Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)

Часть третья.

 Глава первая. Школьные дни.

Было солнечное, томительно душное позднее утро, – уже почти день. Мы лежали на белоснежных простынях и занимались сексом. Нам было нестерпимо жарко.

От праведного любовного труда все простыни были как вымоченные в реке. Они пахли стиральным порошком и кисло-сладким девичьим потом.

Комната утопала в приятном утреннем полумраке. Солнце светило ярко, но его палящие лучи падали в окна на противоположной стороне дома. Нам повезло: к нам в окно лился лишь приятный отражённый свет, проникавший во двор дома сквозь изумрудные листья клёнов и тополей.

По тенистому двору сновали жирные кошки и деловитые пасюки, так и просившиеся всем своим видом на праздничный стол.

Я поднялся. Подошёл к окну.

– Мара-а-ат, ты ско-о-оро?! – заныла Юлька, затягиваясь сигаретным дымом.

Я посмотрел на неё. Она сидела на кровати, поджав к себе ножки. Она была очень красивая. На пухлых пальцах ног блестели ярко накрашенные ноготки. На икрах играли упругие мышцы. На загорелых ляжках лоснился нежный молодой жирок. Из-под новомодной серой маечки выглядывала значительно потолстевшая за последнее время третья складочка дряблевшего на глазах животика. Ключицы постепенно скрывались за слоем жирка. Солнечный свет лился на уже вполне округлые плечи. Пухлые румяные щёки сжимались и разжимались, точно меха. В них гулял табачный дым. На Юльке были толстые квадратные очки.

Из-под одеяла вылез Денис Кутузов.

На нём были серые трусы-боксёры. Его прессик стремительно заплывал жирком. Толстые, покрытые желтоватым загаром бочка были точно желе. Крепкие, как следует накачанные мышцы ног на глазах покрывались жиром.

Денис высунул из-под одеяла копну своих выкрашенных в пепельный блонд волос. Он был похож на молодого Энди Уорхола.

– Ну, ты идёшь? – спросил Кутузов.

– Иду… – ответил я. – Иду…

Я впервые в жизни почувствовал, что мне не хочется заниматься сексом.

Вскоре после этого интерес к сексу я полностью потерял и больше и не занимался. С тех пор я целиком отдался служению Родине и Революции. В этом служении с тех пор я находил высшее наслаждение.

***

Это ужасно. Честно скажу: это просто ужас. Даже не знаю, как вам лучше об этом рассказать.

Понимаете, я скорее всего не успею по-нормальному закончить эту книгу. То есть как-нибудь я её в любом случае закончить успею, но вот так, чтоб сделать это хорошо, – нет.

Придётся поэтому торопить события.

Сначала я хотел растянуть книгу ещё на два или три тома, но теперь понимаю, что это невозможно. У меня просто не будет времени обо всём написать. Так что теперь буду писать лишь о самом главном, о самых важных событиях.

Благость, таких важных идеологических моментов, вроде посещения квартиры Сони Барнаш или тониной вечеринки, – дальше уже практически не будет. Надеюсь.

Ладно, довольно распотягивать. Перейдём к делу.

Шестой класс закончился. Началось лето. Это было обычное подростковое лето…

Боже, ну и чушь я пишу!

Ничуть это лето было не обычным. Да и не таким уж подростковым оно было.

Короче, рассказываю, как было.

Обычно я вставал в четыре или пять утра, умывался, варил себе крепкий кофе и садился читать или писать.

Кофе был очень крепкий, я вам скажу. Вы бы, наверное, не смогли такой пить. Я варил его из молотых кофейных зёрен в турке. Варил долго и хорошо. А сами зёрна были кенийские.

Отец этот кофе из командировки привёз.

Боже, до чего крепкий был кофе! Жуть просто. Зрачки от него становились точно бильярдные шары. Это было ужасно.

Я выпивал с утра обычно семь или восемь чашек такого кофе. Ничего удивительного в этом не было. Я спал тогда не более четырёх часов в сутки. Я искренне считал, что летом нужно работать, а не бездельничать. Я не мог позволить себе спать до обеда (хотя и очень хотел).

Итак, вставал я рано, пил кофе и садился работать. И работал я так… Да обычно часов до двенадцати, а иногда и до часу дня. Только тогда я садился завтракать. До этого к пище не притрагивался вовсе.

Я помню эти чудные мгновения… Нет, не еду, а то, что было до неё. Спокойные утренние часы, когда я спокойно мог заниматься своими делами, и никто меня не трогал.

Я помню, как я выходил в светлую гостиную нашей квартиры.

Окна там выходили на юг, и я мог видеть вышки Москва-Сити.

Я открывал окно и наблюдал за тем, как огромное алое Солнце медленно выкатывалось из-за горизонта, поднималось над башнями, а затем и над всем городом. Солнечный свет заливал собой мосты и железнодорожные перегоны, руины промзон и узкие тёмные улочки. Всё это было божественно.

С улицы доносился редкий грохот проезжавших неподалёку автомобилей. Проходили под окнами идущие на смену рабочие. Стучали своими кирками укладчики дорог. Тёплый летний ветер приносил с собой самые диковинные ароматы. Под окнами пели птицы, и х пение заворачивало меня, заставляло иногда надолго бросать работу, подходить к окну, раскрывать его настежь, смотреть и слушать, будто боясь упустить что-то важное. И сейчас мне кажется, что ничего важного я тогда не упустил.

Янтарный паркет в гостиной переливался всеми цветами радуги. Солнечные зайцы плясали по белоснежным стенам, по сурового вида книжным полкам могучего деревянного шкафа. Всё это было волшебно.

Я читал и писал.

Что я читал? Да всё то же, что и раньше, – Маркс, Ницше, Троцкий, Ленин, Че Гевара, Лимонов и всё в таком духе. Не только классику, но и что-то более специализированное, более редкое. Время, когда я читал только классику, тогда давно уже миновало.

Знаете, у группы «Ляпис Трубецкой» есть такая песня – «Двенадцать обезьян». Она очень хорошо передаёт ту атмосферу, в которой я провёл лето четырнадцатого года. Да, ангелы играли на трубе. И торжественно звучали мажорные лады. Я верил в независимый Тибет и латинский коммунизм.

Тогда я ещё не знал, что за это на меня заведуют уголовное дело…

Потом наступал день. В двенадцать часов я садился завтракать. Еле что-то лёгкое, а потом шёл гулять. Чаще всего в Филёвский парк, на набережную. С собой я обычно брал какую-нибудь хорошую книгу. Приходил на набережную, садился в тени раскидистых плакучих ив и читал.

Да, я любил читать на природе. Я и сейчас люблю.

Позади меня журчал ручеёк. Сонные волны Москва-реки лениво бились о набережную. Неспешно проплывали по серебристой глади прогулочные кораблики. Ходили по набережной люди: забавные мужички, пенсионеры, мамы с колясками, подростки, дети… Боже, сколько их прошло мимо меня тогда!

Особенно запомнились мне пенсионеры и мужички. Многие из них одевались весьма колоритно: белые накрахмаленные рубашки с рукавами по локоть, широкополые шляпы, белые брюки, остроносые туфли. Их глаза закрывали тёмные очки, на запястьях болтались золотые часы. Некоторые из них ходили с тросточками. Эти престарелые щёголи чинно прогуливались по набережной, болтали с себе подобными обо всяком и вообще наслаждались жизнью.

Столько в них было достоинства и колорита, что мне аж завидно становилось!

Я тогда мечтал: вот состарюсь, и сам так буду ходить!

Были там и мужики на первый взгляд совершенно противоположного склада. Эти занимались моржевание. Такие разгуливали по набережной в одних только плавках и шлёпанцах. Они и зимой так делали.

Это были сильные здоровые мужики. Они тягали штанги возле своего домика. Этот самый домик фактически представлял собой гараж на берегу реки. Там собирались моржи.

Так вот, самое интересно тут было то, что очень многие из тех, кто приходил сюда в белых брюках, туфлях и рубашках, – шли потом в этот самый гараж, раздевались и шли купаться.

Многие из них занимались моржеванием.

Ещё мне подростки запомнились. Боже, сколько красивых молодых людей я видел тем летом! И не только тем, но и следующим тоже. И не только следующим, но и летом шестнадцатого года. И даже в семнадцатом году я продолжал смотреть на красивых юношей, купающихся в Москва-реке.

А вот потом перестал.

Вырос, наверное.

Появились важные дела – революция, организация. Мне тогда было совсем не до любовных утех.

Но в четырнадцатом году всё было иначе.

В парке я обычно тоже читал и писал. Точнее, не столько писал, сколько надиктовывать. Боже, что за время это было!

За три летних месяца 2014-го я надиктовал огромную эпопею о Смешариках. Она называлась «Герои России». Там я собрал все без исключения мои старые работы о Смешариках и объединил их. Получилось неплохо.

Сделанные тогда записи впоследствии были удалены. Позже я смог их восстановить. Думаю, я когда-нибудь выложу их в Интернет. Пусть люди посмеются. Это всё и вправду было до невозможности смешно.

Но вернёмся к мальчикам. До сих пор не могу забыть тех молодых людей, которых я встречал на набережной. С большинством из них мы были одногодки. Кто-то был чуть старше меня, кто-то чуть младше.

Подростки были замечательные. Были там спортивные ребята. Они все были высокие, стройные, с сильными накачанными икрами, с кубиками пресса на животе, с крепкими и упругими бицепсами. Их загорелые тела особенно красиво смотрелись на фоне природы.

Эти парни были прекрасны.

Вот смотрел я на них и вспоминал одну старую американскую песенку восьмидесятых:

All our boys

Smokes as one…

У нас в школе многие любили эту песню.

Я ещё тогда заметил: если красивый мальчишка демонстративно пьёт, курит и употребляет наркотики, – он от этого кажется ещё более красивым. Разумеется, ровно до тех пор, пока нездоровый образ жизни не разрушит его красоту.

Знаете, выскажу нетривиальную для современной педагогики мысль.

Возможно, молодому человеку гораздо лучше курить, бухать, дуть анашу, заниматься сексом, драться на улицах, ходить на политические мероприятия и регулярно попадать в кутузку, чем повторять неправильные глаголы английского языка и ходить к репетиторам.

Не знаю, как для вас, но лично для меня это совершенно очевидно.

Лето проходило прекрасно. Я много читал и много предавался разврату. Не только и не столько с девушками, сколько с красивыми молодыми людьми.

Помню, как-то мне посчастливилось поймать на набережной трёх школьников. Это было превосходно.

Самому младшему из них было девять лет, а самому старшему – тринадцать. Среднему было десять.

Ох, отличные это были ребята! Жалко, ни имён, ни телефонов их я тогда так и не спросил.

Самый старший был просто красавчик. Светло-русые волосы, короткая стрижка. Широкие скулы, постепенно превращающиеся в щёчки. Он шёл, чуть раскачиваясь в разные стороны, и с боков его свисал молодой, нагулянный тем же летом жирок. Капли речной воды алмазными крошками сверкали на его бледном теле. У него были ещё крепкие, но уже начавшие дрябнуть и покрываться жирком мышцы. Коренастое телосложение, небольшой животик.

Ему очень шли его тёмно-синие плавки.

Раньше, лет до одиннадцати, парень занимался плаванием и карате. Потом бросил, обленился, стал много времени проводить сидя за компом и пожирая горы чипсов. Раньше он подтягивался одиннадцать раз, если верить его словам.

Теперь не мог подтянуться и одного.

Своей фигурой он был вполне доволен. Пятьдесят девять кило для тринадцати лет – самое то. Он верил, что заниматься ему не нужно.

«Скоро в рост уйду, и сам собой похудею!» – самоуверенно заявлял он.

Двое других пацанов были младшеклассники. Сами они были дрищи, но при этом дрищи неспортивные. У того, которому было десять, уже начал проклёвываться дряблый животик.

Эти двое верили, что они никогда не потолстеют.

«У меня конституция такая! – самодовольно говорил десятилетка. – Я никогда не потолстею. Я могу целыми днями много месяцев жрать, и ни грамма не наберу. Гляди, какой я тощий!».

И тут он брался пухлыми ладошками за тонкие пока складочки нежного детского жира на своём животе. Он втягивал живот, и мы вместе считали ему рёбра. Да только вот как ни втягивал этот малолетка брюшко, в самом его центре, в районе пупка, всё равно был заметен шмат домашнего, наеденного на шоколадных батончиках детского сала.

Эти парни верили, что никогда не потолстеют. Жалко, я больше никогда не встретил их. Жалко, что мне так и не удалось увидеть, как время и природа поглумились над их самонадеянными иллюзиями, как они всегда глумятся над самонадеянными иллюзиями зелёных юнцов.

Но лето прошло. Началась школа.

Помню, как в самом конце августа тёплым и очень душным вечером я пробирался по руслу одного небольшого ручья. На мне были начищенные до блеска кавалерийские сапоги и синяя холщовая куртка.

Я никогда не забуду, как тогда мне в спину внезапно подул немного прохладный, но по-прежнему очень ласковый ветерок, как слетели с дерева два покрасневших листа и как их понёс вниз к Москва-реке быстрый студёный ручей. Именно тогда я впервые в жизни ощутил первое дыхание наступающей осени.

***

Осенью 2015-го я покинул 737-ю школу. Конфликт со Снежаной Владимировной сделался совершенно невыносимым для всех нас.

Во избежание лишних проблем руководство другие учителя решили нас развести по разным зданиям. Обе школьные госпожи поддержали эту их идею.

Новая школа тоже, конечно, входила в состав «Протона». Это была теперь уже немного более знаменитая, чем тогда, но по-прежнему довольно убогая школа на улице Барклая. Бывшая 1497-я.

По сравнению со школой на Новозаводской она была очень убогая.

Вся жизнь там была пронизана сонливым духом глубокой культурной провинциальности.

В принципе, там было всё то же, что и в остальном «Протоне», но градус неадеквата на Барклая был сильно пониже, чем на Новозаводской или в зданиях на пойме.

Для стороннего человека, конечно, и этого было бы много. Среднему школьнику даже вегетарианская школа на Барклая показалась бы весьма странным и страшным местом. Но мне там было откровенно скучно. Всем нам, по правде сказать, было там хоть немного да скучно.

Вот, к примеру, балы. Они проходили во всех зданиях «Протона». И в каждом здании старались вечно старались провести самый крутой бал. Тут нужен был размах.

Целью бала ведь было не только повеселиться и покрасоваться, побухать и заняться сексом, но ещё и показать превосходство своего здания над другими. Это был такой элемент престижа. На каждый бал спускали сотни тысяч, а иногда и миллионы рублей.

Но всё равно балы у нас на Барклая не шли ни в какое сравнение с балами на Новозаводской. Как ни старались наши школьные меценаты, чад кутежа там был много гуще, чем у нас.

Точно так же дела обстояли и во всех остальных вопросах общественной жизни. По сравнению с Новозаводской школа на Барклая была мелкотравчатым захолустьем.

В этом-то самом захолустье я и прожил до 2018 года.

Поначалу мне было трудно без постоянно бурлящей общественной жизни, но потом со временем привык. Со временем я всё глубже уходил в себя, начал больше читать. Очень много я тогда занимался теоретической работой. На уроках по-прежнему оттачивал ораторское мастерство.

  Глава вторая. Бесконечная борьба.

Когда на Украине начался Майдан, – наша школа вся пришла в какое-то странное оживление. Мы все мигом разделились на банды патриотов и супостатов. Если что, и то и другое – вполне себе самоназвания.

Партию супостатов немедленно возглавила Тоня Боженко.

Патриотов, что интересно, организовала вокруг себя полька Летуновская. Кому-то это может показаться странным, но нам её мотивация была ясна как божий день.

Помню, после того, как в Киеве пошли жёсткие столкновения, на плацу перед школой мы устроили большой несанкционированный митинг. Людей туда пришло больше, чем ходило на иные мероприятия белоленточников. В «Журнале патриотического школьника» писали о пяти тысячах. В реальности было меньше, около двух. Но всё равно весь школьный двор и половина улицы была запружена народом.

Я помню как мы в предрассветных сумерках шли по только выпавшему хрустящему снегу прямиком к мрачному зданию школы. С ресниц сыпались крохотные льдинки инея. Покрасневшие от мороза щёки жутко чесались.

Под одеждой мы несли свёрнутые транспаранты. В карманах лежали складные ножи, выкидухи, кастеты, куски железной арматуры.

Над нашими головами синело серовато-голубое мертвенное небо, напоминавшее цветом отрытое в старой могиле серебро. Чёрные ветви засыпанных снегом деревьев смыкались над нашими головами. Мы шли в прозрачной и гнетущей тишине к школьному зданию.

Толпа собралась очень быстро, минут за пятнадцать.

Когда нам было нужно, мы умели действовать быстро. Ещё вчера нам поступило сообщение о том, что сегодня все должны быть готовы. Всю ночь мы делали транспаранты, засыпали порох в самодельные петарды.

Сегодня ожидалось нечто особое.

Загрохотал барабан. Мы приготовились. Развернули транспаранты из бумаги и мешковины, из старых простыней.

«Фашизм не пройдёт! Нет американскому империализму!» – гласила надпись на том транспаранте, который держали мы со Светой Солнцевой.

Загорелись файера. Мы начали орать лозунги. Одна рука держит баннер, другая плотно сжимает оружие в кармане. Мы ждали самого плохого. От страха, гнетущего ожидания худшего мы страшно потели. Пот замерзал на морозе.

«Фашизм не пройдёт! Хохлов на ножи! Аламана передаёт привет Горгопотамосу!» – орали мы изо всех сил.

На трибуну, наспех собранную из деревянных ящиков от бананов (их прошлой ночью ребята натырили с рынка), поднялась Ульяна Летуновская.

«Салоеды в своей Хохляндии совсем обнаглели! – заряжала она. – сейчас вырежут всех русских, а потом и за поляков примутся!».

Были речи. Много речей. Мы их не слушали. Мы ждали, когда случится то самое, – страшное.

Выступил я. Ничего особенного. Общие слова. Потом вышел говорить ещё один восьмиклассник. И тут-то самое страшное и началось.

Во двор ворвалось человек двадцать или тридцать боевиков в чёрных масках и пуховиках. Там были тонины рабы и ещё какие-то школьные ультраправые. Они начали нас бить. В них полетели самодельные петарды, стеклянные бутылки с водой и уксусом, куски кирпича.

Мы сомкнули ряды. Ультраправые попытались прорваться к трибуне. Их набег длился чуть больше минуты. Затем общий строй погнал их куда подальше.

Они весело прыгали через забор, удирая от нас.

***

Что ни говори, но Майдан страшно расколол нашу школу. Тоня Боженко однозначно поддерживала Украину. В конце концов, дед её воевал в УПА, а сама она была украинской националисткой.

«Я – оуновка-бандеровка!» – гордо заявляла она.

На волне националистической истерии Тоня даже написала (на русском языке) эпическую поэму «Украина». Это было огромное произведение типа «Россиады» о ом, как Украина всех-всех победила, не только вернула Крым, но и захватила Кубань, ростов, Воронеж, Курск и Белгород, захавала половину Белоруссии и Молдавию.

Короче, крутая была книжка.

Поэма была огромная. Размером с «Божественную комедию».

К сожалению, помню я оттуда только один фрагмент.

Вот он:

Ах, жадно-жадно Ярош пил кофей,

Ведь он по знаку Зодиака Водолей.

Густую жидкость он тянул мадьярскими губами.

Он кофеём желудок свой залил,

Пропитанный спиртами.

Вдруг он завыл и за живот схватился, –

От кофея его кишечный тракт забился.

Орал и выл, в конвульсиях метаясь.

Он покраснел, от яда задыхаясь.

Он прокричал: «Бандера, я иду!»

И дух свой испустил в мученых как в аду.

Отрывок этот так и называется – «Смерть Яроша».

***

В школе постоянно происходили драки, нападения.

Сторонники Украины постоянно нападали на нас. Иногда могли устроить поножовщину прямо во время урока.

Помню, если ты на истории или обществознании говорил что-то не то, – то когда урок заканчивался, и ты выходил в коридор,– тебя там уже ждали враги. Некоторые прямо на уроке могли вскочить с места и кинуться убивать оппонента. Меня так однажды чуть не зарезали.

Даже в тониной корпорации возникли чудовищные противоречия.

Тоня была за Украину. Другие рабы первой категории из её корпорации были против. Особенно возмущались Юлька и Света.

Потом на Украине вспыхнула гражданская война. И из нашей школы на Донбасс потянулись целые эшелоны добровольцев. Уезжали даже четырнадцатилетние. Только за весну четырнадцатого из нашей школы воевать в ополчение или в добровольческие батальоны уехало больше сотни человек.

Мы с ребятами тогда электричками собирались ехать к южной границе. Минут за десять до отправления родители сняли меня с поезда. Двое других ребят доехали до Донбасса. Летом четырнадцатого их там и убили.

Некоторые ехали в украинские добровольческие батальоны. Оттуда очень мало кто вернулся.

У нас в школе большинство было за Донбасс. В конце концов тех, кто был против, либо повыгнали, либо заставили замолчать. Ну, не то, чтобы прям замолчать, но хотя бы сократить активность. Не получилось закрыть рот лишь Тоне Боженко. Но это было очевидное исключение.

***

В наше время модным стало прославлять нулевые и начало десятых как время разгула неконтролируемого уличного насилия и террора, когда фашисты убивали прокуроров, судей и неугодных политиков, а анархисты жгли банки и посты ДПС.

Так вот, скажу я вам. Я в это время жил, а потому могу говорить ответственно. Ничего такого не было даже близко. Было полное болото вместо этого. Ничего вообще не происходило. Мы жили в одной большой тюрьме, и даже не знали, как оттуда выбраться.

Сейчас анархисты любят рассуждать о том, какие они тогда были крутые: как они с бонами дрались, полицейские машины поджигали, концерты проводили. Короче, все они были тогда прям антифа-антифа и отцы русской демократии.

Это всё полная лажа. Ничего такого не было тогда вот вообще. Честно говоря, в плане движухи сейчас всё гораздо круче, чем тогда было.

Анархисты в то время были в массе своей мирными школьниками-ботаниками. Как, впрочем, и сейчас. Сидели они в каких-то райкомах капээрэфовских, проводили свои нудные тягомотные лекции на им одним интересные темы. Разбирали по тысяче раз Кропоткина, Бакунина, ещё что-то такое.

Чаще всего это всё были домашние мальчики. Тощие и слабые. КПРФ и разные сталиноидные секты давали им помещения под их мероприятия. Иногда они выходили на «шествия» и «митинги». Собирали в лучшем случае человек двадцать, не больше.

О герилье тогда было больше разговоров, чем реального дела. Государство тогда ещё не окончательно додавило свободный Интернет. За лайки и репосты в стране ещё не сажали. Экстремистская литература скачивалась свободно и без VPN.

Но в целом время было довольно дремотное. Леваки постоянно сотрудничали с либеральной оппозицией. Даже сталинисты получали финансирование от Ходора и прочих уродов.

То время я помню прекрасно. Либералы были очень уж на подъёме. С ними сотрудничали все. Им прислуживали все.

Что касается левого и правого движа… О, на эту тему в последующие годы написали очень много. По большей части писали не правду, а свои хвастливые фантазии.

Главное – не то, как было, а то, как могло бы быть.

В реальности весь движ тогда представлял собой что-то ужасное. Что-то ужасно убогое.

Постаревшие антифа сейчас любят рассказывать, как тогда было круто, и какие они тогда были крутые. В реальности антифа представляли собой очень унылое, очень скромное по численности сообщество. Это были небольшие группки субкультурно одетых парней, которых никто всерьёз толком и не воспринимал. Среди них все друг друга знали. Их было очень мало.

Их было очень мало. Даже в левацких политических организациях про них немногие слышали. Они уже тогда представляли собой замкнутую секту, куда посторонним хода не было. Чтобы проникнуть к ним, нужно было слушать правильную музыку, говорить правильные слова, одеваться в правильную одежду, правильно думать и правильно себя вести. С политическими организациями они были связаны лишь косвенно.

В большинстве своём это были самые настоящие говнари. А говнари – это почти всегда было то же, что и гопники.

Я знаю, конечно, что сейчас стало принято эти два явления друг другу противопоставлять. Дескать, в нулевых ты либо говнарь, либо гопник. На самом деле ничего подобного даже близко не было. Большинство, абсолютное большинство молодых людей в то время жило самой обычной жизнью. Как, собственно, это обычно и бывает.

Меня колотит, когда я читаю мемуары некоторых наших леваков. Типа: «Я жил в маленьком городе. Половина молодых – гопники, половина – говнари. Среди говнарей половина анархисты.».

Морду после таких откровений набить хочется. На самом деле в то время большинство молодых людей принадлежало к могущественной и многочисленной субкультуре цивилов.

Большинство молодых людей тогда жило совершенно растительной жизнью. Из дома в школу или университет. Оттуда домой. Учёба, работа, домашние обязанности. Раз в месяц в баре с друзьями потусить. И то немного, чтоб до одиннадцати дома быть. Так было в больших городах. Так же было и в провинции. В провинции жили беднее, но в целом примерно так же.

На самом деле даже гопников было не так уж много. Скинхедов намного меньше. Антифа представляла собой замкнутую секту, про которую. Мало кто слышал.

На самом деле что боны, что антифа не представляли собой значительной силы. Это были абсолютно маргинальные молодые люди, изолированные от общества своей убогой субкультурой. Они варились в собственном соку.

Говнари и панки мало чем отличались от бонов и скинхедов. Все вместе они мало чем отличались от гопников. Это были просто недалёкие молодые люди, больше всего на свете любившие подраться и побухать. Ну, ещё на концерт, возможно, сходить. Ничего особенного в них не было.

Разница была в символах. Говнари носили косухи и слушали «Арию». Скинхеды носили берцы и слушали «Коловрат». Идеи мало проникали в их головы. Возможно, только на уровне какого-то смутного осознания неких очень простых тезисов: дескать, чурки понаехали, жить не дают; надо бы их всех убить. Или как у говнарей: русский рок – это круто; панк – это тоже круто. Исключения были единичны и мало на что влияли.

Сейчас часто говорят и пишут про какую-то уличную войну нулевых. Всё это лютый бред. Не было тогда никакой уличной войны.

Уличная война – это то, что было в Италии семидесятых, или в Испании двадцатых. А то, что было у нас в нулевые, – это типичные субкультурные разборки.

Гопник гопника отвёрткой пырнул. Какая тут политика?

Гопники нападали на говнарей, боны – на антифа. Иногда кого-то в этих разборках резали. Всё это имело к политике самое отстранённое отношение. Политических организаций это по большей части вообще не касалось.

Коммунисты и анархисты, не принадлежащие к субкультуре, ходили по улицам совершенно безбоязненно. На них почти никогда не нападали.

Одно время ребята из движения «Наши» пытались чтото такое делать, но они поколотить кого-то были неспособны. Максимум могли пакетами с собачьим навозом закидать.

В субкультурных разборках гибло гораздо меньше людей, чем в обычных уличных драках. В целом всё это было довольно несерьёзно.

А как жили в то время серьёзные, цивильные политические организации? Там в то время тоже было болото. Правда, тамошнее болото было поглубже болота субкультурного.

В то время было полным-полно каких непонятных политических сект. Много ихбыло разных, – троцкистских, сталинистских, широколевых, анархистских, левопатриотических. В какой секте было всего пара человек, в какой – пара десятков человек. Но все они верили, что именно на их стороне правда, что это они возглавят революцию. А революция, считали они, будет уже вот-вот.

Там состояли странные люди. Всё это были какие-то маргиналы. Молодые люди в мятых джинсах и потёртых кроссовках, в рваных майках и засаленных свитерах. Ещё были восьмидесятилетние деды и бабушки. Иногда забредали какие-то неформалы, но их было очень мало.

Там они были в полном меньшинстве.

Коммунисты представляли собой сборище сектантов, постоянно ругающихся между собой. Анархисты были безобидной тусовкой. На одном её краю находились академические балаболы, собиравшиеся в райкомах КПРФ и аудиториях Высшей школы экономики компаниями по пять человек, чтобы обсуждать книги Кропоткина или (в лучшем случае) Мюррея Букчина. На другом краю анархистского гетто находились некоторые политизированные антифа. Даже в лагере анархистов они были полными маргиналами.

Да, тогдашняя антифа – это были маргиналы среди маргиналов.

Леваки тогда ничего не читали. Большинство тогдашних неофитов даже «Манифеста Коммунистической партии» не читало. Это потом, после четырнадцатого года в моду вошли марксистские кружки. А тогда, в нулевые, что старики, что молодёжь в коммунистических организациях были очень дремучие. Особенно это у сталинистов было. Но и у анархистов с троцкистами тоже. У левопатриотов же теории особо никогда и не было.

Знаете, с чем у меня ассоциируются нулевые? Первое мая какого-нибудь там года. Воздух холодный. На деревьях только листья начали появляться. Во дворах и на дорогах пыльно до невозможности. Солнце светит ярко, но не греет. По центру города под вялыми транспарантами идут убогие, плохо одетые люди. Кто в джинсах грязных, кто в спортштанах или трико. На всех куртки ещё советские. Иногда неформалы пройдут какие-то, но вообще – старики и плохо одетые школьники из бедных семей. Идут они так, не толпой, значит, а группками человек по двадцать. На лицах усталость. Откуда-то из трянных колонок песни Харчикова хрипло играют.

Вот так и выглядел наш левый движ в нулевые.

***

У сталинистов мне было скучно. Дед иногда таскал меня на собрания к своим друзьям в ВКП(б) Нины Андреевой, но там мне н6икогда особо не нравилось. К анархистам мы ходили пару раз из интереса, но там было ещё скучнее, чем у их злейших врагов.

Интереснее всего было у левопатритов. Там бывали рабочие с не до конца ещё сдохших к тому времени московских заводов. Много было отставных и действующих военных. Захаживали студенты.

Молодёжь у левопатриотов вообще была зачётная. У анархистов собирались либо откровенные ботаны, либо (сильно реже) субкультурщики. У коммунистов вечно тусили серьёзные очкастые ребята из бедных семей. Все плохо одетые, догматичные, полные личных комплексов.

У левопатриотов было иначе. Там вся молодёжь как на подбор. Все либо учатся, либо работают, либо и то и другое. Все занимаются спортом, не курят и не пьют. У всех здоровые моральные установки. Ребята эти были свободны как от ханжества, так и от распущенности. Никакой субкультурщины: на всех рубашки и брюки, туфли или ботинки.

Но больше всего в них привлекало не это. В отличии ото всех остальных, у них реально горели глаза.

Левопатриотический движ привлекал своей серьёзностью. В отношении него даже слово движ использовать как-то не совсем уместно.

Совсем это даже был не движ. Серьёзное народное движение.

На сталинистских собраниях все разыгрывали какой-то бесконечный позднесоветский пленум. На троцкистских и евролевацких говорили о гендерах, авторках и мировой революции. На анархистских призывали к ненасилию и поиску себя в работах Кропоткина.