались в затруднительном положении: машину или квартиру ты вроде бы выиграл, а вот забрать свой выигрыш как будто не можешь.

Но и здесь находились лазейки.

Вот проиграл, допустим, кто-то родительскую квартиру. Отдать её сейчас он не может. Поэтому уплата долга переносится до того времени, пока квартира не перейдёт в собственность должника.

Дескать, когда родители скончаются, а парень вырастет, – тогда и вернёт старый долг. Ну, а до тех пор пусть живёт на своей жилплощади.

С автомобилями было сложнее. Сам помню, как один товарищ из трушнической параллели продул в карты автомобиль своего отца.

Это был старый Жигуль, модель ВАЗ-2104.

Автомобиль выиграл Ден Крыса.

Сначала Денис сказал, что машина ему, дескать, сейчас не нужна. Пускай твой отец катается пока на ней в своё удовольствие, а мне как понадобится, ты мне машинку и подкатишь.

Через полгода машина Крысе понадобилась. Притом срочно и на неограниченное время.

И что бы вы думали?

Несчастный должник был вынужден угнать машину собственного отца.

Притом он ведь не просто её угнал!

Он отогнал эту колымагу в дальнее Подмосковье и спрятал её на какой-то заброшенной стройке.

Затем парень начал искать похожий автомобиль.

Поиски увенчались успехом. Где-то через месяц он отыскал в одной подмосковной деревне Жигуль такой же точно модели. Вышедшую из строя машину бывший хозяин бросил прямо на обочине просёлочной дороги.

Глубокой ночью задолжавший шкет подобрался к брошенному автомобилю и тихо свинтил с него номера.

Правда, была здесь одна проблема. Та машина, с которой парень отвинтил номерные знаки, была бирюзовой. А вот угнанный у родного отца автомобиль был цвета фиолетового.

Ну, что уж тут делать, – пришлось угнанную машину перекрасить.

Когда краска высохла, мальчишка прицепил на отцовский Жигуль новые номера.

Затем парень опять сел за руль и перегнал машину в другой район Подмосковья. Там посреди леса стоял старый, воздвигнутый ещё при советской власти деревянный гараж. Туда он и поставил проигранную им колымагу.

С тех пор Крыса регулярно на этой машинке катается. Когда ему надо куда-то съездить, он садится на электричку, едет в дальнее Подмосковье, идёт в лес, выкатывает машину из гаража и едет куда ему захочется.

Правда, по большим шоссейным дорогам Крыса на этой машине ездить не любит. Да и в городскую местность старается особо не заезжать. Мало ли что, машина-то краденная. Да и водительских прав у Дена до сих пор нет.

Так что катается Дениска на этой машине в основном по просёлочным дорогам. По деревням, гад, ездит.

Дела там, говорит, у него там какие-то имеются. Вся школа, честно сказать, гадала в своё время, какие это такие у него там дела. Что только ни думали. Одни говорили, что разбойничает на дорогах парень, другие – что наркоту оптом возит. Некоторые и вовсе поговаривали, что где-то в провинции у него есть любовница и незаконнорождённый ребёнок. Возможно, что и не один.

Как бы то ни было, точно мы этого не знаем.

Но факт остаётся фактом: вот уже несколько лет Крыса регулярно куда-то на этой машине ездит. Обычно он жто делает на выходных. Чаще всего между поездками проходит от двух недель до двух месяцев. Иногда выезды случаются чаще.

А вот в девятнадцатом году Крыса целых шесть месяцев никуда не ездил. Скатался пару раз в начале года, а потом ещё в марте месяце, и всё, – в следующий раз только в октябре поехал.

Сейчас опять, вроде, в график вошёл. Каждые две недели машину из гаража выкатывает.

Может, и узнаем мы когда-нибудь, куда он всё-таки на этой машине ездит.

Ох, надеюсь, узнаем когда-нибудь…

Кстати, тот парень, который сначала проиграл, а затем угнал отцовскую машину, в конечном итоге рассказал своему папе про то, куда делась с таким трудом выкупленная колымага. Отец, как говорят, не расстроился. В полицию, во всяком случае, о пропаже заявлять не стал. Угнали, дескать, машину, и ладно. Зато карточный долг погасили.

Тогда всё закончилось хорошо. Но так бывало далеко не всегда.

В том школьном сортире подчас собирались очень азартные люди. Когда проигрывать уже было нечего, они ставили на карту собственную жизнь. И проигрывали её, разумеется.

А тот, кто проигрывал свою жизнь, становился рабом того человека, которому он эту жизнь проиграл. Правда, чаще всего оказывалось, что тот, кому парень проиграл свою жизнь, тоже кому-то должен. Ну, а уж этот кто-то в свою очередь должен был Тоне.

Так и получалось, что несчастный становился рабом Тони Боженко в уплату чужого долга.

Впрочем, проиграть свою жизнь – это ещё не самое страшное.

Один парень как-то родную мать проиграл.

Правда, тот человек, которому он её проиграл, всё равно остался неудовлетворённым, поскольку забрать собственный выигрыш так и не смог, несмотря на все старания.

Изрядно намаявшись с таким выигрышем, он покумекал немного да и решил сбагрить ненужную вещь Тоне Боженко. В её-то большом хозяйстве любая дрянь сгодится!

Короче, продал он чужую мать за бутылку рома. Антонина заплатила ему с радостью и почти не торгуясь.

Впрочем, это уже из области курьёзных происшествий.

Так-то в туалете в основном на шоколадки играли.

Но вообще у нас в школе случалось всякое.

Помимо картёжников в том сортире собирались ещё пьяницы, прогульщики и просто любители поболтать. Эти-то вообще ничего плохого не делали.

Пьяницы использовали сортир для того, чтобы нажраться. Как правило это были шкеты лет двенадцати-четырнадцати. Иногда попадались одиннадцатилетние.

Помню, как эти товарищи целой толпой деловито заходили в сортир. Без лишних задержек они сразу проходили в самую его глубину, рассаживались на унитазах, доставали из рюкзаков водку и начинали её глушить. Очень скоро они отрубались и после этого долго ещё могли дрыхнуть. При этом они разваливались на толчках в самых экстравагантных позах.

Прогульщики пережидали в туалете особо ненавидимые ими уроки. Больше половины из них спасалось в сортире от физкультуры.

Я могу понять этих людей.

Почти все, кто у нас прогуливал физкультуру, были учениками уже известного вам физрука Москоленко.

А он реально драл с нашего брата три шкуры!

Многие наши мальчишки выдержать такого не могли, а потому прятались от уроков физкультуры в туалете.

Обычно эти товарищи изнывали там от скуки. Чтобы хоть как-то развечть тоску, они постоянно болтали, иногда пробовали играть в карты и периодически лезли к пьяницам с навязчивыми просьбами угостить водкой.

Большая часть этих ребят надолго в сортире не задерживалась. Переждал ненавистный урок, – побежал себе дальше. Но некоторые торчали в сортире днями напролёт. Таких, правда, были единицы.

Были ещё болтуны. Эти просто любили заглянуть на переменке в весёлый тубзик. Узнать, какие дела нынче делаются. Посудачить о школьных новостях.

С первым же звонком на урок такие товарищи незамедлительно бросались вон из сортира и со всех ног мчались к себе в класс.

Что интересно, из всех, кто тусовался в наших школьных сортирах, самыми вредными учителя считали прогульщиков.