Текст книги "Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки."

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

Чем-то она мне Тенардье из «Отверженных» напомнила.

Впрочем, в мировой литературе есть и другие персонажи, на которых эта сволочь как две капли воды похожа. Это Растиньяк из «Отца Горио», это Жорж Дюруа из книги Мопассана. Иудушка Головлёв ещё.

А вот родители у Маши люди хорошие. Было жаль, что с ними так обошлись.

Скажу честно: когда я дочитал книгу, мне стало даже обидно. Обидно за то, что я никогда не смогу так хорошо описать психологию злодея.

По книге видно, что Левенталь знает, о чём пишет.

Подозреваю, он в этой книге писал про себя. Слишком уж реалистично описаны те реакции (назвать это чувствами язык не поворачивается), которые испытывает эта сволочь.

И то, что главная героиня – женщина, не имеет здесь ни малейшего смысла. В литературе, как известно, всё возможно. В том числе и смена пола.

Впрочем, как бы то ни было, по книге видно, что автор – человек злой и нехороший. Не стал бы хороший человек писать такую книгу.

Помимо «Маши Региной» мне Левенталь рекомендовал читать роман Булата Ханова «Непостоянные величины».

Прочитал.

Знаете, хочу вам сказать. Этот Булат Ханов – очень злой человек. Точнее, не человек, а кадавр. Это надо помнить.

И персонажи у него все сплошь злодеи.

Представьте себе, во всей его книге я не встретил ни одного доброго человека (такого, как Соня Барнаш). Всё сплошь какие-то гниды, сволочи и гады.

Очень мрачная книга, честно признаться. По автору выходит, что весь мир просто утопает во зле.

Слава богу, в реальной жизни всё не так плохо. Злые люди, конечно, есть, но они всё же попадаются нам не на каждом шагу.

Впрочем, Ханов не осознаёт, что зло – это зло. Точно так же, как и Левенталь.

Этот последний пишет о жизни Маши с ничуть не скрываемым восхищением. Ему нравится то, что она делает.

Он поэтизирует зло. Благость, у него не слишком получается.

Впрочем, зло – это штука такая. Её поэтизировать сложно. Зло неэстетично, кондово и мерзко. Сделать его красивым трудно.

Булат Ханов тоже пытается утвердить зло. И главный герой его книги – на самом деле лишь злобный, обиженный на весь мир и совершенно нетерпимый к чужому мнению кадавр. Античеловек.

Да… Что ни говори, но всё же «Маша Регина» и «Непостоянные величины» – очень злые книги.

Давно я уже таких злых книг не читал.

Была, помню, у Жвалевского такая книга с дурацким названием – «Я хочу в школу».

Там тоже все, вот просто все без исключения персонажи – закоренелые нравственные уроды.

Жвалевский писал для детей. Это особенно страшно.

Думаю, объяснять, что сам Жвалевский – не требуется. Это из контекста должно быть ясно.

Вы, наверное, хотите знать, почему это я считаю, что Соня Барнаш – хороший человек, а вот Левенталя, Ханова и Жвалевского вообще не признаю за людей.

Ответ прост.

Соню я давным-давно знаю. Многие её поступки можно считать спорными. Многие из них мне самому не очень нравятся.

Но всё же Соня – настоящий человек.

В её душе пылает неугасимый огонь искания. Она вечно пребывает в поисках. Не знаю точно, что она ищет на этой планете, но ищет же.

Ищет, думает, размышляет, мыслит. Отстаивает свои принципы. Любит, ненавидит и заблуждается. Всё искренне. Всё от сердца. И всегда до глубины души. Если ненависть, то до смерти. Если любовь, то до гроба.

Она делает выбор. Бесстрашно, честно, не боясь ответственности. И она несёт ответственность за этот выбор. Несёт без упрёка, не пытаясь свалить вину за последствия на кого-то ещё.

Она пытается понять, что же происходит на этой планете, осмыслить всё, чтобы жизнь не впустую прожить. Она радуется этому миру, ничего в нём не боится, с лёгким сердцем встречает трудности, никогда не жалуется на жизнь и не поддаётся унынию. Поскольку она точно знает, что жизнь – прекрасна. И никакие проблемы не в силах это изменить.

И она творит, созидает, создаёт нечто новое и прекрасное. Она творит свою жизнь. Творит её как произведение искусства. И она творит искусство. Настоящее, большое, поражающее всех своей смелостью и новизной, но всё равно продолжающее нести факел неувядающей древней традиции, восходящей, по всей видимости, к эпохе, когда в Элладе зарождались Олимпийские игры.

Она безумствует. Она мечтает. Она надеется. И в то же время делает всё для того, что её мечты однажды исполнились. Она до конца отдаётся всем охватывающим её страстям. Не только любовным, а вообще – страстям.

И жизнь её искрится как стремительно и ярко сгорающая в ночном небе римская свеча.

И она живёт. Потому что жить так, как живёт Соня, это и значит – жить.

Что уж скрывать, многие люди у нас и вправду не живут, а существуют. Ноженьки волочат.

А вот она – живёт. Живёт по-настоящему. Именно так, как и должен жить человек. Настоящий человек.

А вы разве настоящие люди, господа?

Разве вы живёте так, как живёт Соня?

Вы не думаете ни о чём, не рассуждаете, не мыслите. Вам не охота знать, что происходит вокруг. Ваша хата с краю. И отдаляться от этой хаты вам не хочется.

Вам ничего, кроме своих собственных проблем, не интересно. Впрочем, даже собственными проблемами вы интересуетесь очень поверхностно.

Именно поэтому вы никогда не сможете проникнуть в суть вещей.

Вы живёте как во сне. Вокруг вас нет вещей. Одни только миражи. Жалкие тени действительно существующих предметов.

Дом для вас – это только здание, а кошка – всего лишь мелкий падальщик.

Вы существуете в мире явлений.

Вы обречены на то, чтобы существовать в нём. В нём и только в нём.

Вы, конечно, скажите на это: «Ну и что?! Нам и так неплохо!».

А то, господа!

Вы обитаете в тёмном и вонючем подземелье. Более того, вам нравится там существовать. Другого места вам и не нужно.

Возможно, вам нравится ни о чём в этой жизни не думать.

Действительно, это ведь так заманчиво – бездумно жрать, бухать и размножаться, не думая ни о чём.

Только вот это неумно. Более того, это очень и очень глупо.

Не познав сути вещей, вы не сможете действовать. А это значит, что вы ничего не сможете в своей жизни изменить.

Да, пока что вы живы и даже относительно неплохо себя чувствуете. Пока что.

Ваши жизни вам не принадлежат. Их контролируют другие люди, – подлинные хозяева этого мира. И если они захотят, к примеру, начать войну, то вас будут уничтожать безо всякого сожаления.а вы будете гибнуть как бараны на бойне. И никто-то вам уже и не поможет.

Вы ничего не сможете изменить. Вы слишком трусливы, глупы и ленивы для этого.

Вы никогда не обращаете внимания на то, что происходит за воротами вашего собственного дома. Вам нет дела до этого.

Весь мир может быть в огне. Вам не будет дела до этого. Ваших соседей будет резать и убивать, их дома – грабить и поджигать. Вы даже не почешитесь.

Когда де вас самих будут резать, когда ваш дом будут жечь у вас на глазах, вы заплачете и возопите: «Боженька, родненький, за что ты послал мне всё это?!».

Вы не хотите жить. Вы хотите как-нибудь устроиться в жизни.

Ваша мечта – найти себе безопасную щель, забиться туда и не вылезать.

Именно поэтому вы не живёте. Вы существуете.

Ваша жизнь – ужасна. Это, к сожалению, не мешает вам плодиться.

Само ваше существование – преступно. В наибольшей степени оно преступно по отношению к вашим собственным детям.

Маленькие люди ни в чём не виноваты. Они не заслужили иметь таких родителей, как вы.

Увы, но ваши дети не унаследуют от вас ничего, кроме рабства.

У вас, конечно, есть свои духовные вожди. Они такие же нелюди, как и вы.

Быков, Звягинцев, Левенталь – лишь некоторые из этих ломехуз.

Вот это – зло. Абсолютное.

Да… Интересно получается.

Выходит, что отправившая на тот свет огромное количество людей Соня Барнаш – хороший и добрый человек, а вот важно рассуждающий про варенье Дмитрий Быков – абсолютное зло.

«Как же так?» – спросите вы.

На самом деле всё просто.

Какой бы ни была Соня Барнаш, она остаётся человеком.

Конечно, человек может заблуждаться. Он может совершать ошибки. В том числе и ошибки преступные.

Да и вообще. Люди иногда вытворяют такое, что при одной мысли обо всём этом кровь застывает в жилах, а желудок выворачивается наизнанку.

Не скрою: человек может совершить ужасные преступления.

Но всё же!

Пока он продолжает мыслит, рассуждать над происходящим вокруг него, пока он верит во что-то, пока он продолжает мечтать о чём-то более важном, чем собственная квартира и купленный в кредит автомобиль, пока, наконец, он надеется на лучшее, – он остаётся человеком.

Человек, как известно, пластичен. Он постоянно меняется. Его разум находится в непрерывном развитии. Поэтому настоящий человек всегда может исправиться. Пересмотреть свои старые взгляды. Исправить совершённые им ошибки.

Не все, конечно, это делают, но такая возможность есть. Она существует. И это хорошо.

Но даже если человек не исправил своих ошибок, он может быть прощён. Если он действовал по соображениям совести, упрекнуть его не в чем.

Если он даже преступил себя из малодушия, его можно если и не простить, то хотя бы понять. В конце концов, сильных людей на планете не так уж и много. Большинство из нас слабы. В тяжёлых обстоятельствах многие не выдерживают и идут на сделку с совестью. Если человек поступил так, осознавая всю неправильность своего поступка, сочувствовать ему можно. Простить – вряд ли.

Впрочем, здесь всё зависит от конкретных обстоятельств.

Таковы люди. В конце концов, что бы они не делали, они всё равно – люди. А человек, как известно, – всегда свет.

Плохих людей не бывает. Плохой человек – это уже не человек.

Да, это уже не человек. Это кадавр.

А кадавр, известно, – совсем другое дело.

Эти твари никогда ни о чём не рассуждают, ни во что не верят, мечтают в лучшем случае о хорошей машине, и надеятся лишь на то, что лично им в этой жизни повезёт.

У них нет совести. Они даже не знают, что это такое.

Когда вы начинаете говорить им про совесть, они либо истерично ржут, либо злятся.

И смех, и злоба проистекают из одного источника.

В глубине своего примитивного сознания живые мертвецы догадываются о том, насколько же они ущербны. Они стыдятся этой своей ущербности и всячески стараются скрыть её. Они делают всё, чтобы не показать другим, насколько де они на самом пусты.

Когда вы обращаетесь к их совести, – вы напоминаете этим тварям про то, что совести у них нет. И это заставляет их злиться. Они либо неумело пытаются перевести всё дело в шутку и начинают безудержно и фальшиво хохотать, либо же приходят в бешенство.

Эти существа лишены разума.

Всю свою жизнь они блуждают в потёмках. Они глухи для голоса разума. Их мрачные умы никогда не освещаются солнцем познания.

Эти твари повинуются лишь собственным диким инстинктам. Их действиями руководят мрачные, иррациональные и глубоко деструктивные силы.

Эти силы не анонимны. Они известны человечеству давно. Имена им – нищета и невежество.

Такие существа могут совершать ужасные преступления просто по незнанию. Они совершенно искренне могут не понимать, что причиняют людям боль.

Они слишком глупы для того, чтобы осознать, насколько их проступки вредны для окружающих. Впрочем, даже если бы они осознали это, им бы и в голову не пришло прекратить. Позаботиться о благе других они не способны.

Эти существа никуда не развиваются. Они статичны.

Именно поэтому они не могут осознать своих ошибок, а следовательно, не могут их исправить.

Кадавры – не люди. Судить их как людей поэтому нельзя.

Увы, в нашем обществе всё ещё слишком много живых трупов. Хватает их в том числе и среди интеллектуалов.

Примеров я приводил достаточно. Тот же Вадим Левенталь – отличный пример здесь.

Это настоящий кадавр. Античеловек в полном смысле слова.

И он написал очень страшную книгу о том, как хорошая вроде бы девушка вместо того, чтобы стать человеком, превращается в нечто ужасное.

Что ни говори, а главная героиня его романа – это именно что нелюдь-интеллектуал.

К сожалению, этот общественный тип очень распространён в нашей стране.

Я закрываю глаза.

Из густых клубов мрака всё отчётливее проступает хищно лыбящаяся на меня физиономия Дмитрия Быкова. Красная, распухшая, сверкающая в огнях преисподней отвратительным жирном блеском рожа глядит на меня крохотными свиными глазками, – трусливыми, но вместе с тем полными злобы.

Так вот, дорогие читатели-кадавры!

Если вы считаете Мишу Стефанко и Соню Барнаш мещанами и «быдлом», то вы – дураки.

Да, сам я иногда называю этих людей обывателями. Но только я это делаю несерьёзно и по-дружески.

И вообще: что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Я могу в шутку назвать Мишу обывателем. Я, в конце концов, его давний друг.

Вы этого сделать не можете. Не можете, и всё тут.

На этом, пожалуй, закончим с вами.

«Зачем де было нужно всё это писать?» – спросит меня здравомыслящий читатель.

Это будет читатель из числа людей.

Оно и понятно: читатель-кадавр просто разозлится, – я ему свежие раны солью натёр.

Скажу честно. Сначала я думал, что писать обо всём этом действительно не надо. Мне казалось, всё это и так ясно из текста книги.

До этого я старательно на всё это намекал. Мне казалось, мои намёки будут поняты…

Увы, в наше время люди не понимают намёков.

Вот и пришлось мне написать всё как есть. В лоб, что называется. Иначе наши современники не понимают.

Впрочем, осуждать не буду. Я сам такой же сын своего времени, как и все остальные. И я тоже не понимаю намёков. По крайней мере, понимаю их далеко не всегда.

После того, как я почитал рецензии на первый том этой книги, – я понял, что мне надо писать куда более прямо, чем я делал до этого. Вот я теперь и пишу прямо.

И ещё. До этого я не хотел писать в этой книге про всякую мразь, выводить в повествовании встречавшихся мне на жизненном пути злодеев.

Я теперь изменил своё мнение. По-настоящему злые люди в книге появятся. Не сейчас и вообще не очень скоро, но появятся. В этом можете быть уверены.

А теперь вернёмся к нашему повествованию!

Возвратимся к тому диалогу, который мы с Мишей вели упомянутым вечером в гостиной перед телевизором.

– О-о-о, Мара-а-ат, – простонал Миша, изящно потягиваясь. – Зна-а-аешь… – он изогнулся так, что могло показаться, будто его настиг приступ эпилепсии. – Ра-а-або-о-отать – это-о-о та-а-ак ску-у-учно-о-о!..

– Миша! – выкрикнул я, схватив своего друга за плечо. – Очнись! Как ты жить будешь?! Неужели ты так и хочешь всю жизнь проваляться на этом диване?! Тебе ведь придётся, – ты слышишь меня? – придётся работать!

– Расслабься! – отмахнулся Миша рукой, жмуря при этом глаза от удовольствия. – Никто меня работать не заставит!

– Жизнь заставит, Миша, – я начал трясти друга за плечо, – жизнь!

– Отстать! – снова отмахнулся Стефик. – В жизни и не работать можно. Я работать и не буду. Это скучно. У меня на жизнь свои планы есть. Я другого хочу.

– Чего же ты хочешь?! – сердито, но при этом как-то заискивающе-участливо спросил я.

– Жить за счёт других! – отчеканил Стефик, вытягиваясь в струны. Лицо его исказилось гримасой невиданного удовольствия: глаза сжались, а рот широко открылся. – Э-э-эх!.. – Миша зевнул. – Не хочу работать! Вот не хочу, и точка на этом! Работа – это для дураков. Я умный, мне работа не нужна.

Я хочу, чтоб мне в жизни всё так, само доставалось. Не надо мне этого! Хочу, чтоб в жизни у меня работы не было. И зарядку чтоб не делать! И на физру не ходить! Хочу вообще не напрягаться в жизни! Жить в своё удовольствие хочу!

Человек живёт только для себя в конце концов. Вот и я только для себя жить хочу. Чтоб мне, главное, хорошо было.

– Ты – эгоист, Миша, – огорчённо сказал я, слегка покачав головой.

После этих слов Стефик перестал кривляться.

Он сел на диван.

Его мясистые босые стопы плотно уткнулись в надраенный воском паркет. Миша как-то весь скрючился, наклонился. Он упёр свои острые локти в широко расставленные колени.

Мой друг поднял голову. Лицо его выражало искреннее недоумение. Он посмотрел мне прямо в глаза, помолчал пару секунд, а затем произнёс: «Марат, ты чо?!».

– Я ничего! – я развёл руками.

– Так же все живут! – дрожащим от крайнего недоумения голосом произнёс Миша. – И мои родители тоже. И все родственники у нас так живут. И в школе многие…

В жизни, конечно, всякое бывает. Иногда и работать приходится. Даже не иногда… Но ведь любить это всё не надо, верно? Люди трудятся потому, что без этого они сдохнут. Но ведь стремиться надо к тому, чтобы не работать. Я вот, к примеру, работать совсем не желаю!..

Конечно, жизнь-то она заставит ещё, может, но стремиться-то к этому не надо. Пока возможность есть, надо нежиться. На диване валяться, в «Доту» рубиться, кино всякое смотреть, тортики хавать. А на работу всегда успею!

Но вообще я работать не хочу. Просто ненавижу работать там, трудиться, зарядку делать и вообще напрягаться как-то.

Будь моя воля, лежал бы на диване весь день, тортики жрал да смотрел бы порнушку. Вот это была бы жизнь!

Миша опять расслабился. Напряжение его спало. Он снова положил босые ноги на журнальный столик.

– Понимаешь, Марат, – сказал он, доставая из пакета шоколадный батончик, – вот не хочу я работать, а! Ну не хочу я работать, и точка на этом! Просто не могу я работать! Не хочу! Жить за счёт других хочу! На диване валяться!..

– Ты сейчас про зарядку сказал, – вставил тут я. – А тебя разве кто-то заставляет?

– О-о-ой, – скривился Миша, отмахиваясь рукой. – Не будем об этом. Мама мне каждое утро напоминает, чтоб я зарядку по пятнадцать минут делал.

Лучше бы поспать лишние четверть часа дала, ей-богу!

Но я зарядку делать не хочу, поэтому просто запираюсь в комнате и ничего не делаю. Просто на застеленной кровати лежу.

Она иногда заходит и говорит, что надо, чтоб я двигался.

А я не хочу! Не хочу вот, и точка!

– Я тебя, конечно, понимаю… – начал было я, но Миша меня оборвал.

– Я тебе скажу, Марат, – опять заговорил Миша. – работать – это очень трудно на самом деле. Трудно и скучно.

Лучше не работать поэтому. Лучше так всю жизнь на диване и проваляться, ей-богу! Это всяко лучше, чем работать!

Не знаю, как ты, но я не хочу работать.

Миша договорил. На минуту в комнате воцарилось молчание.

Я посмотрел на пакет, где до этого лежали шоколадные батончики. Батончиков там уже не было. Миша всё слопал.

– Миш, а как де развитие? – внезапно спросил его я.

– Какое развитие? – непонимающе спросил Стефик, пялясь в телевизионный экран.

– Ну, человек де должен развиваться… – заговорил я.

– Ма-а-ара-а-ат, – опять заныл Стефанко, – я так не хочу развиваться! Отдыхать хочу! «Сникерсы» жрать, порнуху смотреть и ужастики и не думать ни о чём!

В этот момент раздался со стороны экрана раздался жуткий оглушительный вопль. Сердце у меня тотчас ушло в пятки.

Миша по-прежнему равнодушно пялился в экран. Происходящее там нисколько его не пугало.

Чуть отойдя от шока, я посмотрел в телевизор. Я увидел там комнату со стрельчатым сводом и кусок деревянной лестницы, обнесённой выкрашенными в белый перилами.

– Успокойся, – спокойно произнёс Миша, – это просто фильм.

Минуты две Миша молчал.

– Я отойду ненадолго, – внезапно сказал он.

Стефанко поднялся с дивана и пошёл на кухню. Вскоре он вернулся. В руках он с трудом шесть банок газировки, несколько коробок с шоколадными конфетами, две пачки чипсов и четыре свёртка ментолового драже.

– Ты всё это собираешься съесть? – спросил я?

– А что тут такого? – удивлённо спросил Миша. – Я и больше гораздо съесть могу!

Стефик разложил принесённую с кухни снедь на журнальном столике. Затем он плюхнулся на диван. Его рука потянулась за банкой с газировкой.

– О-о-ох, – довольно вздохнул мой товарищ, неторопливо открывая банку, – хо-о-оро-о-ошо-о-о!

Он сделал первый глоток. Это был такой большой, глубокий и по всей видимости очень приятный глоток.

Его кадык затрясся, заиграл, заходил вверх и вниз. Миша яростно тянул жидкость, он хотел пить и не мог напиться. Выглядело это до такой степени сладострастно, что казалось, не газировку Миша пьёт, а дорогое вино.

Зрелище было заразительное. Миша так хорошо пил, что мне тоже захотелось попробовать.

Лицо Стефанко его выражало такое блаженство, будто он целовал сейчас любимую девушку. На самом деле он просто хватался губами за холодный край алюминиевой банки.

– Вот это жизнь! – сказал Миша, осушив банку до половины.

Я тоже взял банку, открыл и начал пить. Ничего особого я не почувствовал.

Мы помолчали ещё минуты две.

– Плохое у нас образование в России! – вдруг важно заявил Миша, запуская пухлую ладонь под крышку плоского короба с шоколадными конфетами. – Плохое!

– Какое же образование нам нужно? – спросил я, поглощая вторую пачку «Ментоса»?

– Я за то, чтоб всё у нас было как в Англии! – пафосно изрёк Стефик, медленно погружая большую шоколадную конфету себе в рот.

– Как в Англии? – удивлённо спросил я.

Не помню уже точно, говорил я вам об этом или нет, но в нашей школе было принято ненавидеть Англию.

Это считалось хорошим тоном.

Напротив, дурным тоном было Англию нахваливать.

По правде сказать, в нашем учебном заведении процветала дикая англофобия.

У нас было принято любить Францию и другие страны романской Европы. Популярностью пользовалась Грецию с её самобытной культурой. Большой пиетет у нас питали к Латинской Америке.

Но вот страны англосаксонского мира не пользовались в нашей школе никаким уважением.

Конечно, редкие англоманы у нас тоже встречались. Их было очень мало и особой популярностью они не пользовались.

Единственным исключением был Сеня. Но это вообще человек особый. Такому как он можно было и любовь к англичанам простить.

Но вообще хвалить Англию у нас было не принято. За такое можно было и в нос получить.

Когда Миша начал расхваливать британские порядки, я немного смутился. Мне это показалось странным.

Стефанко заметил моё смущение.

– Я не англоман, конечно, – низковатым и очень значительным, как мне тогда показалось, голосом произнёс Миша. – Англичане, конечно, лютые сволочи.

Что ни говори, но я предпочёл бы оказаться в одной постели с Марианной, чем с Джоном Буллем. Хотя я и убеждённый пидорас.

Это всё тебе, наверное, понятно.

Но ты подумай!

Англичане, конечно, сволочи, но в конце концов нам с ними не котят крестить!

Думаю, в сфере образования мы многое могли бы перенять у англикосов.

Знаешь, эти английские частные школы – просто прелесть на самом деле. Ты ведь пойми, у нас люди не знают ничего толком про эти частные школы, вот и думают про них невесть что.

А ведь это очень хорошие школы на самом деле.

Нет, наша школа-то, конечно, всяко лучше Итона. В этом-то я уж вообще ни на толику не сомневаюсь.

Но сам посуди: наша школа в России такая одна. Может, конечно, есть ещё где-нибудь в Питере или Новосибе что-то подобное, но я про это ничего не слышал.

А ты же знаешь эту старую поговорку? Ежели не слышал ничего, – значит ничего и не было.

Вот у англичан с этим делом всё совсем иначе обстоит.

Англичане – они народ сметливый. У них не то что у нас. У них там всё по науке устроено, по расчёту. Они целенаправленно выращивают элиту. Для этого им школы и нужны.

Нам тоже так надо. У нас в стране всё ещё слишком много чахлых интеллигентов, любителей Сахарова и Лихачёва. С такими кашу не сваришь.

Мишино лицо скривилось в злорадной ухмылке. С какой-то особой деловой радость он беззвучно потирал свои мягкие влажные ладони.

– Нам необходимо растить настоящих джентельменов, сказал он, глядя прямо на меня.

Он смотрел на меня чуть исподлобья. Его маленькие, напоминавшие два крохотных потухших уголька глаза, казалось, пронзали меня насквозь. За тонкой водянистой оболочкой его глаз точно за каминным стеклом играл едва заметный огонёк того нездорового энтузиазма, который литераторы приписывают опасным безумцам.

– Настоящих джентльменов? – удивился я. – Ты серьёзно?

Как по мне, так джентльмен – это полная дрянь.

Ведь что такое этот джентльмен, Миш? Это же просто сноб! Обычный буржуй, строящий из себя аристократа.

Как по мне, так надо ориентироваться на Францию. Не знаю, как тебе, но мне Шатобриан всяко ближе Карлейля.

Уж чего-чего, а вот я за галльский дух. Британия мне не по нраву.

– Ну-у-у… – протянул Миша, уставившись в потолок. – В том, что ты говоришь, тоже, конечно, есть что-то такое… Ну, доля истины там, короче, тоже есть.

Но всё-таки послушай то, что я тебе скажу.

Ты сейчас сказал про джентльмена, что он – сноб. Но это не совсем так. Сноб – это сноб. Джентельмен – это джентельмен.

Это разные вещи, Марат.

Сноб – это одно. Джентельмен – совсем другое.

Вот подумай сам ещё раз и скажи: кто по твоему настоящий английский джентльмен?

– Ну, – ответил я, – если не сноб, то даже не знаю, кто.

– А я тебе скажу, – самодовольно заявил Миша, потрясая указательным пальцем правой руки. Вот ты спрашиваешь, кто такой этот настоящий английский джентельмен? А я тебе скажу, кто.

Настоящий английский джентльмен – это просто воинствующий маньяк-джингоист!

Вот что такое настоящий английский джентльмен!

– Кажется, я догадываюсь, на что ты намекаешь!.. – произнёс я, скривив ехидную улыбку.

– Я не намекаю, – ответил Миша, – я говорю всё как думаю. Мне скрывать нечего. Я человек благонамеренный.

Знаешь, Марат, мы слишком долго были добренькими. Дальше так продолжаться не может.

Знаешь, проблема нашей школы в том, что она выращивает интеллигентов. Таких вот именно, как на карикатурах изображают, – тощих, чахлых, больных, очкастых…

И эти все очкарики только и рассуждают потом, как им Россию обустроить. И всё они колеблются. Дескать, и так нельзя, и эдак…

И школа у нас это всё культивирует. Сюда и литература наша, и сочинения все эти плаксивые. Образ того-то того-то в произведении автора такого-то.

Бред!

Вот кому нужен Митрофан? Вот скажи мне, кому он нужен? Или стихи все эти дурацкие: о природе, о погоде…

Знаешь, нам давно пора выбросить на помойку весь этот хлам, всю эту так называемую русскую классическую литературу.

Вот на кой чёрт нам сдался Обломов? Нужен он нам по-твоему?

– Не нужен, конечно! – от удовольствия я стукнул ладонью по спинке дивана. – Я вообще считаю, эту книгу надо запретить.

Я так думаю, она дурной пример молодёжи подаёт.

Вот начинается кто-нибудь Гончарова и решит, что всё – тлен, что вокруг происходит меня вообще не касается и вообще буду я всё время на диване лежать.

Но есть ещё другая проблема. Эта книга смущает хороших людей.

Вот приходит человек домой со школы. Ложится на диван отдохнуть маленько. А тут на него со шкафа корешок этой книженции смотрит. Так и лезет в глаза надпись: «Обломов». И вот вроде бы уже и на диване лежать неудобно как-то получается.

Но человек-то он трудящийся, не то, что главный герой романа. Он не Обломов, просто устал немного. Отдохнуть хочется, но в присутствии книги отдыхать неудобно. Мысли дурные всякие в голову лезть начинают.

Короче, смущает меня эта книга, смущает!

И что со всем этим делать, спрашивается?

Вот то-то и оно! Запретить эту книгу надо, чтоб она не плодила лентяев и не смущала честных людей.

– Вот, правильно! – важно потряс распрямленным указательным пал уем правой руки Миша. – Именно про это я сейчас и говорю.

Понимаешь, наша литература не умеет оживлять. Она вся дохлая. У нас там всё плачь да плачь. Слёзы да слёзы. Какие-то маленькие люди там, какие-то неудачники…

Но ты не подумай только, что я сейчас про то, что, мол, если ты мешка золота не скопил, ты неудачник. Нет, я не про это.

Просто у нас в литературе все герои какие-то не такие. Они вечно ёрзают, вечно спешат куда-то, мечутся из стороны в стороны.

Они постоянно думают: «Правильно ли я поступаю? Неправильно ли я поступаю? Может быть, я так поступаю, а может быть, я и не так поступаю? Может быть, надо по-другому поступать вообще? Но слезинка ребёнка – дороже всего на свете!».

Такие книги воспитывают морально нетвёрдых людей.

Знаешь, Марат, я думаю, нам нужна другая литература.

Нам не нужны все эти маленькие люди и трагические герои! Нам не нужны все их трагические сомнения и глубокие переживания!

Нам нужна другая литература! Другая, совсем другая!

Наша литература должна дышать здоровым национальным духом! Это должна быть подлинно патриотическая литература!

Понимаешь, Марат, литература должна быть с кулаками!

Нам нужна мускулистая литература!

Литература борьбы! Нам нужна такая литература, чтобы русский народ её читал и вдохновлялся на новые подвиги и свершения! На новые завоевания!

Миша замолк. С минуту он помолчал, старательно разжёвывая ментоловое драже, а затем спросил: «Вот знаешь, Марат, ты читал Олега Верещагина?».

– Наслышан, – честно ответил я.

– Ты почитай! – с энтузиазмом выпалил Миша. Руки его слегка задрожали от волнения, икры напряглись, он оторвал спину от дивана и, казалось, готов был вскочить с места. – Вот это – настоящая мускулистая литература! Это именно то, что нужно нашему народу!

Ты ведь знаешь, как в этой жизни всё устроено, Марат.

Вот плывут люди на корабле. Тут судно налетело на что-то там.

Вот я тебе говорю: сколько там людей будет, все, кроме русских, спасутся. Другие будут лезть к шлюпкам, расталкивая других руками и ногами. И только русский станет в стороночке и скажет: это, наверное, меня не касается, я вам тут только мешать буду, спасайтесь без меня, товарищи.

И я тебе скажу: его всё равно затопчут! Не заметят даже, как затопчут!

А надо не так! Если ты в такую ситуацию попал, надо к шлюпкам изо всех сил пробираться! Прорываться надо! Ногами и руками прямо, чтоб кости у других трещали!

Вот видишь ты беременную англичанку, – так пни её в живот. Старичку-китайцу размозжи голову! Польского учёного столкни в воду! Нечего ему твоё место в шлюпке занимать!

Вот так нам жить и надо! Надо изо всех сил бороться за своё место под солнцем! Никому пощады давать нельзя!

Мир так устроен, что здесь каждый сам за себя. Если других жалеть будешь, тебя самого съедят.

Вот нам нужна такая литера, чтоб она учила никого и никогда не жалеть, с жертвами не считаться и вообще всегда поступать так, как выгодно тебе.

Вот такая литература нам нужна!

Нам нужна литература с кулаками! Нам нужна мускулистая такая литература! Такая вся простая и понятная. Литература для настоящих русских мужиков. Для таких, которые в Химках живут или Мытищах, пиво на лавочках пьют, семечки лузгают.

Это, в конце концов, наш народ. И этот народ заслужил иметь свою литературу!

Такую, чтоб ему нравилась и чтоб он её понимал.

Вот за это стоит бороться!

У англичан было когда-то своё мускулистое христианство. Нам нужно своё мускулистое православие.

И нам нужна мускулистая литература!

– Тут я согласен полностью! – довольно сказал я, обняв Мишу за талию. – Спорить, на мой взгляд, тут не с чем.

– Да, Марат! – сказал Миша. Он весь заёрзал на своём месте, а затем спешно начал придвигаться ко мне. Наконец его запрятанная в шорты задница упёрлась в мои ляжки. – Так про английские школы! Я ведь ещё про английские школы тебе не успел рассказать!