Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Учительница музыки сказала ему: «Не надо отрывать батарею! Вас обольёт кипятком!».

Опер повернулся к ней и громко заорал: «Угрожаете сотруднику правоохранительных органов?!».

Батарею он всё-таки открутил, хотя и не сразу. Кипятком его действительно облило. Он громко орал и матерился, ругая учителей: «Твари ёбаные, что вы меня сразу не предупредили?!».

Школьный врач перевязала ему руку. Однако едва она

успела сделать это, как другой опер полез в электропроводный щиток в кабинете труда и начал лапать проводку в лучшем случае годов эдак шестидесятых. Его ударило током. Этого пришлось увезти в больницу.

«Работа только началась, а мы уже несём потери личного состава!» – спокойно сказал на это седой полковник, руководивший обыском.

Впрочем, тогда ещё потери личного состава не стали катастрофическими. Это произойдёт значительно позже.

Я пришёл в школу в среду. Мебель из кабинета труда занимала весь коридор на первом этаже. Вдоль плинтусов лежали гвоздями кверху старые доски, оторванные фээсбэшниками от пола.

Кабинет труда был пуст и угрюм. Там царил полный, абсолютный разгром. Трудовик убивался горем.

У меня был сложный разговор с директором. Марина Юрьевна сказала, чтоб я ждал ареста со дня на день.

Однако несмотря на грозные словеса меня не арестовали ни в четверг, ни в пятницу, ни на следующей неделе.

Допросы и обыски продолжались. Фээсбэшники допросили многих людей из школы. Многие из них были допрошены не по одному разу. У многих моих одноклассников и просто добрых знакомых в домах были проведены обыски (точнее – изъятия). «Откуда такой интерес к обычному школьнику?!» – спросите, наверное, вы.

В показаниях на первом допросе (официально – опросе) я наговорил столько, что… Короче, уголовные дела можно было открывать на всю школу: на директора и администрацию в целом, на многих учителей, на учеников. Вообще, если верить тому, что я успел рассказать, выходило, что наша школа – настоящее логово бандитов, шпионов и террористов.

Итак, о чём же я рассказал в показаниях?

Я сказал, что я – лидер крупной террористической организации, где состоит по меньшей мере сотня человек по всей России. Я рассказал, что мы планировали теракты по всей России, что мы уже этой осенью собирались взорвать торговый центр «Европейский» на Киевской, хотели убить Германа Стерлигова и Дмитрия Пучкова и почти подготовились к этому, что мы нелегально закупали оружие (в том числе автоматическое) в довольно-таки больших количествах, изготавливали взрывчатку, что мы уже успели взорвать военну часть и совершить напаление на завод Хруничева, что в школе полно сторонников, директор обо всём знает и поддерживает, а большинство учителей – и вовсе наши прямые союзники и помощники. Более того, я рассказал про то, какие мутные схемы с разворовывание казённых средств проворачивает директор, поведал о том, как преподаватели общественных дисциплин пропагандируют фашизм, коммунизм, патриотизм и прочий экстремизм на уроках, а также про то, что в школе две трети учеников – бандиты, закладчики и наркоторговцы. Я рассказал о том, что в школе тайно хранится похищенное с военных складов оружие, что директор установил тайные преступные связи с мятежными офицерами из окружения полковника Квачкова, что эти офицеры готовят государственный переворот, а директриса помогает им прятать арсенал.

Что интересно, опера во всё это поверили.

«Почему?» – спросите вы.

Тут было две причины.

Во-первых, не всё из этого было неправдой. Преподавательский корпус нашей школы и вправду состоял из отборнейших психопатов. Марина Юрьевна и впрямь проворачивала коррупционные схемы. Ко всему прочему она лично знала Квачкова и поддерживала с ним постоянный контакт. Однако в военном мятеже она участие принимать по всей видимости не собиралась. Во всяком случае, даже если и собиралась, я об этом ничего не знаю.

В нашей школе действительно было полно бандитской молодёжи. Многие у нас принимали наркотики. Многие их продавали.

В нашей школе действительно творились мутные вещи.

Так, история с орудием была далеко не полностью вымышлена.

Не помню, писал я раньше или нет, но у школы на Барклая был огромный подвал. Он уходил в глубину на три этажа. Там располагались приготовленные во время Холодной войны бомбоубежища.

Бомбоубежища были большие, просторные. Их длинные ходы извивались причудливым лабиринтом. Огромные залы были завалены противогазами, аптечками и всяким другим добром. В числе прочего лежало там и оружие.

В начале восьмидесятых в наш школьный подвал было запрятано изрядное количество винтовок, пистолетов, автоматов Калашникова, ручных гранат и прочей подобной дребедени.

В девяностые годы Большая часть этого добра была нещадно разграблена. Что-то вынесли защитники Белого дома в 1993-м (им тогда предоставил орудие Анатолий Михайлович), что-то в лихие девяностые утащили наши школьные анархисты.

Я сам не раз и не два спускался в таинственные школьные подземелья и помню, что видел там. Во многих задах вдоль стен стояли огромные железные сейфы, выкрашенные глянцевой коричневой краской. Сейфы предназначались для оружия: внутри них находились лафеты для винтовок и автоматов. Замков в сейфов не было. Их просто вырвали со всеми внутренностями. Так эти тяжеленные сейфы и стояли пустые и угрюмые в этом мрачном подземелье.

Однако же не всё добро наши политики и школяры успели разграбить. Не знаю, каким образом, но Марина Юрьевна умудрилась припрятать в одном из потайных помещений того подземелья пятьдесят винтовок.

Изначально, конечно, в бункере их было четыреста. За сорок лет их число упало в восемь раз. Осталось всего пятьдесят, но и на том спасибо. Хоть что-то в конце концов сохранили.

Да, забыл вам сказать: в том подземелье были настоящие потайные комнаты. Всё как в голливудских фильмах.

Про потайные комнаты не должен был знать никто.

Даже директор школы. Информация о них составляла государственную тайну и была секретна (но не совершенно секретна). По закону доступ к ней имели только офицеры Федеральной службы. И то далеко не все.

Но так было по закону. А в реальной жизни всё обстояло иначе.

Конечно, за многие годы школяры неплохо изучили эти катакомбы. Большая часть секретных комнат давно была ими обнаружена и приспособлена для каких-то своих нужд.

Да и вообще подземелья под школой были очень даже обитаемые.

Молодёжь у нас любила проводить там время. В бункерах курили гашиш, пьянствовали и совокуплялись.

Особенно эти места любили наши местные сатанисты и анархисты. В нашей это как правило были одни и те же люди

Они собирались в катакомбах по ночам, устраивали там чёрные мессы, приносили в жертву дьяволу собак и кошек (поговаривали, что и маленьких детей), устраивали оргии, нажирались абсентом и ромом до невменяемого состояния, употребляли наркотики и вообще вели себя плохо.

Я не раз и не два спускался в катакомбы. Один я туда не ходил (мало ли что). Всегда либо с учителями, либо с товарищами. Так вот, знаете, я вам скажу: были времена, когда в каждом третьем зале там стояла деревянная или даже каменная статуя Люцифера. В подземельях воняло гнилым мясом, а стены были изрисованы пентаграммами и анархистскими знаками.

Как ни странно, в нашей школе почти всё анархисты были одновременно с этим ещё и сатанистами.

Бывали, конечно, интересные исключения: так, в число анархов у нас затесалось несколько поляков-католиков, один русский, крестившийся в латинскую веру и ещё двое православных. Атеистов среди наших анархистов не было в принципе. Эти товарищи всё как один были очень верующими людьми. Притом даже те из них, кто посещал костёл или церковь, – явно тяготели ко гностицизму.

Вообще кредо наших школ них анархистов прекрасно выразил однажды пан Заболоцкий в одной своей речи. Он произнёс её на уроке обществознания, когда объяснял классу сущность анархического учения.

Илья в тот раз сказал так: «Мы отрицаем государство, семью и мораль. В религии мы придерживаемся теистического сатанизма, в экономике – мютюэлизма.

Помимо этого мы призываем проводить политику жёсткого трайбализма!».

Однако же где-то в подвале ещё хранилось пятьдесят винтовок. Марина Юрьевна надеялась их кому-нибудь продать и выручить с этого немного бабла.

Сделать этого ей так и не удалось.

Ко всему прочему я успел рассказать сотрудникам ФСБ, что мы сотрудничали как минимум с пятью иностранными разведками: кубинской, ватиканской, французской, британской и немецкой. Притом кубинская разведка давно работает в России, финансирует здесь различные коммунистические и просто левые организации и в ближайшие годы планирует организовать у нас социалистическую революцию. А разведка Ватикана и вовсе собирается погубить православие и перекрестить Россию в католичество!

Я рассказал, что от кубинской разведки мы получали финансирование в виде золотых слитков, оружие, необходимое для совершения диверсификацией занятия террором.

Да, французы, британцы и немцы – так, просто рядом постояли.

Естественно, фээсбэшников такое самую малость напрягло.

Едва я вышел в школу после каникул, – как меня тут же вызвали к директору. В первый же день.

Директриса наорала на меня и сказала, что меня посадят. Ещё она предупредила меня, чтоб я ждал ареста: по её словам за мной должны были прийти в самое ближайшее время. Возможно, даже в тот же день.

Однако меня не арестовали. Ни в тот же день, ни через неделю.

Обыски и допросы в школе активно продолжались. Целыми днями фээсбэшники сидели в кабинете психологов и по очереди вызывали себе учителей и учеников. Допросы практически не прекращались.

Первый допрос начинался в восемь утра. Последний заканчивался где-то в девять или десять вечера. За день обычно успевали допросить от двух до шести человек.

За прошедший месяц фээсбэшники неоднократно допросили всех моих учителей, всех более-менее близких моих школьных знакомых, всю школьную администрацию, начиная с директора, и ещё целую кучу разных случайных и не очень людей.

Почти каждый день у кого-то из знакомых проходили обыски.

Так прошёл месяц.

А потом меня арестовали.

  Глава тридцатая. Уголовное дело.

Утро седьмого декабря 2018 года я запомню, пожалуй, на всю жизнь.

К тому времени с момента первого моего допроса прошёл месяц и одна неделя. Я почти перестал беспокоиться и стал думать, что всё каким-то чудесным образом обойдётся.

И тут в мою дверь постучались.

Это случилось прямо на уроке английского языка.

Мы занимались как ни в чём не бывало. Тут двери класса растворились. К нам сошли два оперативника, психолог и директриса.

Психология попросила, чтобы я прошёл с ними.

Меня отвели в психологический кабинет. Там мне объявили, что против меня возбуждено уголовное дело сращу по нескольким статьям. Это были статьи 205.2 (оправдание терроризма) и 205.4 (создание тероористической организации, руководство и членство в ней). Позднее, уже во время следствия к этим статьям добавилась ещё 275-я (государственная измена).

Дальше опера вывели меня из школы, посадили в роскошный оперской BMW и повезли в Следственный комитет по Западному округу.

Маленькое, убогое, уродливое здание Следственного комитета находилось на Кутузовском проспекте прямо возле станции метро Кутузовская.

Это было старое поганое зданьице ни то девятнадцатого, ни то даже восемнадцатого столетия.

Грязно-розовые стены, точно такие же, как у 737-й школы. Высота здания была всего-то два этажа. Кабинетик узенькие, маленькие. Не кабинеты даже, а каморочки.

В здании было полно мышей.

Не помню, говорил я вам или нет, но у нас в школе мышами называли фээсбэшников.

Впрочем, тут я говорю не только о фээсбэшный мышах, но и об обычных. Крохотные серые домовые мыши то и дело шныряли под ногами следователей. Те давно к ним привыкли и совершенно не боялись грызунов. Это было тем более интересно, учитывая то, что почти все следователи были женщины.

Всего в комитете работало три следователя:

двадцативосьмилетний туповатый толстяк Бардин, двадцатичетырёхлетняя следователь по особо важным делам Алмазова из Санкт-Петербурга и ещё упитанная двадцатишестилетняя следователь Корнейчук.

Конкретно моим делом занимались Алмазова и Корнейчук.

Алмазова была не слишком высокой, очень стройной и приятной молодой девушкой. Вся она была очень худая и только щёки у неё были полные. Живые голубые глаза всегда смотрели как-то весело и игриво. Густые и длинные светло-русые волосы аккуратно спускались на плечи.

Она много работала и редко бывала на свежем воздухе. Ей не хватало физической активности. От этого личико у неё было бледным, а тело физически неразвитым.

Короче, на вид она была вся такая няша-няша, – ну точно девочка из аниме.

Просто СК-тян, ей-богу!

Но вообще это был очень плохой и нехороший человек.

Она открыто хвасталась тем, как много людей она посадила. А ведь среди тех, кого она отправила в

тюрьму, были в том числе и несовершеннолетние…

Помню, во время моего допроса у неё один из оперов всё время вспоминал, как она посадила в тюрягу одного педофила. Каждый раз он вспоминал какой-то момент из этого дела, а потом говорил: «Ну, теперь этот урод на зоне петухом будет! Петухо-о-ом!». И каждый раз, когда он жто произносил, Алмазова начинала истерически громко хихикать, немного даже повизгивая от восторга.

Допрос (на сей он уже официально так назывался) закончился. Мне меня повезли в ИВС.

Боже, как мы туда ехали! Это надо было видеть! Воистину был королевский выезд!

Специально для меня подвезли целых три автозака. В каждый из них набилось по двенадцать ни то омоновцев, ни то ещё каких-то силовиков. Всё они были в бронежилетах, в балаклавах, в касках. В руках у каждого был автомат Калашникова. На меня надели наручники. После этого меня завели в автозак и посадили в какой-то жутко тесный сейф, закрыли там, а потом поехали. В автозамена кроме меня сидели лишь двенадцать автоматчиков. Перед нами ехал ещё один автомобиль с ними же. За нами – ещё.

Мы долго, часа два, наверное, катались по городу, нарезая круги, прежде чем добрались до ИВС.

Там я провёл следующие несколько дней. Там же состоялась очная ставка с Даминовым. Даминов был напуган.

Следователь хотела провести ещё очную ставку с Алисой, но в тот день мы не успели.

Кстати, именно в ИВС я начал писать этот свой роман.

Именно там было написано к нему предисловие.

Из ИВС меня повезли в суд. Тут уже сопровождение было поскромнее: обычная полицейская «Газель» и шесть конвоиров. На сей раз это были простые полицейские. Из оружия у них были лишь дубинки и пистолеты Макарова.

Суд вынес решения: мера пресечения – заключение в СИЗО.

Следующие два месяца я провёл в «Лефортово».

Про тюрьму мне рассказать фактически нечего. Все два месяца там я просидел в одиночке.

Точнее, камера была не одиночная. Она была рассчитана на трёх человек, но сидел я там один. Других заключённых за всё время нахождения в тюряге я даже и не видел. Ни с какими специфическими тюремными порядками я не сталкивался.

А так – что про тюрьму рассказать? Камеры и камеры. Решётки и решётки. Ничего особенного, короче. Сидишь себе в довольно просторной комнате, гимнастикой занимаешься, книжки читаешь. Вот и вся тюрьма.

Конечно, это я сейчас так говорю. Когда я в тюряге сидел, у меня были совсем другие впечатления.

Впрочем, эти свои впечатления я вам изложу немного позже. Скорее всего уже в другой книге. Эту мне нужно дописать как можно скорее. На неё нашёлся издатель, который требует сдать рукопись как можно скорее.

Через два месяца меня выпустили из тюрьмы. Я был переведён под домашний арест.

Что было дальше?

Да ничего особенного.

Суд надо мной состоялся 11 декабря. Через два месяца, аккурат в начале февраля, я был выпущен под домашний арест.

Дома, как ни странно, оказалось много тяжелее, чем в тюрьме.

Обстановка в доме была до невозможности накалённой. Родители были нервные.

В остальном всё было нормально.

Я быстро приучился рано вставать и обычно в пять утра уже бывал на ногах. Ложился я рано, – обычно в восемь или девять вечера.

Вставал, делал дыхательную гимнастику минут тридцать или сорок. Затем часа три занимался гимнастикой. Потом ледяной душ. Потом завтрак. Он обычно бывал часов в девять или десять утра. Иногда позже. Затем я садился писать. Писал обычно до обеда. Потом опять ел и опять писал. Затем снова принимал холодный душ и ложился спать.

Так проходили месяцы.

В школе тем временем продолжались допросы.

 Глава тридцать первая. Золото Кастро.

Первые несколько месяцев моего заключения прошли для меня как в тумане. Из тех двух месяцев, что я просидел в «Лефортово», – я нынче не вспомню решительно ничего. Ну, ничего важного по крайней мере.

Меня практически и не допрашивали. За всё время, что я провёл в тюрьме, прошла всего одна очная ставка. Это была ставка с Даминовым. Этот придурок сильно боялся и всё хотел выгородить себя. На ставку он пришёл вместе с отцом как несовершеннолетний.

Пару раз меня возили в суд продлевать содержание в СИЗО. Один раз продлили. Второй раз – нет.

Сокамерников у меня не было. Сидел я один в камере на трёх человек. В тюремный дворик нас выводили гулять камерами. Так что я гулял один.

Словом, интересными историями про тюрьму похвастаться я никак не могу.

Но вот минуло два месяца, и милостивый суд отправил меня под домашний арест. Вот тут уже началась реальная дичь.

В СИЗО у меня не было телефона. И вообще я не мог особо контактировать с внешним миром. Адвокат ко мне приходил всего пару раз. Беседовали мы с ним только в присутствии как минимум четырёх фсиновцев. Родителей пустили только на очную ставку. Ещё один раз я видел их в суде. Пообщаться нам тогда не дали.

Короче, сидя в СИЗО, я даже близко не знал о том, какая жесть творится в это время у нас в школе. А там был настоящий ад.

***

За то время, пока я сидел в тюряге, у нас в школе развернулась настоящая психическая эпидемия, вполне сравнимая с некоторыми средневековыми. Это был какой-то массовый психоз. Морок.

Собственно, началось-то всё это ещё раньше. Ещё до моего ареста. Но таких масштабов достигло лишь в то время, когда я сидел в тюрьме.

На протяжении трёх месяцев фээсбэшники пытали протоновскую школоту. И школота активно снабжала их сведениями. Правда, у всех этих сведений была одна большая проблема. Дело в том, что очень немногие из них соответствовали действительности.

Начнём с того, что наши школьники тут же рассказали фээсбэшникам, что я, оказывается, создал террористическую организацию численностью как минимум в тысячу человек, построил «где-то в Нижегородской области» целую автобазу, где сейчас находится около сотни машин, используемых террористами, установил связи с кубинской, ватиканской, французской, английской и немецкой разведками и получал от них деньги и оружие. Говорили, что это я координировал «Народную

Самооборону», что это я организовал теракты в Керчи и Архангельске и будто именно я готовил аналогичные теракты в Москве и Петербурге. Меня обвиняли в подготовке покушений на фээсбэшников и известных людей.

Короче, дело было труба.

Не все тогда осознавали, что эти бредни – лишь самое начало того кошмара, что затянется в общей сложности почти на два года.

Дело в том, что очень скоро детям стало скучно рассказывать про мои шпионско-террористические злодеяния. И они переключились на рассказы о моих магических способностях.

Причины у дальнейшего кошмара в принципе были понятны. Фээсбэшники допрашивали всех подряд по многу часов, требуя подробности моих преступлений. Дети ничего толком сказать не могли, а потому выдумывали. Кому-то из них просто нравилось выдумывать. Кто-то просто хотел из вредности отправить меня далеко и надолго. Очень скоро им надоели тривиальные байки про иностранную разведку, терроризм и наркобизнес, и они переключились на рассказы о всяких чудесах.

Говорили, что я умею гипнотизировать людей голосом и взглядом, а потому безопасности ради нельзя смотреть мне в глаза и разговаривать со мной. Говорили, что я умею вызывать духов и демонов, повелевать погодой, летать по небу на различных предметах (мётлах, диванах, обогревателях, телевизорах).

Рассказывали, что я могу превращать в животных и птиц. Так, Рустик Номад поведал фээсбэшникам совершенно феерическую историю.

По его словам случилось всё это в июне того же восемнадцатого года.

«Короче, мы с друзьями бухали, – начал на допросе свою историю Рустам. – Ну, как бухали? Так, побухивали немного. Ну, я там выпил пивка немного. Литров шестьвосемь, наверное, не больше точно. Шмалью закурил это дело. Ну, и пошёл я к остановке берегом. Иду я, иду по берегу. Шмаль курю. В руках у меня бутылка пива ещё. Ну, бутылку я допил. Решил её в реку выкинуть. Спустился на пляж. Кидаю, значит бутылку в воду. Она тонет. И тут на воде волны как поднялись! Из воды выдра вылезла огромная! Метра четыре в длину! И знаете, вся она такая была.. Антропоморфная… Ну, как человек, короче. Ну, то есть это как бы выдра, но вообще как бы человек. Она на берег выходит на задних лапах. А в передней лапе у неё бутылка была от пива. И так она мне громко говорит человеческим голосом: «Зачем природу загрязняешь?!». И знаете, выдра эта была – ну вылитый Нигматулин! Прям одно лицо!».

Рустика Номада потом посадили за то, что он помогал Тоне с распространением наркотиков. В отличии от высшего командования, он сбежать за границу не смог.

Посадили также и Семеновича.

Кстати, я ведь ещё не рассказывал вам про Семеновича.

Честно говоря, я даже не знаю, стоит ли рассказывать сейчас про Кирилла Семеновича. Книгу мою сейчас хотят напечатать. Надо готовить текст к печати, цензурировать его (в исходном-то виде его никто даже за границей не напечатает). Так что не знаю, рассказывать вам про этого урода Семёновича или нет.

В конце концов, Семенович – далеко не самый яркий из протоновцев, далеко не самый важный. Так, просто ещё одна мелкая сошка на службе то у Ангелины Летуновской, то у Антонины Боженко.

Однако я расскажу. Это важно. О таком надо рассказать.

Семенович был толстяк с детским личиком. Ростом он вышел. Был он хорош и высок. В пятом классе он имел рост 165 сантиметров. К седьмому квасу он вырос до

178. А в восьмом его убили…

Семёнович был тупой. Он был просто феноменально тупой. Он был тупее Глеба и Губкина вместе взятых.

Его история была грустной и нудной.

В пятом классе он сколотил банду еврейских гопников. Сколотил он её из своих корешей. История этой банды заслуживает особого рассмотрения. Это было грустное зрелище. И в то же время очень величественное.

Еврейские ребята собирались недалёко от школьных ворот, ныкались по окрестным подворотням. Они регулярно избивали прохожих при помощи арматурных прутов. Забирали кошельки, деньги.

Потом их подмяли под себя ударовцы. Гопники подчинились Боженко.

Потом они снова отбились от рук. Семенович был слишком глуп для того, чтобы повиноваться Тоне. Он был своенравен, но совсем не умён. Действовать тонко он не умел в принципе.

В определённый момент Семенович подружился с младшим сыном Снежаны Владимировны, – с Артёмом Кругловым.

Боже, до чего был мерзкий этот Круглов!

Сам весь такой низкорослый, веснушчатый. Нос у него, значит, вздёрнутый был такой. Как у глупой девушки, ей-богу. Глаза голубые и, что удивительно, довольно красивые, но вообще тоже глупые. Подбородок безвольный, рот крохотный, как у крота.

Задница у него была тощая. Одно время торчал небольшой животик, но со временем Круглов его сжёг. Этот парень занимался в футбольной секции, а потому мог сжечь пару лишних килограммов.

У Круглова были мускулистые и в то же время уродливые ноги: упругие мясистые ляхи, толстые как колонны икры. Кожа у него была белая, как мрамор.

Он был силён и в отличной форме, но вообще этот парень не был красив.

Ко всему прочему он был трусом.

Единственное, что хоть немного сдерживало его трусость, – так это чудовищная глупость. И ещё примитивная склонность к насилию немного помогала.

Все свои преступления Круглов совершил именно по глупости. Точнее, не столько даже по глупости, сколько просто из такой бытовой злобы, из зависти, а ещё от скуки.

Знаете, наверное, все эти рассказы о том, как в старину деревенские жители регулярно дрались друг с другом именно от такой вот тупой и злобной скуки, коей полны была деревенская жизнь.

Так вот, из этой же самой скуки Артём Круглов и сделался преступником.

Круглов ненавидел всё, что хоть как-то выходило за пределы узенького кругозора. Любого, кто смел покуситься на его мнение или на мнение его матери, – Артёмка тот же час начинал ненавидеть. Притом ненавидеть он умел правильно. Ненавидел он всегда до зубовного скрежета, до крупной дрожи, бьющейся во всём теле. Его ненависть была не инфернальна, как у Сони Барнаш или какого-нибудь другого демона покрупнее, – но она была ужасна. Это была ненависть забитой дворняги ко всему сущему.

В отличие от той же Барнаш, сын учительницы русского

вовсе не внушал окружающим его людям инфернальный ужас. Он внушал простой страх. Его избегали по той же причине, по которой избегают обычно пьяных компаний на улицах. Никто не знал, что взбредёт в его карликовый мозг через секунду. Вдруг шевельнётся там какая-то пружинка, – и на тебе, убьёт он тебя или покалечит.

Тоня Боженко и Соня Барнаш были крупными демонами. Круглов был мелкий бес.

Впрочем, мелкие бесы бывают подчас опаснее демонов.

Кстати, интересная приключилась история с Ниной Ивановной. Помните, в «Теперь всё можно рассказать» я писал про то, как она однажды привела к нам в школу фээсбэшников, которые меня пытали? Это было задолго до моего уголовного дела. А потом такие фээсбэшники и прокуроры приходили к нам не раз.

Так вот, всплыл один неприятный факт: это были никакие не фээсбэшники, а просто переодетые актеры. На самом деле просто Нина Ивановна придумала оригинальный способ запугивать детей и родителей: она нашла знакомых с актерским образованием, которые обычно играли Дедов Морозов и Леших на всяких детских утренниках за пятьсот рублей. Она уговорила наших девушек пошить под этих людей форму, а потом организовала бизнес по запугиванию и вымогательству.

Годами к нам в школу шастали такие «фээсбэшники», «полицейские», «прокуроры». Многие из них были учеников, а им ничего за это не было.

Всплыло в школе это всё оригинально.

Когда в 737-ю (то есть волан е на Новозаводской) пришли фээсбэшники, то одна из учительниц сказала что-то вроде: «А, вы опять? От вас к нам давно уже ходят!».

Ну, они проверили, и поняли, что не так что-то: из настоящей ФСБ в школу нам до этого не ходили.

Потом выплыли махинации Нины Ивановны, связанные с отъёмом сиротских квартир.

Короче, попала бы старуха к фээсбэшникам, если бы не уехала вовремя в Германию.

Уехала, кстати, оригинально: сначала на блаблакаре до украинской границы, потом сама по лесу эту границу перешла, а уж на Украине её подобрал сын, – тот самый преуспевающий адвокат из Германии.

Короче, Нину Ивановну до сих пор разыскивает Интерпол.

Однако вернёмся к фээсбэшникам.

Истории примерно такого рода и рассказывали обитатели нашей школы сотрудникам ФСБ.

Очень много было историй такого примерно рода.

Особенно много их рассказал Ден Крыса.

«Шёл я, короче, с поебалова. Пьяный был в дупель! Да ещё и упоротый малость. Иду, значит, едва ноги волочу. Посмотрел, значит, на небо. И вижу, блядь, нахуй, что там, блядь, диван прям по небу летит! Пригляделся, – а на нём сидит Нигматулин!».

Вот такого Дениска много тогда нарассказывал.

Всё это фээсбэшники охотно записывали и норовили приобщить к делу. Приобщили далеко не всё.

Некоторые рассказывали даже, что я сам – выходец из параллельного мира. Это, к слову, тоже было записано.

Когда меня сразу после ареста повели на допрос, я отчётливо слышал, как в кабинете один фээсбэшник со злобной усмешкой говорил другому, тыкая в показания одного семиклассника: «Ему точно конец! Теперь он никак не отвертится! По показаниям ясно видно, что он – Копатыч!».

Да, семиклассник и впрямь рассказал фээсбэшникам, что я на самом деле Копатыч. Сбежал из параллельного мира. Это было прямолинейно. Слишком прямолинейно для обычной клеветы.

Один мой очень хороший друг, – наш школьный панканархист, – Заболоцкий начал тогда писать такие песни:

Птицы-ведьмы по небу летают,

Фээсбэшники водку жрут,

Дети их по лесам убивают,

И цэрэушники скоро придут!

А я бухаю и дрочу!

Что хочу, то ворочу!

Если кто не понял, то птица-ведьма – это мы мать. Дело в том, что в школе распространились слухи, что моя мать умеет превращаться в огромную птицу с человеческой головой. Будто бы кто-то её даже видел вот так вот пролетающей по небу.

Пошло это всё от книжки Лаврецкого про Че Гевару. Если вам интересно, можете прочитать. Я не хочу сейчас этот бред подробно комментировать.

До этого Заболоцкий писал песни про злых коммунистов. Примерно такие:

Коммунистов как я ненавижу!

Этих гадов считаю врагами,

Когда только подонков увижу, –

Их желаю давить сапогами!

Смерть коммунистам! Смерть коммунистам!

Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!

Коммунист водку жрать запрещает,

Коммунист заставляет трудиться,

Коммунист наркоту отнимает,

Он свободой не даст насладиться!

Смерть коммунистам! Смерть коммунистам!

Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!

Маркс ужасный жидюга был,

Энгельс рябчиков с ананасами жрал,

Сталин много людей убил,

Ленин долго в мавзолее вонял!

Смерть коммунистам! Смерть коммунистам!

Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!

Коммунист коли в дом ваш пришёл,

Не позволит нормально вам жить!

Я скорее в «SS» бы пошёл,

Чем стал коммунистам служить!

Я карателем был бы ужасным:

В чёрной форме, с повязкой, с наганом!

Глотки резал ножом бы прекрасным

И душил краснопузых арканом!

С коммунистов сдирал бы я скальпы,

Убивал комсомольцев бы лихо,

Громоздились бы трупов там Альпы,

Стало мигом в деревнях бы тихо!

Смерть коммунистам! Смерть коммунистам!

Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!

Коль в Америке я бы родился

Да году ещё так в сорок пятом, –

Не хиппаном бы я нарядился,

Когда мне бы исполнилось двадцать!

Патриот был бы я там великий!

Я вступил бы в морскую пехоту,

Во Вьетнам бы поехал я дикий

И на красных там начал охоту!

Смерть коммунистам! Смерть коммунистам!

Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!

Иногда накурюсь я гашишу,

Провалюсь тогда в милую дрёму:

Коммунистов там дохлых я вижу,

Крови плещутся там водоёмы!

Смерть коммунистам! Смерть коммунистам!

Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!

Но вернёмся к нашим школьным байкам и массовому психозу.

Во многом интерес к этому всему подогревали наши школьные психологи. Фээсбэшникам лень было гоняться за каждым школоло, чтобы притащить его к себе на допрос. Вместо этого они быстро приноровились вести допросы прямо в стенах школы.