Текст книги "Я это все почти забыл... Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году"

Автор книги: Леонид Шинкарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

вор через ограду с соседом про привес поросят был важнее, чем перебранка

политиков в Праге или в Москве. Вряд ли кто мог подумать, что сильный

славянский брат однажды может двинуть сюда свои танки.

В середине июня 1968 года Брежнев просит Зимянина, тогда главного

редактора «Правды», полететь на неделю в Прагу, присмотреться, что все же

происходит. Зимянин был у Дубчека. «Начали обмен мнениями. Он свое, я

свое, он мне излагал то, что писали чехословацкие газеты. А тут как раз вы-

шли «Две тысячи слов» в «Млада фронта». «Слушай, Саша, – говорю ему, – то,

что печатает «Млада фронта», это же непозволительно! Вы должны пони-

мать, что все из Праги в Москве читают через лупу». А он мне: «Но я не могу

это запретить». – «Почему нельзя сказать газете, чтобы не хулиганила?» –

«Это может только прокурор…» Несколько раз ему при мне звонил Черник.

Была явно раздраженная реакция на мой визит: «Чего он у тебя сидит?» Я

это слышал. Беседа затянулась до двух часов ночи. Прощаясь, говорю: «Про-

стите, товарищ Дубчек, я вас не узнаю и считаю наш разговор оконченным.

Сожалею, что он не привел к доброму согласию. Нужно отдавать себе отчет,

что ваша линия угрожает серьезными осложнениями в наших отношениях».

Он искренне изумлялся: «Что вы, как вы можете так думать!»

На другой день Зимянин вылетел в Москву и рассказал Брежневу о бе-

седах в Праге. «Я не призывал к вторжению, а только доложил: обстановка

напряженная. Я сам тогда не думал, что дойдет до трагедии».

Он не думал об этом и в суматошном июле и августе, когда поздними

вечерами при свете настольной лампы подписывал в печать полосы «Прав-

ды» с разгромными статьями штатных политических обозревателей, раз-

драженных чехословацкими реформами. Умный человек, он знал цену мате-

рым газетным волкам, они были своими людьми в коридорах власти. У него

не было ни возможности, ни желания, ни даже мысли унять их прыть.

Мне рассказывали про неприятный инцидент, случившийся в те дни в

кафе-столовой «Правды», тогда расположенной на другой стороне улицы.

Известный политический обозреватель Юрий Жуков, яростнее других напа-

давший на пражских реформаторов, обедал за столом, когда к нему обратил-

ся неизвестный человек. Жуков был уверен, что это один из поклонников

его острого пера, и с улыбкой поднял на него лицо. А человек с размаху нанес

ему две пощечины: «Вот тебе за Чехию, а вот за Словакию!» Никто не успел

сообразить, что произошло, как незнакомец исчез. Будь это в здании редак-

ции, его бы задержала охрана на выходе, но столовая выходила на улицу, че-

ловек затерялся среди прохожих.

В ночь с 20 на 21 августа в Москве светилось окон больше обычного;

бодрствовали партийные чиновники, армейские штабные офицеры, сотруд-

ники службы безопасности, руководители транспорта… Два человека в раз-

ных районах города подолгу говорят меж собой, не давая отдохнуть аппара-

там правительственной связи. Одна трубка у Алексея Николаевича Косыги-

на, председателя Совета министров СССР, другая у Михаила Васильевича

Зимянина, главного редактора «Правды». Оба одной рукой держат у уха

трубку, другой черкают текст и вслух перечитывают. Это называлось – со-

гласовывают. Экстренное сообщение в пятьдесят строк, триста слов на пер-

вой полосе, задерживает выпуск номера. Конца их разговора ждут ротацион-

ные машины, автомобили у подъезда, самолеты в аэропорту.

Утренний выпуск «Правды» № 234 (18281) взбудоражит мир. «ТАСС

уполномочен заявить, что партийные и государственные деятели Чехосло-

вацкой Социалистической Республики обратились к Советскому Союзу и

другим союзным государствам с просьбой об оказании братскому чехосло-

вацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными си-

лами… Советские воинские подразделения… 21 августа вступили на терри-

торию Чехословакии…»

До полудня 20 августа Зимянин не имел представления, в каком виде

текст будет обнародован. Верстали номер как обычно, и только после обеда,

часа в четыре, когда работа над полосами была почти завершена, позвонили

из ЦК: ждите важное сообщение. Видимо, в Кремле что-то еще вызывало со-

мнения, и в последние минуты, как не раз бывало, мог последовать отбой.

«Ближе к вечеру позвонил Косыгин: “Михаил Васильевич, имейте в ви-

ду, мы вводим войска. Это ответ на обращение чехословацких товарищей.

Акция будет мирная, никакого огня мы открывать не намерены. Сейчас за-

явление еще формулируется. Когда работу закончим, дадим знать. Так что

ночной выпуск попридержите”».

Обычный вечерний выпуск закончили по графику, к шести вечера,

пленки полос передали по фототелеграфу на периферию, а с ночным проис-

ходило невероятное. В типографии не помнили такой задержки. На минуты –

бывало, но чтобы на часы! Ночная смена линотипистов, верстальщиков, пе-

чатников в шапочках-«корабликах», сложенных из газет, нервно курила в

коридоре. Они не подозревали, что им предстоит печатать.

Было далеко за полночь, когда Косыгин продиктовал Зимянину текст.

«На протяжении оставшейся ночи мы согласовывали, я вносил свои по-

правки. Хотелось избежать задиристости, придать строкам спокойный,

уравновешенный тон, отвечающий серьезности события и нашим добрым

намерениям. “Пока не выпускайте номер, – повторял Косыгин, – я дам ко-

манду”. Не знаю, звонил ли Косыгин из своего кабинета или из Генерального

штаба, где в эту ночь находилось руководство страны. Команда печатать по-

ступила, когда за окнами было уже светло».

По обыкновению официальные материалы готовились в отделах ЦК

КПСС, поступали в Телеграфное Агентство Советского Союза (ТАСС) и по ка-

налам связи моментально передавались в редакции советских газет, журна-

лов, радио, телевидения, на ленты мировых информационных агентств. На

этот раз источником предпочли сделать первую газету страны. Видимо, хо-

тели максимально ограничить круг людей, причастных к подготовке. Два

предыдущих месяца на закрытых партийных собраниях в стране нагнетали

безотчетный страх, готовили к восприятию подобной новости. По законам

политического жанра внезапность официального сообщения усиливает в

обществе мобилизующее агрессивное начало.

На следующий день, работая над номером от 22 августа, редакция по-

лучила из ЦК для обнародования «Обращение…» чехословацкой стороны «за

помощью к Советскому Союзу и к другим братским социалистическим стра-

нам», с призывом ко всем гражданам «предоставить всяческую поддержку

военным частям наших союзников». Подпись под Обращением была туманна

и в серьезных публикациях весьма редка: «Группа членов ЦК КПЧ, прави-

тельства и Национального собрания, которые обратились за помощью к пра-

вительствам и коммунистическим партиям братских стран». До сих пор в га-

зетах так подписывали разве что некрологи: «группа товарищей».

Осведомленные в пропагандистских технологиях увидели в публика-

ции документ, подготовленный цековцами, мидовцами, сотрудниками гос-

безопасности; возможно, с участием советского посольства в Праге. Укреп-

лял в этой догадке стиль. Хотя чехословацкие марксисты, многие из них, по-

лучали московское образование и в своих работах часто подражали кремлев-

ским идеологам, все же нюансы лексики, стилевые обороты, тональность

письма у них была чуть иной.

Подлинник подписанного Обращения видел Зимянин.

«Группа подписавших была довольно солидная, в ней оказались серь-

езные люди. Но меня твердо предупредили: Политбюро просит тебя, даже

если многие имена тебе знакомы, будут ли эти люди живы или мертвы, ни-

когда никому ни звука. И я остаюсь верным своему слову. Редактор “Правды”

был рабочей лошадью в буквальном смысле этого слова, только двуногой, а

не четвероногой, в отличие от обычной лошади. И при всем уважении к вам,

я никого из подписавших Обращение не назову. С этим и уйду…»

Утром 22 августа, когда Брежнев закончит просматривать свежий но-

мер «Правды» c публикацией «Обращения…», в его кабинете окажется Бовин.

«Что-то Брежнева сильно удивило: “Мы не об этом договаривались!” – сказал

Брежнев и полез во внутренний карман пиджака. Он вынул письмо-

приглашение. Его подписали восемнадцать человек. Должно было быть де-

вятнадцать, но Штроугал отказался» 5.

…В подмосковном Доме отдыха 77-летний Зимянин стоял под соснами в

строгом темном костюме, всегда наготове, вдруг снова пригласят в высокий

кабинет. Но он давно не у дел, никто его не зовет. Мысли о временах, когда

он был властью востребован, исполнял ее волю, теперь утешали надеждой,

что лично он плохого чехам не делал или делал не больше других.

В Иркутске с особой брезгливостью смотрели «Правду» от 22 августа. В

редакционной установочной статье «Защита социализма – высший интерна-

циональный долг», занимавшей полосу, среди «врагов чехословацкого наро-

да» снова назывался Иржи Ганзелка. Они с Мирославом Зикмундом остава-

лись любимцами сибиряков, почти всех, кто с ними встречался, симпатию

ничто не могло поколебать, и если их участие в Пражской весне не одобряла

власть, был повод задуматься о том, что происходит с властью. Для меня

врачующей прививкой против кремлевских домыслов оставалась наша пе-

реписка.

Письмо И.Ганзелки в Иркутск (5 июня 1968 г.)

Леня, дорогой, спасибо тебе за очень милую книжку и за все, что тебя застави-

ло написать ее и даже прислать со всеми чувствами и воспоминаниями и надежда-

ми и уверенностью, со всем, что ты написал над своим автографом 6 .

Я уже писал тебе два раза, что я перед тобою виноват. Не успел прочесть ру-

копись. Я передал ее Миреку, но у него получилось, как у меня. Ленька, дорогой, ради

бога пойми, что это не из-за неуважения или недостаточного интереса. Кое-что ты

читал в газетах, но поверь мне, это не труд последних нескольких месяцев. Причем

труд не легкий.

Леня, я понимаю, что народ в СССР заботится и что заботы лежат на душе и у

тебя, и у всех друзей. Одинаково получается и у нас, потому что, судя по советской

печати, в СССР очень даже опасно, мало информации о том, что происходит у нас.

Могу тебе сказать только то, что я тот же самый Юра как всегда, что я люблю

советский народ как всегда, и именно поэтому, в интересах настоящей дружбы и

настоящего социализма все коммунисты и все хорошие, умные и честные люди у нас

помогают, поддерживают и защищают это нужное движение. Не беспокойся, все

будет в порядке. У нас не только большие шишки, но народ во всех своих решающих

слоях за социализм. Это снова показалось на условиях абсолютной свободы слова на

публике, в печати, по радио и на ТВ (цензуры нет!).

И лучше всего: приезжай, Леня. По возможности осенью. Мы с Миреком отказа-

лись от пути на Цейлон весной, отложили его, я даже в отпуск не еду. Вчера я просил

товарищей не выбирать меня в ЦК на съезде, который готовит партия на сентябрь.

Но работы будет очень много, и интересной. Лучшим временем считаю октябрь. Но

если тебя не устраивает, решай по-своему, лишь бы мы встретились. Обнимаю тебя

и всех друзей в Иркутске, и твоих любимых дома. И помни: я не забыл и никогда не

забуду! Твой Юра 7 .

День 20 августа 1968 года у посла Червоненко был расписан по мину-

там. До вечерней поездки с подполковником Камбуловым к президенту

Людвику Свободе предстоял разговор с Мартином Дзуром, министром обо-

роны Чехословакии. Москва подготовила министра к предстоящим событи-

ям, говорила с ним, но будет уважительней, если о вступлении войск воен-

ный министр официально услышит от посла и подтвердит гарантии невме-

шательства армии. Санкции центра на разговор с министром не было, вре-

мени для согласований тоже, посол взял решение на себя. Генерал Дзур воз-

главил министерство два месяца назад. Он был боевым другом Свободы, с

ним вместе прошел войну. Чехословацкие военные, большинство их, сочув-

ствовали реформаторам, но один момент делал для министра ситуацию пи-

кантной: он был предан Дубчеку, братиславскому земляку, и при этом счи-

тался «своим» у советского руководства. Случись во власти раздрай – чьи

команды он будет выполнять? Это беспокоило Москву.

Как мне расскажет Шелест, доклад Гречко на заседании Политбюро 18

августа продолжался минут сорок. «Маршала спросили, существует ли хотя

бы малейшая возможность сопротивления союзным армиям со стороны че-

хословацких войск. “Разрешите мне прямо сейчас переговорить с Дзуром”, –

сказал маршал. На вопрос, а что он чехословацкому министру скажет, мар-

шал ответил: “Я буду говорить как военный с военным. Вот, скажу, товарищ

министр, я вас информирую: такого-то числа будет выброшен на Прагу де-

сант. Если хоть один выстрел последует со стороны чехословацких войск, вы

будете висеть на телеграфном столбе”. Гречко вышел в соседнюю комнату и

по телефону говорил с Дзуром. Не знаю, в каком тоне он разговаривал, но

вернулся довольный: “Все в порядке, министр нас понял”» 8.

Существуют еще две версии о том, как подготовили Дзура.

Генерал А.М.Ямщиков, представитель главнокомандующего Объеди-

ненных войск стран Варшавского договора в Праге, настаивает, что Дзур ни-

чего не знал до второй половины дня 20 августа, и уверенности, как он будет

реагировать, ни у кого не было. Откуда взяться уверенности, когда в рядах

чехословацкой армии, говорил Ямщиков, «даю голову на отсечение – был

сильно развит антисоветизм. Эти настроения наблюдались в Праге в стенах

Военно-политической академии, у начальника разведки генерального штаба,

среди персонала военного госпиталя и т.д.» 9.

Аппарат представителя Объединенных войск в Праге – пять генералов

и девушка-секретарь. Ямщиков и его заместитель генерал авиации Антонов

жили с семьями на вилле неподалеку от посольства. Ямщикову о предстоя-

щем сообщили по военным каналам, а 20 августа в середине дня позвонил

Дзур: «Могу после рабочего дня к вам заехать?» Из пограничных частей Дзу-

ру поступали сигналы: союзные войска приближаются к государственной

границе, в ряде мест ее перешли. Ямщиков позвонил послу и передал разго-

вор с военным министром.

«Я тоже к вам заеду», – сказал посол.

Дзур появился на вилле Ямщикова «встревоженный, бледный, руки

трясутся, губы дрожат. Моя жена вынесла коньяк на подносе, но я ей сделал

знак, и она исчезла. Одну минутку, говорю я Дзуру, сейчас приедет Черво-

ненко. Стоим у окна, ждем посла. Он приехал в семь вечера. Степан Василье-

вич, говорю, я должен сделать заявление. И повернулся к Дзуру: в целях спа-

сения социализма в Чехословакии принято решение… И сказал, что требова-

лось, добавив: прошу созвать Военный совет министерства обороны у вас в

кабинете или в генштабе. Вы сами понимаете, необходим приказ, чтобы не

нашелся кто-то… Что армия не выступит, я не сомневался, но могли найтись

авантюристические группировки. А в напряженный момент что стоило ко-

му-то одному открыть огонь… Дзур тут же подошел к телефону и позвонил

начальнику генерального штаба: “Я выезжаю в штаб, соберите всех”. Было

около 9 часов вечера, когда мы распрощались с послом, я сел в машину Дзура

и с ним поехал в штаб.

Только приехали, Дзур попросил у меня разрешения доложить прези-

денту. Я говорю – докладывайте. Он при мне известил президента. Говорил

по-чешски, но я понимал: войска Варшавского договора перешли границу…

Свобода ответил: “Я знаю”. В штабе было десять заместителей министра

обороны. “Товарищ министр, – говорю я, – товарищи члены военного совета.

Прошу по своим линиям принять меры, чтобы не случилось недоразумений”.

Настроение у всех тяжелое. Дзур по телефону отдает приказ, чтобы никакого

сопротивления входящим войскам. Один чехословацкий генерал опустил го-

лову и заплакал».

Я спрашивал Ямщикова, кто информировал президента Свободу.

«Политические деятели, они разговаривали, согласовывали. Мы же не

нахалами туда вошли, по их же просьбе. Президент – глава государства, что

вы думаете, с ним не разговаривали? Я не знаю, но думаю, что разговарива-

ли. И товарищ Брежнев, видимо, с ним разговаривал, и еще кто-то. Это же

глава государства! Он, может быть, только не знал, что все начинается имен-

но сейчас, в эти минуты. А при мне ему доложил Дзур, все генералы слыша-

ли, я свидетель. Доложил сразу же, как только мы вошли в генштаб».

Иная версия исходит от Червоненко. По его словам, собираясь у Ямщи-

кова встречаться с Дзуром, он позвонил в Москву, в ЦК партии. То ли не до-

звонился, то ли на каком-то уровне, не самом высоком, идею не поддержали,

он поступил, как сам считал нужным. «Вы представляете, какого характера

ответcтвенность. В такое время посол едет к чехословацкому министру обо-

роны, не согласовав это ни с Генеральным секретарем ЦК, ни с министром

обороны СССР. Это был для меня колоссальный риск. Если бы Дзур повел се-

бя по-предательски, можно было потерять и партбилет, и голову. Встречу

решили устроить в резиденции, где жили с семьями два наших военных со-

ветника, оба генералы. Это исключало какую-либо провокацию. Мужской

чай назначили часов на семь вечера на квартире у генерала Ямщикова. Сво-

бода тогда еще ничего не знал, в этом особенность ситуации. Мы прикинули:

если сразу поедем к Свободе, неизвестно, как он, президент и главнокоман-

дующий, прореагирует. Может дать приказ, а может не дать. Уверенность

была на 90 процентов. А в Дзуре не сомневались. Близость наших с ним от-

ношений навела на мысль сначала предупредить министра обороны, а потом

президента».

– Когда вы ехали к Ямщикову на встречу с Дзуром, вы уже знали о пред-

стоящем вводе войск? – спрашивал я Червоненко.

– Сообщение из Москвы пришло ночью с 19 на 20 августа. Утром мы не-

заметно, чтобы не вызвать подозрений, отправили в город машины, в раз-

ные места, закупать запас продуктов. На случай, если ситуация осложнится и

посольство окажется блокированным. Тогда я попросил Ямщикова ближе к

вечеру пригласить к себе домой Дзура, устроить ужин, а я заеду минут на

тридцать. Никто не знал, что в этот вечер мы собираемся к Свободе с приле-

тевшим в Прагу подполковником Камбуловым.

Когда я вошел к Ямщикову, там уже были генерал Антонов и министр

Дзур. Я коротко рассказал, что ожидается этой ночью. Дзур побелел как сте-

на. Министром внутренних дел был Йозеф Павел, сторонник Дубчека, потому

для Дзура ситуация была непростой. Пришлось его успокаивать. Я все пони-

маю, сказал он, но выполнять буду только волю главнокомандующего, то

есть Свободы. Я всех оставил за столом и поехал в посольство за Камбуло-

вым.

Из посольства позвонил Брежневу. Доложил о встрече с Дзуром: хотите,

ругайте или как сочтете нужным, говорил я, но ситуация так складывалась,

оставался небольшой лимит времени, и если бы после встречи с президен-

том на месте не оказалось министра обороны, если бы мы его не нашли,

упреждающий приказ чехословацким войскам мог запоздать. И поскольку

указание было только о встрече с президентом, разговор с министром мы

были вынуждены взять на себя. А сейчас едем с Камбуловым к президенту.

Слышу, Брежнев пересказывает наш разговор стоявшим рядом. Судя по го-

лосам, там были Гречко и, видимо, другие члены Политбюро. Брежнев ска-

зал, что я поступил правильно. Долго разговаривать не было времени.

– Когда вы ехали в Град, Дзур уже успел предупредить президента?

– Дзур не мог этого сделать. Мы договорились, что первым поговорю с

президентом я. Вдруг президент отказался бы дать ему указание не выпус-

кать войска из казарм… 10

Расхождения в воспоминаниях Червоненко и Ямщикова объяснимы, ес-

ли принять во внимание, что они записаны после событий через два десятка

лет. Занимает вопрос не о том, у кого крепче память, а почему столько вре-

мени спустя, когда другими стали Чехия и Россия, и вторжение союзных

войск осуждено цивилизованным миром, и участие в нем вряд ли ставит себе

в заслугу совестливый человек, две видные фигуры советской элиты 1960-х

годов (дипломатической и военной) стараются, может быть, неосознанно,

укрупнить в них свою роль. Возможны разные толкования. При всей непри-

глядности экспансии у многих военных, дипломатов, разведчиков не было в

жизни события значительнее. Их современники могли сказать: «Я строил

Братскую ГЭС!», «Я дрейфовал на полярной станции “Северный полюс!”», «Я

искал в Сибири нефть и газ!» А что у этих, кроме танков в Праге? Складная

или нескладная, но такой была их единственная, бесценная, востребованная

родиной жизнь.

Людвик Свобода и его жена Ирэна жили на территории Пражского Гра-

да. Там в IХ веке над Влтавой построили укрепленную крепость Пршемысла,

вокруг селились люди, возникал город с узкими мощеными улочками, до сих

пор хранящими на домах древние гербы. Свободу не привлекали роскошные

апартаменты королевского дворца, в двух шагах от Кафедрального собора

Святого Витта. Уютнее здесь, в саду, в двухэтажном домике, построенном в

1930-х годах для Эдуарда Бенеша. Внизу гостиная: покрытый зеленой ска-

тертью столик с цветами, пианино, полки с книгами, мягкие кресла, краси-

вые французские окна и стеклянная дверь в сад. Президент здесь просмат-

ривал газеты и играл с внучкой Лодей, дочерью Зое и Милана Клусаковых;

молодые часто оставляли девочку у стариков. Сын Людвика и Ирэны Миро-

слав во времена протектората был казнен оккупантами.

Потом Зое мне расскажет:

«Осенью 1941 года в моравские леса сбросили подготовленных в СССР

парашютистов. Четверо приземлились недалеко от города, а их радиопере-

датчик упал в парк, в двух шагах от отделения гестапо. Передатчик нужно

было найти и унести. Мама тогда участвовала в антифашистском движении,

выполняла работу, порученную отцом перед тем, как он ушел через Польшу

в СССР. Ночью в сопровождении полицейского врача, тоже подпольщика, ма-

ма отправилась в парк. Они нашли передатчик; мама обернула парашют во-

круг тела под пальто, аппарат потащили с собой, и первый сеанс связи с цен-

тром был из нашего дома. Мама втянула в подпольную работу всех род-

ственников. Скоро начались провалы и аресты. Стали хватать мамину родню

– ее мать, отца, двух братьев, много других людей. Маме, моему брату Миро-

славу и мне удалось бежать. Но Мирек вернулся предупредить оставшихся.

Немцы его схватили, пытали, хотели узнать, где мама: все арестованные по-

казывали на маму как на организатора группы. Брат молчал. Тогда многих

казнили, а мамину маму, мою бабушку Анешку, в концлагере Равенсбрюк

умертвили в газовой камере» 11.

Когда Зимянин в 1960 году прибыл в Прагу, генерала Свободу, неугод-

ного чехословацкому руководству, держали в тени, собирались направить

бухгалтером в сельский кооператив. Причину видели в независимости его

взглядов. При возвращении Зимянина из Праги в Москву Хрущев спросил,

почему власти смотрят на генерала как на врага. Потому, отвечал посол, что

сегодня чехословацкая власть – это те, кто во время войны были в подполье

или сидели в концлагерях, а он единственный в их среде национальный ге-

рой, как бельмо на глазу. «Слушай, – говорит Хрущев, – на ближайшем прие-

ме ты посади его в президиум рядом с Новотным и посмотри, что из этого

выйдет». Я так и сделал на приеме в честь очередной годовщины Октября.

Когда Свобода приехал в посольство, я пригласил его в небольшую комнату,

где до начала торжеств собираются те, кому сидеть в президиуме собрания.

И говорю Новотному: «Вы не будете возражать, если я посажу генерала Сво-

боду рядом с вами?» – «Ну что вы…» – смутился Новотный. А потом сказал

мне: «Все-таки ты должен был меня предупредить!» 12

Даже став президентом республики (30 марта 1968 года) 13, Свобода не

чувствовал себя фигурой, равной с другими лидерами страны. Он не так пе-

реживал бы отчужденность, если бы с давних пор не ощущал сдержанность

высших советских чинов. Вряд ли у них был повод усомниться в его надеж-

ности, но им, видимо, мешало что-то мутное, до конца не проясненное. «Даже

Удальцов, в чехословацком корпусе офицер связи между армией и органами

безопасности, сам из этих органов, до избрания отца президентом всегда

находил дорогу к чехословацким деятелям, но не к отцу. Когда возникли

проблемы с Новотным, отец хотел встретиться с послом Червоненко, изло-

жить свое видение ситуации. Никто не находил времени его выслушать.

Отец расценивал это не как отношение лично к нему, а как их недостаточ-

ный профессионализм» 14.

Если кто-то и понимал подоплеку настороженности к Свободе, то это

мог быть только Камбулов. Доверенное лицо госбезопасности, специально

приставленное к Свободе, неотвязный спутник его предвоенных и военных

лет, знакомый с его секретным досье, возможно, неизвестным самому гене-

ралу, он мог владеть информацией, действительной или мнимой, генералу

неприятной, как мина замедленного действия, когда не знаешь, кому и в ка-

кой момент понадобится, чтобы она взорвалась.

Ирэна не вмешивалась в дела мужа, а неистовой его защитницей была

Зое, дочь генерала, профессор Высшей экономической школы. Ей хотелось,

чтобы люди видели в отце не только главу государства, стоящего над поли-

тической борьбой символом общественного единства, но знали бы о его де-

мократическом настрое и сочувствии реформаторам. Президент был ровен с

представителями разных сил в партии, ничем не выдавал пристрастий.

Как рассказывает Ладислав Новак, начальник канцелярии президента,

«как-то в начале июля 1968 года в Град пришел Червоненко, в те дни он ча-

сто посещал Свободу. Не помню, по какому поводу он появился на этот раз,

но пока мы с ним ждали президента, посол сказал: “Товарищ Новак, хочу

проинформировать, что в Москве очень довольны выступлениями Свободы.

Он всегда говорит о чехословацко-советском сотрудничестве. Мы знаем, как

выступления готовятся, и мы очень благодарны администрации президен-

та”. А за пару дней до этого мы с президентом и его дочерью были на морав-

ско-словацкой границе, у горы Яворина, там проходили дружеские встречи

соседей. Свобода выступал c речью. И когда возвращались из Тренчина в

Прагу, в самолете мы с Зое оказались рядом, она упрекала меня: “Почему вы

готовите деду такие беззубые выступления? Посмотрите на речи Дубчека,

Черника, Смрковского. Почему они выглядят прогрессивнее президента рес-

публики?” Я говорю: мы проводим линию ЦК партии и Дубчека – президент

должен быть фигурой общенационального масштаба, способной объединять

народ. И если, говорю, гипотетически допустить разрыв наших отношений с

СССР по партийной или государственной линии, то президент остается

единственным, кто мог бы предложить приемлемые для обеих сторон реше-

ния. Свобода сидел рядом у иллюминатора, делая вид, что не слышит» 15.

Свобода был скуп на слова, говорил почти бесстрастно, от него не слы-

шали крепких выражений, и если он повысит голос или слегка стукнет ладо-

нью по столу, это выдавало крайнее волнение. Иногда он играл, умышленно

нажимая на важные для него слова, заставляя к себе прислушаться. Удив-

ляться можно было не его обыкновению оставаться в тени, а, скорее, тому,

как при общественном противостоянии иногда, неожиданно для всех, он

вдруг являл твердый генеральский характер. «Слыша от своих в Чиерне, в

кулуарах встречи, о возможном применении силы, папа пресекал эти разго-

воры. Армии стран Варшавского договора, говорил он, созданы для обороны

против внешней агрессии. Они не могут и никогда не будут брошены на ре-

шение внутренних политических задач» 16.

Президент скорее пустит пулю в лоб, нежели усомнится в порядочности

Кремля.

Между тем, заслуженный боевой генерал, герой двух братских стран

ощущал – или это ему казалось? – постоянную к нему настороженность в

высших партийных кругах. Словно тянулся за ним легкий шлейф недоверия,

пусть уже никто не мог вспомнить, откуда. Он страдал, когда в коридорах

власти его как президента не замечали, не вовлекали в важные дела. Как

расскажет потом Зое Клусакова, «ни наши товарищи, ни советские папу (мы

его звали дедой, дедушкой) всерьез не принимали. Всех устраивало, что на

посту государства теперь человек, который никому не создает проблем и

можно не считаться с ним как с партнером, способным участвовать в реше-

нии политических задач» 17.

Нельзя поручиться, все ли знали Брежнев и Ивашутин о прошлом Сво-

боды, но несомненно, что его привязанность к сотруднику КГБ Камбулову им

была известна, и с проницательностью опытных психологов, все просчитав,

они послали своего человека находиться рядом с чехословацким президен-

том в роковую ночь, подстраховать изоляцию в казармах подвластной ему

армии, которая могла наделать беды.

Вечером 20 августа посол Червоненко и подполковник Камбулов на по-

сольской машине ехали в Град. По воспоминаниям Зое, в тот вечер она, ее

дочь Лодя и муж Милан ужинали с отцом и матерью в резиденции; гостей не

было, ужин прошел спокойно. Часов в восемь вечера они попрощались и,

оставив дочь у родителей, пошли к себе домой на улицу Ковпакову, от Града

четверть часа ходьбы. По дороге говорили о погоде в Татрах; в горах отдыхал

с приятелем их сын (на семь лет младше Лоди). Не пришли бы ранние замо-

розки. Других предчувствий не было, только еще обеспокоенность внезап-

ным исчезновением Дубчека: два дня его ищут повсюду. Как окажется, сни-

мая нервные перегрузки, Дубчек бродил в словацких лесах с ружьем. Нака-

нуне к президенту приезжал Червоненко, знакомил с адресованным Дубчеку

последним письмом Брежнева (от 17 августа). Братиславские договоренно-

сти, напоминала Москва, до сих пор не выполнены; письмо было короче и

сдержаннее предыдущих, но ничего чрезвычайного не содержало.

Дома Зое успела раздеться, приготовить на кухне чай. Зазвонил теле-

фон. На проводе мама: «Сейчас же возвращайтесь». Мама говорила по-русски.

Зое поняла: что-то случилось. «Поторопитесь, – добавила мама, – через не-

сколько минут у нас будут гости». Переход на русский подсказывал, какие

гости подразумеваются. Что-то серьезное. Зое и Милан быстро одеваются и

идут обратно. Было часов десять вечера. Они миновали Прашный мост, по-

дошли к ажурным чугунным воротам Града. В первом внутреннем дворе

темно. По словам охранника, недавно вырубился свет, причина неизвестна,

но включен резервный агрегат, домик президента освещается. У входа в до-

мик машина типа «Мерседеса», на таких ездили по Праге советские дипло-

маты. Клусаки поднялись по внутренней лестнице наверх. «Внизу Червонен-

ко, – сказала мама. – Наверно, что-то случилось». Милан спустился вниз, Зое

задержалась с мамой. Вдруг снизу звонит отец: «Зое, спустись тоже».

Червоненко бывал у Свободы чаще других иностранных послов, но в

первый раз приехал в столь поздний час, и не один. Советского посла знала

охрана Града, помощники президента, в любое время пропускали беспрепят-

ственно. «Людвик Иванович, – улыбался с порога Червоненко, пожимая руку

Свободы, – со мной московский гость, ваш старый знакомый…»