Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Короче, юноша этот просто чудо.

И да, парень улыбается. Он явно в отличном расположении духа. А ещё он закатил глаза, спасая их он яркого слепящего солнца.

Чуть поодаль от молодого человека стоит девушка. Она находится в тени могучих ивовых деревьев. Лицо её представляет собой почти абсолютно правильный овал. Нос у неё вздёрнутый, а глаза голубые, широко раскрытые, но при этом, как ни парадоксально, смущённые и как будто немного прищуренные. А ещё, как мне на секунду показалось, – заплаканные. Хотя, возможно, это из-за того, что девушка, как видно, пошла на пляж накрашенной. Во время купания же макияж у неё растёкся.

Впрочем, лицо у неё даже с поправкой на это выглядело каким-то усталым и печальным.

Волосы у девушки были светло-русые, почти блондинистые. Длинные, немного вьющиеся локоны падали ей на плечи. Сама она высокая. Возможно, ростом даже выше находящегося рядом парня.

Фигура у девушки угловатая: острые плечи, выпирающие ключицы и всё в этом духе. При этом, однако, девушка эта вовсе не отличается худобой. Крупная, хотя и не огромная грудь, пухлый животик, слегка торчащие в стороны бока, толстые, уже захваченные в некоторых местах целлюлитом ляжки. Видно, молодая госпожа относилась к числу тех девушек, что набирают вес по преимуществу в нижней части своего тела.

Одета девушка была в разноцветное бикини. Оно был достаточно открыто, чтобы сторонний наблюдатель мог видеть всё, что требовалось.

Был в этой картине ещё один момент, на который я не сразу обратил внимание. В толстых пальцах правой руки девушка сжимала крохотную, докуренную почти до самого фильтра сигарету. Ногти у юной леди были накрашены ни то в розовый, ни то в алый, но сильно потускневший от речных купаний цвет.

Что это за девушка, – думал я, разглядывая эту фотографию. Почему она кажется такой грустной?

И где же она теперь?

Однако же вернёмся к делу! То есть к тому славному парню.

Тогда он был просто молодым красавчиком. Настоящей жемчужиной Монпарнаса! Он, можно сказать, и был Монпарнасом.

Вообще, если уж проводить параллели с известным романом Гюго, то я должен вам сказать, что наша школа за свою историю выпустила столько Монпарнасов, что известному французскому литератору и в страшном сне бы не привиделось. Некоторых из них я знал, но большинство так и осталось мне неизвестным.

А жаль!

Ведь среди выпускников нашего учебного заведения было такое количество ярких, талантливых, интересных людей! Да, собственно, разве были у нас вообще другие люди? Разве водились в нашей школе серые, бездарные, скучные личности? Вот я сейчас пытаюсь вспомнить хотя бы одного такого человека из нашей школы – и всё никак не могу. Возможно, конечно, были у нас люди не слишком интересные, но я за всё время учёбы таких не встречал.

Возьмём даже наших объебосов. На первый взгляд – самые обычные нарики. Ничего интересного. Но вот поскребёшь такого, поговоришь с ним минут двадцать, – и вот перед тобой открывается уже сложная и многогранная личность. Правда, личность трагическая, напрочь раздавленная окружением и обстоятельствами. Покойный Глеб Грэхем – хороший пример именно такой вот разрушенной деструктивным воздействием личности.

Так вот. После того, как тот старый протоновец окончил нашу школу, – он сразу уехал во Францию. В поисках счастья, конечно. Всего он прожил там шесть лет. Из этих шести лет – два года провёл во французской тюрьме. Правда, пару раз он оставлял свою новую Родину для того, чтобы отправиться в Магриб или Южную Америку по каким-то собственным делам. В двенадцатом году его посадили за какое-то мутное дело в местную тюрягу. Он вышел оттуда в четырнадцатом году и вскоре после освобождения бежал из страны. Украл документы у какого-то немецкого туриста – и дал себе дёру. Осел на Гаити. Какое-то время он жил там под чужим именем (собственно, под именем того самого немца) и держал небольшую авторемонтную мастерскую. В шестнадцатом году женился на местной девушке. Через год она родила ему сына. Правда, семейная жизнь у них не сложилась. В восемнадцатом году этот парень снова всё бросил и укатил в Колумбию. Ехал он туда для того, чтобы присоединиться к какому-нибудь партизанскому отряду. Дальнейшая судьба его неизвестна. Он сел на самолёт в Порт-о-Пренсе и улетел в Боготу. Что с ним случилось дальше, – нам, к сожалению, неведомо, равно как и его жене. Кстати, после его отлета выяснилось, что она была беременна от своего беспокойного мужа. Так что теперь осталось бедная женщина на правах соломенной вдовы с двумя детьми на руках. И это в одной из самых бедных стран мира!

Однако де в тот момент, когда я повидался с этим человеком, – многое из этого ещё просто не успело произойти.

Встреча эта состоялась в июле пятнадцатого года. Старый протоновец тогда заехал на несколько дней в Россию. Повидать родных и близких. Ну, и навестить родную школу, конечно. Решил он тогда встретиться и с учениками нашей школы. Встреча проходила в убогой, совершенно не изменившейся с семидесятых годов пивной, расположенной как раз возле той железнодорожной станции.

Эк тому времени это уже был, конечно, совсем не тот милый парень, которого я видел на фотографии. Теперь он превратился в крепкого, жилистого и очень подвижного мужика с чуть седоватыми волосами и насквозь пронзительным взглядом. Этот человек выглядел намного старше своих лет. В пятнадцатом году ему было всего-то навсего двадцать пять лет, тогда как выглядел он на все сорок. И ещё: теперь он казался гораздо более низким, нежели на старой фотографии.

Мужик рассказывал о своей жизни во Франции. Жил он сначала в Париже, потом в целом ряде маленьких городов на юге страны, а потом опять в Париже. Рассказывал он также о французской тюрьме. Рассказывал о своих поездках в Африку и Латинскую Америку, о том, как теперь устроился на Гаити. Говорил, что путешествовать больше не будет, что приключений с него достаточно и что он теперь хочет бросить все эти авантюры и начать мирную жизнь простого гаитянского обывателя. Мужик хвалил нашу школу (и особенно вышедшую теперь на пенсию учительницу французского языка), советовал нам брать от жизни всё, не слишком переживать из-за мелочей и вообще стараться жить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Тогда-то этот старый чёрт и вспомнил, как за десять лет до этого водил знакомых девушек в те самые овраги и занимался там с ними безумным, до невозможности горячим чувственным сексом.

В присутствии огромного количества народа человек вспоминал. Вспоминал свою жизнь, вспоминал свою молодость.

Тёмная летняя ночь. Огромная, не бледная, а именно что совершенно белая луна сияет на фиолетовом небе. На неизмеримой высоте мощный ветер быстро движет густые, чёрные как смоль тучи. Сквозь мрачные дворы, каждый из которых освещается в лучшем случае лишь одним-единственным фонарём, пробираются, прижимаясь к обшарпанным стенам старых домов, две небольшие фигуры. Где-то вдалеке раздаётся нарастающий с каждой секундой гул автомобильного мотора. Двор заливается молочным светом фар, – и ещё через секунду из арки выкатывается патрульный автомобиль полиции. К счастью, наши герои успевают спрятаться за трансформаторной будкой. Машина проезжает двор и покидает. Опасность миновала. Можно продолжать путь. Ещё минут пятнадцать осторожного передвижения, – и вот они, заросли. Теперь уже можно больше не опасаться полиции. Правильно, теперь опасаться надо бездомных, что прячутся где-то в этих местах. Ещё полчаса лазанья по этим дебрям, – и вы находитесь в овраге. В десяти метрах от его края проходит железная дорога. Наконец-то можно заняться тем, ради чего вы сюда, собственно, и пришли. И вот вы уже расстегнули явно слишком узкие вам штаны, почувствовав долгожданное облегчение, – и тут с чудовищным рокотом проносится по железной дороге грузовой эшелон, везущий в своих вагонах каменный уголь для тепловых электростанций Москвы.

Да, по нашей железке всё-таки не одни только пригородные электрички ходят!

Огромный кусок угля выпадает из вагона и падает прямо в овраг, резво катится по крутому склону и наконец оказывается прямо у ваших ног. Вы подбираете его и дарите своей девушке. Она смотрит на вас так, будто вы не уголь ей подарили, а скорее бриллиант. Дорогая кладёт кусочек антрацита себе в карман и вы продолжаете. Гул поезда постепенно глохнет, а после и совсем затихает где-то вдали.

Кстати, как говорил Щегловский, в те времена многие протоновцы ходили заниматься сексом в овраги. По железной дороге часто ходили гружёные углём поезда. Куски антрацита вечно выпадали из вагонов и катились в овраг. Со временем у протоновцев появилась традиция в дарить небольшие куски каменного угля своим сексуальным партнёрам. Такой кусочек угля почитался как символ верности. Поэтому, собственно, в квартире нашей Екатерины Михайловны все шкафы были заставлены кусками того самого антрацита. Она ведь закончила протон в две тысячи одиннадцатом году. В году же пятнадцатом она начала свою карьеру учителя. Начала, разумеется, в «Протоне»! Оно и правильно: где же ещё начинать карьеру?

Однако же возвратимся в ту летнюю ночь к нашим любовникам.

Наконец, дело вы сделали. Можно возвращаться домой.

Вы снова проходите через заросли, и вот, когда вы уже почти покинули эти мрачные кусты, – вы слышите чудовищный окрик со спины. «И-и-иди-и-и сю-ю-юда-а-а!» – не столько проорал, сколько прохрипел некто по всей видимости очень страшный. Притом прохрипел он это метрах в десяти от вас. Вы слышите громкие гаркающие шаги и хруст ломающихся веток. Нечто гигантское быстро приближается прямо к вам. Лишь теперь вы оборачиваетесь и понимаете: это бездомный!

Тут из-за тучи выглядывает луна. В её свете блистает зажатая в первую грязных руках бандита заточенная отвёртка. Быстрым движением руки вы достаёте из кармана своих галифе купленный на Горбушке обрез винтовки Мосина. Но нет! Одно неловкое движение, – и ваше оружие падает на землю. Вы быстро нагибаетесь, щупаете влажную траву руками. В голове вашей вертится одна мысль: всё потеряно, нам конец! Но вот вы находите упавший обрез и резко поднимаетесь. Бездомный стоит уже в полутора метрах от вас. Повинуясь аффекту, стреляете в упор, не раздумывая и даже не прицеливаясь. Громкий глухой выстрел прорезает ночную тишину. Сквозь рассеивающийся пороховой дым, произведенный использованным теперь самодельным патроном, что вы самостоятельно снарядили достаточным количеством чёрного пороха, – в ночной мгле проступают контура лежащего на сырой, чуть примятой траве бездыханного тела. Убийца повержен! Поблескивает в траве оброненное им грозное оружие, – та самая злополучная отвёртка.

Теперь вы спокойно провожаете свою девушку до того дома, где она живёт, а после уже идёте домой сами. Приходите, умываетесь, прямо в одежде валитесь на кровать и тут же засыпаете. Вы засыпаете, тогда как на горизонте в это время уже вспыхивают первые огни восходящего солнца, возвещающие собою пришествие нового дня.

Теперь вы поняли, надеюсь, что это значит, – заниматься сексом в овраге возле железной дороги?! Поняли?!

А теперь этот скиф, гот, вандал, этот варвар, этот ублюдок, этот неотёсанный чурбан Собянин – все овраги возле той железной дороги засыпал! Понаставил там заборов, сараев и прочих творений тому подобных творений этой своей «урбанистической архитектуры»!

За это мы его, конечно, вовек не простим! Уж чего-чего, а такого прощать нельзя в принципе. Этот ублюдок Собянин отобрал у нас такое великое удовольствие! Уже за это его четвертовать надо!

Что касается Артёма Щегловского, то он после этой встречи пробыл в Москве ещё несколько дней, а после улетел в Порт-о-Пренс. После того, как он нас покинул, – в «Журнале патриотического школьника» вышла огромная статья об этом замечательном человеке. Там, кстати, и были опубликованы описанные выше юношеские фотографии героя. Эти фотки предоставила нам мать старого протоновца. Кстати, у этой замечательной женщины всего трое детей. Её дочь закончила 737-ю школу в две тысячи одиннадцатом году, а её младший сын учится сейчас в «Протоне». В этом году (то есть в году двадцатом) он как раз должен закончить десятый класс. Правда, учится он в том нашем здании, что расположено на Филёвской пойме, но это сути никак не меняет.

Теперь же, когда я рассказал вам про секс в оврагах возле железной дороги, – мы можем наконец вернуться к оставленной нами теме.

Итак, я накупил целый пакет сладостей для Светы Солнцевой. Я приобрёл двенадцать плиток молочного шоколада, десять «Сникерсов», столько же «Марсов», восемь тульских пряников с начинкой из варёной сгущёнки, четыре имбирных пряника в глазури, килограмм шоколадных конфет и столько же конфет мармеладных, ко всему прочему я купил четыре бутыли с газированной сладкой водой, каждая из которых вмещала полтора литра жидкости. Потом я подумал и взял ещё две огромные жестяные коробки с леденцами, купил две пачки эклеров, киевский торт и ещё торт «Прага». Едва передвигая этот огромный багаж, я отправился к Свете Солнцевой. Денег у меня теперь не было совсем.

Я подошёл к подъездной двери, постоял какое-то время, а после набрал положенный номер через домофон.

Сначала послышались исходящие от домофона гудки, которые затем оборвались и сменились жутким заливистым хихиканьем. Дверь открылась.

Я зашёл, сел в лифт и поднялся на интересовавший меня этаж. Когда машина донесла меня до самого верха, – я вышел и позвонил в указанную мне квартиру.

– О-о-о, ку-у-урье-е-ер по-о-ожа-а-аловал! – произнесла Света, открывая мне дверь.

Солнцева тогда даже не посмотрела на меня. Было очевидно, что это её высказывание было обращено не ко мне, но к кому-то, кто находился внутри квартиры.

Очень скоро мне стало понятно, к кому именно.

Одета Света Солнцева была просто, но как всегда со вкусом.

Вообще, что меня поражало в протовцах, так это их поразительная способность всегда выглядеть сногсшибательно. Настоящий протовский парень даже в старых трениках и майке-алкоголичке будет выглядеть наследным принцем. Настоящая протовская девушка даже в семейных трусах и футболке будет будет смотреться королевой красоты.

Ну, а уж в том, что Света у нас настоящая протовская девушка, – сомневаться никак не приходится.

Так вот, одета Солнцева была в немного маленькие для неё светло-серые треники и белую спортивную майку с короткими рукавами. Обута она была в плоские резиновые шлёпанцы, удерживавшихся на ногах при помощи резиновых жгутов. Шлёпанцы эти были надеты прямо на босу ногу. Носков на Свете не было.

Я прошёл в приходую. Дверь да моей спиной тут же захлопнулась.

– Проходи, дорогой, – сказала Солнцева, глядя мне прямо в глаза, – гостем будешь.

Я принялся снимать куртку.

– Одежду вешай сюда, – произнесла хозяйка, указывая на протянувшийся на ближайшей стене ряд крючков.

Я сделал именно так, как велели. После этого разулся и вошёл в гостиную.

Квартира у Светы была просто замечательная. Конечно, в те времена тонина банда только начинала идти к успеху. В последующие годы Света произведет у себя дома капитальный ремонт, а её квартира станет напоминать какое-то суперзлодейское логово, устроенное в соответствии с эстетикой самого низкопробного гламура. Но тогда всего этого ещё не было. Передо мной была просто хорошая квартира, обставленная в соответствии с тогдашней модой.

Большая гостиная просто сияла чистотой. Стены её были обклеены хорошими бежевыми обоями. Гладкий паркет точно сахарная глазурь переливался при тёплом свете закреплённых на стенах электрических светильников с алебастровыми абажурами. Сквозь полупрозрачные шторы из белого газа был прекрасно различим белоснежный подоконник и того де цвета рама стеклопакета. Вдоль одной из стен стол гигантских размеров светло-серый диван правильной формы. Перед ним располагался журнальный столик со стеклянной поверхностью, тогда как на стене прямо напротив дивана висел небольшой плазменный телевизор. Вот, пожалуй, и всё.

На первый взгляд ничего лишнего в комнате не было, однако же меня никак не оставляло какое-то странное чувство, ощущение того, будто здесь имеется что-то инородное, никак не вписывающееся в эстетику этой мещанской квартиры. Я прошёл по блистающему янтарному паркету чуть дальше, оказавшись в самой середине комнаты. Ещё раз оглядел всю обстановку, особенно сконцентрировавшись на стенах. Теперь мне стало понятно, что именно вызвало у меня такое странное чувство. На стенах висели чудовищные порнографические картины, заключённые в небольшие серые рамки. Всего этих картин было шесть: три из них висели на одной стене, три – на другой. Холодок пробежал у меня по спине.

Охватившее меня смущение было тотчас же подмечено весьма наблюдательной Светой.

– Тебе плохо, дорогой? – спросила она, положив руку мне на плечо. – Может, немного перекусим?

– Да, давай, – ответил я, стараясь не смотреть ей в глаза, – надо только принести продукты из коридора.

Она кивнула, и я пошёл в коридор за оставленными там продуктами. Когда я вернулся, то обнаружил, что Света в комнате была уже далеко не одна.

Да, когда я заходил в комнату во второй раз, то увидел, что теперь на том самом светло-сером диване сидят уже две девушки.

Рядом со Светой расположилась Соня Барнаш.

Одета она была в явно маловатые для неё толстые тёмно-синие джинсы, в такую же как у Светы белую футболку с короткими рукавами, тогда как на ногах её красовались точно такие же как у Солнцевой резиновые шлёпанцы. Кстати, ноги Барнаш по своему обыкновению положила на стол. Точнее, на журнальный столик.

– И что это вы тут делаете? – спросил я, ставя пакеты на пол.

– Buvons, chantons et aimons! – произнесла Света со всеми положенными придыханиями, глядя при этом куда-то в пространство, но ни в коем случае не на меня и даже не на Соню.

– Ну, давай, присоединяйся! – сказала Соня, поманив меня пальцем к себе.

Я подошёл ближе, а после сел на диван.

– Ну-у-у, – с важным видом протянула Солнцева, – кто первым начнёт раздеваться?

Я тяжело вздохнул, поднялся с дивана и начал снимать с себя тёмно-синюю школьную жилетку. Когда жилетка была снята, – я бросил эту последнюю на диван и принялся расстёгивать ворот рубашки.

– Ну, теперь уже, думаю, можно! – сказала Соня и принялась расстёгивать джинсы. – Блядь, как они меня достали! Просто терпеть эти штаны не могу. Ходить невозможно в них! Давят так, что никаких сил терпеть не останется!

– Есть надо меньше, Молли, – отстранённо и как-то надменно-холодно произнесла Света, ткнув Соню Барнаш пальцем в живот.

– Ты, Светка, мне не указывай, – ехидно ответила Соня, – сама вон жирная, будто свиноматка.

– Что правда, то правда, – уклончиво и вновь до невозможности отстранённо произнесла Солнцева.

На некоторое время все замолчали. Соня теперь смотрела куда-то в пространство. Света умело делала вид, что глядит в окно, хотя я и заметил, что краем глаза она наблюдает именно за мной и, вероятно, будь её воля, – она бы просто впилась в меня глазами. Я неподвижно стоял посреди комнаты с насупленным лицом и пялился в паркет.

– Ладно, хватит уже лясы точить! – произнесла вдруг Соня, резко вставая с дивана. – Давайте уже раздеваться наконец!

После этих слов она принялась стягивать с себя джинсы.

Стараясь не отставать от милых дам, я принялся судорожно расстёгивать пуговицы своей фиолетовой рубашки.

Ох, знали бы вы, как много означал цвет одежды в «Протоне»! Ведь у каждой категории нашего школьного населения имелись свои собственные отличительные цвета, строго определённые и никогда не нарушаемые.

Когда я только пришёл в «Протон», то всё было достаточно просто.

Так, свободные люди носили должны были одеваться в тёмно-синие брюки и фиолетовые рубашки. На ногах у них должны были красоваться исключительно кеды. Ни в коем случае не кроссовки, не ботинки, не сапоги и уж тем более не туфли!

Господа (то есть Антонина Боженко и ещё несколько подобных же типов) одевались как можно более экстравагантно, не формируя своим одеянием какого-то единого стиля.

Рабы первой категории одевались в чёрные брюки или джинсы, чёрные или белые рубашки. Многие из них носили бордовые или чёрные жилеты на пуговицах. Зимой они одевались в розовые или же светло-серые куртки. Из обуви они предпочитали чёрные или тёмно-коричневые кожаные туфли, тех же цветов ботинки или доходящие до колен кожаные сапоги.

Рабы второй категории одевались в синие джинсы или же тёмно-синие брюки, носили клетчатые рубашки и зелёные куртки.

Рабы третьей категории одевались в те же синие джинсы или тёмно-синие брюки, либо же в модные тогда брюки чинос привычного тёмно-синего цвета. Зимой они носили спортивные куртки синего цвета.

Всякие ханурики одевались либо в синие джинсы, либо и вовсе в треники. Рубашек они не носили, а в школе появлялись почти исключительно в футболках.

Трушники же и вовсе плевать хотели на всякий регламент. Они одевались так, как им было удобно.

Однако же к две тысячи восемнадцатому году положение дел в отношении одежды существенно изменилось.

Господа (а таковых у нас по-прежнему были единицы) одевались теперь в белые или бежевые брюки, белые рубашки, бежевые пиджаки жилеты на пуговицах. Зимой на ногах у них красовались не доходящие до колена сапоги из коричневой кожи, летом же – бежевые туфли. Осенью господа накидывали поверх такого великолепия длинные чёрные плащи на манер тех, что носили американские разведчики пятидесятых годов. Зимой полагалось одеваться в длинные чёрные пальто или же в меховые шубы.

Особым шиком почитались шубы, пошитые из крысиного меха. Такого рода аксессуары изготавливались на заказ некоторыми умельцами из числа учеников «Протона». Честно признаться, стоило подобное удовольствие весьма недёшево. Оно и понятно: процесс изготовления такой шубы был весьма трудозатратен. В будущих главах я подробно расскажу вам про эти самые крысиные шубы. Сейчас же не будем заострять на этом вопросе внимание.

Головные уборы также были регламентированы. Зимой следовало надевать высокие цилиндры или фуражки, осенью и весной – широкополые шляпы, подобные тем, что носили упомянутые уже цэрэушники времён «охоты на ведьм».

Рабы первой категории одевались в рубашки и водолазки чёрного, либо же белого цвета. В дополнение к этому они часто надевали чёрные пиджаки, а также чёрные или бордовые жилеты на пуговицах. Им полагалось носить чёрные брюки или такие же чёрные джинсы. В холодное время года они носили чёрные или тёмно-коричневые ботинки, во время года тёплое – кожаные туфли тех же двух цветов. В холодную погоду им также вменялось в обязанность носить куртки исключительно серого цвета.

Рабы второй категории одевались в общих чертах так же, как и рабы категории первой. Единственное отличие их от последних заключалось в том, что каждый раб второй категории повязывал себе на шею красную ленту из атласного шёлка. Эта лента должна была имитировать след от ножа гильотины.

О происхождении этого странного обычая, связанного с алыми лентами, – я подробно расскажу несколько позже.

Рабы третьей категории носили чёрные брюки или джинсы, алые или коричневые рубашки. В любое время года на ногах у них красовались чёрные ботинки или же высокие, доходящие до самых колен кожаные сапоги. Эти последние, разумеется, также могли быть окрашены лишь в чёрный цвет. Носить головные уборы им запрещалось в любое время года. Плохая погода также не освобождала от этого ограничения. Никаких головных уборов, – и точка. В холодную погоду рабы третьей категории одевались в ярко-красные, бордовые или коричневые куртки. Относящиеся к этой категории девушки также нередко появлялись в куртках розовых.

Рабы четвёртой категории одевались в синие джинсы, зелёные и клетчатые рубашки. На ногах в любое время года были надеты высокие кроссовки, закрывающие всю щиколотку. Что касается головных уборов, то летом они надевали панамы, канотье или же пробковые шлемы. Зимой этим людям полагалось носить боливары, ушанки, кубанки, или же малахаи. Зимой этим гражданам полагалось носить белые куртки.

Рабы пятой категории одевались в тёмно-синие брюки, синие джинсы, голубые или синие рубашки. Летом им полагалось обуваться в беговые кроссовки, зимой же – в резиновые (ни в коем случае не кожаные!) сапоги. Что касается положенных им головных уборов, то зимой эти люди носили вытянутые нередко на полметра и более шапки-гондоновки с большими помпонами, а летом – спортивные кепки и бейсболки. Зимой эти люди одевались в тёмно-зелёные куртки.

Рабы шестой категории обязаны были наряжаться во всё те же тёмно-синие брюки или синие джинсы, голубые или синие рубашки. В любое время года они обязаны были ходить в беговых кроссовках. Зимой им полагалось надевать также маленькие тканевые шапочки, полностью обтягивающие череп. В холодную погоду дозволялось также носить синие куртки. Разумеется, присутствия каких-либо дополнительных украшений (помпонов и прочего) на этих самых шапочках не допускалось. В тёплое же время года рабам шестой категории строго запрещалось носить головные уборы в принципе.

Рабы седьмой категории одевались в спортивные штаны и оранжевые футболки. Оранжевый цвет считался в нашей школе позорным. В любое время года эти люди обязаны были ходить в беговых кроссовках. В любое время года эти несчастные были вынуждены ходить без головного убора. Зимой рабы седьмой категории должны были ходить во всегда расстёгнутых синих куртках.

Трушники (вне зависимости от категорий) теперь поголовно стали носить золотые или же серебряные перстни с полудрагоценными камнями, золотые или серебряные запонки. Наиболее богатые из них теперь цепляли себе на грудь медные броши с небольшими изумрудами. Те, кто был победнее, – вынуждены были довольствоваться похожими медными изделиями, украшенными кусочками жадеита, нефрита или малахита.

За пять лет, как видите, произошли серьёзные изменения. Только униформа свободного человека не претерпела трансформаций, тогда как остальные костюмы подверглись существенным изменениям.

Конечно, регламент одежды соблюдался в «Протоне» по большому счёту не слишком-то строго.

Если человек был господином, рабом первой категории или хотя бы свободным человеком, то он мог себе позволить довольно существенные вольности в одежде. Естественно, если, к примеру, раб первой категории одевал клетчатую рубашку, то никто, разумеется, из этого проблемы не делал.

Подумаешь, дескать, одел барин косоворотку, – эка невидаль!

Если это делал сводный человек, – на подобное также никто не обращал внимания. Немногочисленным господам вообще позволялось всё на свете.

Иначе дело обстояло с рабами низших категорий.

В этом отношении у нас соблюдался строгий принцип: если занимающий определённое место человек одевается так, как положено одеваться его подчинёнными и вообще тем, кто ниже его по статусу, – то такое поведение никак не осуждалось, а нередко даже одобрялось как некое проявление специфического школьного демократизма.

Но если человек с относительно низким социальным статусом пытается одеваться так, как положено ученику со статусом более высоким, то это рассматривалось как покушение на субординацию. Такое поведение каралось. Каралось не слишком часто и не очень жёстко, но всё же каралось.

Однако же правила всё равно нарушались. Не сказать, чтобы совсем постоянно, но довольно часто они нарушались. В первую очередь, разумеется, трушниками. Потом уже всеми остальными.

Однако же вернёмся в тот давний пасмурный декабрьский день, когда я стоял посреди светлой и просторной гостиной, судорожно снимая со своих плеч свою фиолетовую рубашку, – это единственное признаваемое в «Протоне» знамя свободного человека.

Итак, хотя руки мои совсем онемели от сильной тревоги, а сердце бешено колотилось, – я всё же скинул с себя сначала рубаху, а после и скрывавшуюся под ней белую физкультурную майку. Спущенную с себя одежду я тотчас де бросил на диван.

– А ты хорош! – надменно-одобрительно произнесла Солнцева, пронзая меня при этом хищным и очень похотливым взглядом.

Голос её звучал тогда особенно властно. Властность его только усиливалась за счёт той особой позы, которую в тот момент приняла эта девка: она откинулась на спинку дивана, одну ногу водрузила на другую, а руки скрестила на груди. Держащийся лишь за большой палец ноги, резиновый тапок раскачивался в воздухе. Речь, конечно, идёт про тот тапок, который был надет на правую ногу. У Светы именно правая нога тогда лежала на левой другой, а не наоборот.

До сих пор как вспоминаю тот раскачивающийся на пальце тапок, – так сразу же мурашки бегут по коже. Ничего страшного, вроде, а как вспомнишь, – так кажется, будто жуть прямо какая-то.

Внезапно Света поднялась со своего места и приблизилась ко мне. Она положила правую руку мне на плечо. Не знаю, было ли это на самом деле так, но мне показалось, что ладонь у неё была очень тёплая. Возможно, так мне просто показалось из-за того, что меня самого жутко знобило из-за волнения. Руки мои было холодные, а лицо совсем побледнело.

Тут Солнцева как следует ущипнула меня левой рукой прямо за бок.

– Ай! – тихонько вскрикнул я.

– А ты жирненький! – довольно произнесла Света, щупая жирок на моём боку. – А когда ты в одежде, то и не скажешь.

– Что правда, то правда, – ответил я, превосходно зная, что Солнцева только что сказала чистую правду.

– Тебе неплохо было бы сбросить пару лишних килограммов… – томным голосом заговорила оставшаяся к тому времени в одном нижнем белье Соня Барнаш.

Эта последняя приближалась ко мне какой-то небыстрой виляющей походкой. Да, пятой точкой она вертела что надо.

Наконец, прелестная гречанка приблизилась ко мне вплотную, положила одну руку мне на плечо, а другую – прямо на ягодицу, развернула меня к себе лицом и, посмотрев мне прямо в глаза своим холодным, похотливым, насквозь пронизывающим взглядом двух огромных сапфировых глаз, произнесла: «Ну, приступим?».

Я не буду подробно описывать всего того, что происходило дальше. Скажу только, что это было нечто среднее между тем, что зритель может увидеть в таких известных кинофильмах соответствующего направления, как «Большая жратва» и «Сало, или 120 дней Содома».

Однако же кульминационную сцену всего этого чудовищного сексуального шабаша я должен набросать хотя в общих, пусть даже самых приблизительных чертах.

Когда город уже окончательно погрузился в сумерки, а за окном властвовала непроглядная, лишь местами прерываемая едва различимым светом крохотных дальних огоньков темень, – я в очередной, уже, кажется, в третий или четвёртый раз забрался на Свету Солнцеву.