Текст книги "Я это все почти забыл... Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году"

Автор книги: Леонид Шинкарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)

течением, строго в берегах ненасильственных преобразований.

Но во всяком большом деле находятся экстремистские силы; они вно-

сят в мирный процесс свою собственную окраску, а она дает повод другой,

настороженной, стороне воспринять экстремизм как выражение самой сути

происходящего. Когда Андропов привлек меня к анализу обстановки, как она

складывалась в Чехословакии, из донесений разведки, довольно исчерпыва-

ющих, за два года до событий было ясно, что вызревают конфликтные обще-

ственные явления. Откровенно вам говорю, разведка передавала информа-

цию в Политбюро ЦК КПСС, ничего не утаивая.

Но в ЦК часто с опозданием вникали в обстановку и с еще большим

опозданием принимали решения. Анализ сводился к оценке, соответствует

ли происходящее тому, как это должно быть. Если не соответствует, значит,

это бесспорно плохо. Пражская весна не ложилась в господствующие в те

времена представления советского руководства об историческом развитии.

Раздражало, что неизбежность перемен понимает все чехословацкое обще-

ство. Очевидный мирный характер намерений пражских реформаторов ста-

вил наших теоретиков в трудное положение. Новый и непонятный для них

вариант демократизации (“социализм с человеческим лицом”) они приняли

за тихую контрреволюцию» 56.

Помощники Брежнева назвали отчет Ганзелки и Зикмунда «антисовет-

ским». Для функционеров средней руки это была команда «ату!». Как вспо-

минает Иржи Ганзелка, «еще недавно работники ЦК КПСС, (Колесников,

Громов, Удальцов), связанные с Чехословакией, относились к нам с очень ис-

кренней дружбой. В 1967 мы с моим другом с семьями полетели на отдых в

Крым и по пути сделали остановку в Москве. Встретив Колесникова и Удаль-

цова, я не мог поверить глазам. Ледяные лица! На мое приветствие даже не

кивнули. Как будто не они когда-то с двух сторон обнимали меня. Я спраши-

ваю: “Что случилось, скажите!” – “Ничего не случилось”. И снова ледяные ли-

ца» 57. Ганзелке и Зикмунду закрыли въезд в СССР.

Тысячи страниц документов, записей, набросков, битком набитые ящи-

ки фото– и киноматериалов из самого важного в их жизни путешествия, в та-

ких масштабах никому до сих пор не удававшегося, похоронены в подвалах

их домов в Праге и Готвальдове. Когда войска союзников по Варшавскому

договору войдут в Чехословакию, в Москве академик П.А.Капица, друг путе-

шественников, скажет сыну Андрею со свойственной великим людям образ-

ностью: «Видишь, большому медведю надо наступать на яйца осторожно…»58

Фотографии к главе 2

Город Зима. С семьей сибирского шофера Андрея Дубинина (в центре с внучкой) –дяди Евгения

Евтушенко.

Леонид Брежнев чешским путешественникам: «Мне известны все разговоры, которые вы

вели от Владивостока до Москвы…». 1964

«Мы понимаем, тяжело привыкать к друзьям, которые хотят дружбе служить, а не при-

служивать…». Из письма И.Ганзелки и М.Зикмунда Л.И. Брежневу. 1968

Иржи Ганзелка с автором книги в Сибири весной 1964…

…и в Москве четверть века спустя (1989).

Руководители Чехословакии Олдржих Черник, Александр Дубчек, Людвик Свобода, Йозеф Смр-

ковский, Прага, 1960– е годы

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «А если все не так?»

Брежнев пишет Дубчеку «личные письма». «Выходи из партии или

выполняй принятое решение». «Мир идет огромными шагами впе-

ред…» Бовин и Сынек на перроне Чиерны-над-Тисой. Как Шелест

получил «Обращение пятерых». Экономист Лисичкин: «Своих дру-

зей предали…» На иркутском партийном пленуме. Что думали о

чехах и словаках в КГБ. Ночной разговор с директором атомного

комбината в Сибири

Психические напряжения и расстройства в разной степени испытали

чехи и словаки, когда ночью, в полном неведении, проснувшись от грохота,

от телефонных звонков, от стука в стены соседей увидели за окном танки.

Есть соблазн собрать кричащие документы эпохи, и это кто-нибудь сделает,

но и без них можно представить, что значило для старшего поколения, кото-

рое помнило Мюнхен 1938 года, проснуться в 1968-м и снова увидеть во-

шедшие ночью чужие войска. Неуместно здесь играть словами, но что де-

лать, если для людей, для очень многих, свет танковых фар в той оглуши-

тельной ночи был как приход конца света.

Из воспоминаний, мною записанных, для начала приведу рассказ Иржи

Ганзелки.

«…Все как в лихорадке. Мы видели, что-то готовится, руководство пар-

тии заседает почти беспрерывно, стало недоступно, со всех сторон приходят

новости, самые противоречивые. Говорят, советские войска уже на границе,

готовы войти; волнение в обществе огромное. Никто не думает о работе, все

становится второстепенным. Последние дни перед интервенцией как один

лихорадочный сон. Я несколько раз был у председателя Госплана Франти-

шека Власака, к нему стекались новости. Люди собирались и обменивались

информацией. Много сообщений, путанных, ненадежных, все смешивалось,

никто ничего толком не знал.

Двадцатого августа хуже всего. Непонятно, что делать. Не все верят, но

все знают, что войска в полной готовности. Я среди тех, кто исключает воз-

можность военного вмешательства; все-таки есть Варшавский договор, за-

прещающий что-либо подобное. И когда Брежнев на прямые вопросы в Бра-

тиславе отвечал – “ваше дело”, это означало, во всяком случае, что войска к

решению проблем привлекаться не будут. Хотя сам он уже прекрасно знает,

что предстоит. У нас готовится чрезвычайный 14 съезд КПЧ, прошли выборы

делегатов. Большинство – сторонники дубчековских реформ, съезд наверня-

ка поддержит новый курс. Москва торопится опередить, сорвать работу

съезда.

День 20 августа я провожу в обществе старого друга. Отто Клички, он

заместитель министра иностранных дел, известный у нас человек, опытный

дипломат. Мы с женой и Отто приглашены в резиденцию югославского

посла. За столом те же разговоры, что повсюду: войска придут, не придут.

Оба собеседника реалисты, а я выгляжу наивным, каким, впрочем, бываю ча-

сто; хочется верить, что нравственность в политике все же существует,

должна существовать.

Думаем, что делать, если войска придут. Югославский посол уверяет,

что в такой ситуации, случись это в Югославии, все здоровые мужчины,

натянув тяжелые сапоги, с рюкзаком за плечами ушли бы воевать в горы. Мы

с Отто другого мнения. У нас такого не будет, наши люди уважают человече-

скую жизнь. Если в конфликтной ситуации кровопролитие можно исклю-

чить, чехи до последнего стараются договариваться. К тому же мы надеемся,

почти уверены, что это только угрозы, а на деле между нашими народами

серьезного конфликта быть не может. В 22 часа 30 минут в резиденцию

посла по специальному передатчику приходит сообщение из Белграда; вой-

ска на пути в Прагу. Это канал связи югославского министерства иностран-

ных дел со своими посольствами по всему миру. Мы были так взволнованы,

что вряд ли я вспомню первую реакцию. Реакция у всех одна: они уже здесь!

Мы решаем разойтись по домам. Друзья будут звонить, надо что-то де-

лать, каждый хочет быть у рабочего или домашнего телефона. Быстро про-

щаемся и пешком идем домой. Было около половины двенадцатого ночи, ко-

гда на улице послышался гул. Это шли низко над Прагой тяжелые “Антоно-

вы”. Гул страшный, мы с женой идем молча. Самолетов почти не видно, они

летят с погашенными огнями, различить можно темные тени, плывущие по

небу, как стая больших рыб в воде.

Дома я звоню друзьям, говорим коротко: знаешь? – не знаешь? Вся Пра-

га висит на телефонах. Я звоню в Готвальдов Миреку, но не застаю; очевид-

но, он у друзей. Около половины первого или в час звонит старый друг Ми-

рослав Елинек, главный редактор “Млада фронта”. Скоро он подъезжает к

нам. Мы знаем, до утра спать не будем, быстренько перекусываем и догова-

риваемся, как поддерживать связь, когда город будет оккупирован, где ис-

кать друг друга.

Мы жили На Мичанце, это возвышенность над городом. Стоим на тер-

расе, видим небо и весь город. В домах зажигают огни, и около часа ночи вся

Прага освещена. В половине первого от аэропорта по Ленинскому проспекту

загромыхали танки. Колонны танков. К рассвету они идут в 300–400 метрах

от нашего дома. А когда рассвело, танки оказались совсем близко, один стал

шагах в пятидесяти. Орудия у всех направлены в сторону города. А на том,

что к нашему дому ближе, башня начала вращаться, и жерло уставилось на

террасу, где мы стояли» 1.

Москве все виделось иначе.

Никто не ожидал от чехов такой дерзкой, прямо-таки вызывающей

оценки пройденного вместе пути: «Перед экономикой выдвигались нере-

альные задачи, трудящимся давались иллюзорные обещания. Эта ориента-

ция углубляла неблагоприятную, не отвечающую национальным условиям

структуру производства, тормозила развитие услуг, вела к нарушению рав-

новесия на рынке, ухудшала международное положение нашей экономики,

особенно условия обмена нашего национального труда с заграницей, и в

конце концов должна была валиться в застой…»

Это из апрельской «Программы действий КПЧ».

Как они смеют так писать?

Они кто – югославы? Румыны? Китайцы?

Оставлять такие выпады без ответа Кремль не мог, если так пойдет,

другие народы, с нами связанные, всем нам обязанные, тоже начнут реаги-

ровать на трудности болезненно, искать снова смысл существования, пере-

писывать новейшую историю. Пойдет такая во все стороны цепная реакция,

что не удержать развал социалистического мира, пока пристегнутого, не-

смотря ни на что, к российской цивилизации. Такими или примерно такими

были умствования Москвы.

На этом отрезке истории наша цивилизация оказалась во власти кучки

посредственностей, самих себя назначивших править империей, края кото-

рой они едва различали давно не молодыми глазами. Мудрость уступила ме-

сто воинственности, мы почти не выходим из войн с врагами внешними и

внутренними. Воинственности у нас в крови, как гемоглобина. И когда со-

седний народ вдруг попробовал жить иначе, как живут другие европейцы,

как когда-то жил он сам, открыто выражать свои мысли, обходиться без цен-

зуры, придать мироустройству, как бы оно ни называлось, спокойные черты,

Москва занервничала настолько, что от нее всего можно было ожидать. Тем

более в ситуации путаной: враг вроде бы внутренний, свой, даже «братский»,

но юридически внешний.

Если власть настораживала каждая строптивая индивидуальность, то

можно представить, что она чувствовала, когда вернуть свою индивидуаль-

ность захотел целый народ. Чехословацкие реформы ставили под сомнение

уверенность кремлевских лидеров в их избранности или, по Л.Зорину, «гене-

тической элитарности».

Лучшие европейские умы присматривались к усилиям пражских ро-

мантиков трансформировать одну хозяйственную систему в другую и убеж-

дали Москву, что странам, связанным в общий блок, это ничем не грозит, но

может появиться новый опыт, полезный всем. Было очевидно, что дом раз-

валивается, жить в нем опасно, кто-то должен начать реконструкцию, не до-

жидаясь обвала стен. Реформаторы, принимаясь за дело, гнали из памяти

уроки сталинского СССР и готвальдовской ЧССР, старались забыть о проли-

той в таких случаях крови и с упованием на успех начинали ломать под до-

мом фундамент, на котором держался не только их дом, но квартал. На языке

ортодоксов это было перерождение компартии в социал-демократическую,

отход от принципов марксизма-ленинизма, начало движения Чехословакии

к буржуазной республике. Как ни относиться к идеологам Кремля сорок лет

спустя, их оценка тогдашнего вектора движения была безошибочной.

…Брежнев пишет письмо Александру Дубчеку, или Саше, как по праву

старшего обращается к нему. «Сижу, сейчас уже поздний час ночи. Видимо,

долго еще не удастся уснуть, в голове теснятся впечатления от только что

закончившегося Пленума ЦК КПСС и разговоров с секретарями ЦК республик

и обкомов партии. Пленум прошел хорошо. Если сказать коротко, на Пленуме

речь шла о нынешнем обострении классовой борьбы между двумя мировы-

ми системами, о месте и роли в этой борьбе коммунистических партий, рабо-

чего класса, социалистического лагеря и сил мирового коммунизма…»

На настольном календаре 15 апреля 1968 года.

«…И, как всегда, в таких случаях думаешь не только о своих делах, но и о

своих друзьях, братьях, борющихся рядом, в одной линии нашего обширного

и сложного фронта. Хотелось бы вот сейчас побеседовать, посоветоваться с

тобой, но увы, даже и по телефону звонить сейчас поздно. Хочу положить

свои думы на бумагу, не очень заботясь об отшлифовке выражений…» 2

Брежнев поднимает голову.

За столом члены Политбюро и секретари ЦК КПСС. Это их идея послать

Дубчеку личное письмо, ни к чему не обязывающее, и попытаться располо-

жить к себе, пока события не зашли слишком далеко. Жаркий полдень, солн-

це бьет в высокие кремовые шторы. Брежнев пишет под диктовку соратни-

ков, но своей рукой; у него почерк прилежной курсистки, округлый и четкий.

Как это выглядело, мне потом расскажет А.М.Александров-Агентов, помощ-

ник Генерального секретаря:

«Хорошо помню то заседание Политбюро. Пятнадцать человек сидят и

редактируют письмо Дубчеку. Каждый вносит свои поправки, спорят друг с

другом. Бурные события в Чехословакии для нас совершенно неожиданны.

Это не то, что восстание в Венгрии. Там все более или менее ясно: под окна-

ми Андропова вешали вниз головой коммунистов. А в Чехословакии идет

бескровный политический процесс, очень быстро развивающийся. Это вы-

зывало у наших товарищей оторопь» 3.

Раздражала странная лексика реформаторов, у коммунистов не приня-

тая. «Интеллектуалы Европы…», «Идеологи пытаются обезоружить разум…»,

«Мы за господство терпимости и разнообразия…». Где тут марксизм? На

площади хлынул революционный романтизм; коробит и задевает взаимная

у чехов симпатия «верхов» и «низов». И сильно раздражает своеволие. «Вы

думали, что, поскольку вы были у власти, вы могли делать все, что вам нра-

вится, – скажет потом Брежнев Богумилу Шимону, соратнику Дубчека. – Это

была ваша основная ошибка. Даже я не могу делать, что хочу» 4.

Тут важно вот это – даже я.

Брежневу не хочется верить, что Дубчек, воспитанный в СССР, вернув-

шийся в Чехословакию семнадцатилетним, верный ленинским идеалам, ка-

ких у кремлевского руководства давно не было, задумал порвать с социа-

лизмом. Как он порвет? Даже реформировать свою страну без советской

поддержки он не может и отлично это знает. Потому ищет у Брежнева пони-

мания, почтительно держит себя с ним как со старшим. В брежневских пись-

мах – «Дорогой Саша…», в дубчековских ответах – «Дорогой Леонид Ильич…».

У Дубчека и Брежнева разные СССР.

Для первого – это молодое государство рабочих и крестьян, страна пя-

тилеток, стахановского труда, героических папанинцев, перелета Чкалова

через полюс в Америку. «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка…»

Рабочие Европы и всего мира видят в русской революции начало новой ис-

тории человечества. Не только чехи, многие европейские интеллектуалы, в

том числе известные, признавали будущее за Советским Союзом.

А для второго – это всегда окруженная врагами, дразнящая мировой

империализм, сильная военная держава с ракетно-ядерными установками и

с мессианским предназначением. Страна, где на кухнях, убавив громкость

радиоприемников, сквозь треск глушилок интеллигенция ловит чужие пе-

редачи, переписывает запретные песни Б.Окуджавы, В.Высоцкого, А.Галича.

Члены и секретари Политбюро, командующие войсками, даже генералы КГБ

на подмосковных дачах этим тоже грешат, довольные своею смелостью, ил-

люзией единения с народом.

Брежнев продолжает письмо.

«…Дорогой Александр Степанович! – он водит ручкой по бумаге, слушая

подсказки. – Я искренне надеюсь, что ты поймешь и извинишь мою откро-

венность, зная, что она вытекает из добрых чувств. Как своему товарищу, хо-

чу высказать некоторые мысли, которые меня беспокоят… Читая ваши мате-

риалы, создается впечатление, что в сложившейся обстановке вы пытаетесь

найти немедленное разрешение всех накопившихся вопросов. Такое желание

можно понять. Однако скажу откровенно – жизнь и опыт показывают, что

нередко поспешность в исправлении недостатков, ошибок, разрешение воз-

никших вопросов, желание решать все разом может повлечь за собой новые,

еще более тяжелые ошибки и последствия. Поэтому хочется сказать, не ви-

дишь ли ты опасности в том, что одновременное разрешение широкого кру-

га сложных проблем, по которым могут возникнуть разногласия, может за-

труднить начатый сейчас весьма важный процесс консолидации…» 5

О том, как коллективно сочинялись брежневские личные письма мне

расскажет и посол в Чехословакии С.В.Червоненко. «Мы сидели за столом в

один ряд, а Брежнев против нас. Чтобы придать больше, так сказать, довери-

тельности, решили не на машинке печатать письмо Дубчеку, а он садился и

своей рукой писал. Мы обсуждали все фразы. И когда писать “Александр”, а

когда “Саша”. Он ему обычно говорил – Саша… И на полутора или двух руко-

писных страницах выражалось беспокойство нашего руководства: ссылка на

народ, что люди переживают – участники освобождения. Вы представляете,

как следовало писать, чтобы напомнить прошлое и привлечь внимание к

настоящему. И такие обороты: “Я с тобою…”, “Ты помнишь…”, “Когда были в

Праге, ты сказал…”, “А события вот как…” И все подводится к мысли: ты же

сам понимаешь, это может прахом пойти, в общем, подумай обо всем, ты же

пользуешься уважением. Раз твое влияние такое, надо прекратить антисове-

тизм. Это рабочие формулировки, все укладывалось в простые фразы. Пись-

ма Брежнева Дубчеку старались отправлять не через меня, как официальное

лицо, а через кого-то, посылали специального человека, чтобы подчеркнуть

доверительные отношения» 6.

Письмо от 15 апреля уместилось на пяти страницах. «Письмо это я по-

сылаю тебе неофициально. Поступить с ним ты можешь, как найдешь нуж-

ным. По-дружески крепко жму твою руку. Л.Брежнев» 7.

К концу лета, когда ввод войск был предрешен, письма Брежнева в Пра-

гу будут отличаться от прежних, словно их готовили другие люди. Но сочи-

нители останутся те же, а сами события, набирая обороты, потребуют иной

тон.

«После состоявшегося 13 августа продолжительного телефонного раз-

говора с Вами я вынужден вновь обратиться к той же теме. Я делаю это по-

тому, что поводом к этому служат некоторые моменты этого разговора, ми-

мо которых я не имею права и основания пройти… Вы должны понять, что

сложность положения КПЧ , организованные атаки правых антисоциалисти-

ческих и контрреволюционных элементов беспокоят нас. Именно поэтому я

решил позвонить вам в надежде получить должные ответы. Хочу быть от-

кровенным и сказать, что по вопросу о мерах воздействия со стороны КПЧ на

средства массовой информации и по существу ответа не получил. Какие кон-

кретные меры принимаются на этот счет Президиумом ЦК КПЧ?» 8

Стиль становится кратким, тон – императивным.

«По кадровым вопросам. В Чиерне-над-Тисой вы твердо заявили нам,

что Вами будут освобождены от обязанностей тт. Кригель, Цисарж, Пеликан.

В беседе по телефону по этому вопросу Вы почему-то проявили нервозность.

Трудно было понять, чем она вызвана, и тем более я не понял, что предпри-

нимается в этом направлении. Я не хочу давать преждевременной оценки

этому, на что это промедление рассчитано, и поэтому решил просить Вас от-

ветить мне через т. Червоненко. Л.Брежнев» 9.

По наблюдениям психологов, в привязанностях, дружбе, даже в любви,

внешне выражающих себя как отношения партнерства, глубоко спрятан за-

ряд воинствующей конфликтности; при разрушении прежних связей, когда в

партнере перестают видеть равного себе, скрытая энергия внезапно, совер-

шенно немотивированно, может дать ужасающий выброс ненависти и агрес-

сии. Удержать, подавить в себе разряд можно только страхом за себя и за

собственную власть. Похоже, до последнего дня у Брежнева были сомнения,

но лидеры дружественных стран, особенно ветераны коммунистического

движения Ульбрихт, Гомулка, Живков, помогли ему от страха избавиться.

Любой из брежневского окружения, приученный чувствовать связь

между тоном разговора и скрытыми намерениями, прочитал бы между строк

последних писем, что притихшие в августовских лесах, замаскированные

ветками танковые дивизии в Западной Украине, в ГДР, в Польше, с полными

баками горючего, уже в состоянии боевой готовности и только ждут приказ.

Мысль о возможных грядущих сложностях с Чехословакией осенила

Брежнева задолго до того, как в Праге к власти пришел Дубчек. В мае 1966

года из Египта вернулся служивший там старшим группы советских военных

при генеральном штабе египетской армии генерал А.М.Майоров. Перед

назначением на должность командарма 38-й армии генерала пригласили на

беседу в ЦК КПСС. Брежнев вспомнил, как эта армия десять лет назад «ходи-

ла в Будапешт», и сказал, по словам генерала, доверительным тоном: «Надо

посматривать теперь севернее. На Прагу. И, по возможности, иметь больше

друзей в чехословацкой армии… Это нужно для партии» 10.

Это я выделил курсивом последние слова, хочу задержать на них вни-

мание. Они адресованы не соратнику по партии, а боевому генералу, для ко-

торого нет, быть не может, словосочетаний случайных в устах верховного

главнокомандующего. Зная о последовавших через два года событиях, мож-

но гадать, не в те ли дни по неведомым нам признакам у Брежнева впервые

шевельнулось предчувствие или интуитивная догадка о неизбежном гряду-

щем противостоянии?

Со временем и генерал Майоров изумится предвидению Брежнева, но

кто знает, где граница между проницательностью и простым человеческим

страхом после венгерских событий.

Весной и летом 1968 года окружение тянуло Брежнева, как канат, в

разные стороны. Это наблюдал помощник Андрей Михайлович Александров-

Агентов, один из старейших советских дипломатов, работавший в Швеции

при умной и деликатной А.М.Коллонтай. Когда в брежневском кабинете кто-

то предлагал с чехами «не цацкаться», когда приносили чехословацкие газе-

ты с карикатурами на Брежнева, укоряли за попустительство и медлитель-

ность и подталкивали к действиям, помощник знал, что следом к Леониду

Ильичу зайдет, например, посол Червоненко, убеждая, что обстановка для

жестких мер не созрела, и если поступать с чехами круто, «будет кровавая

бойня» 11. Перетягивание каната затягивалось.

Документы по чехословацкой проблематике готовили Отдел по связям

с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран

(К.Ф.Русаков) и Министерство иностранных дел СССР (А.А.Громыко); у них

собственные каналы информации. Но были и общие, вроде шифрованных

сообщений из советских посольств, данные разведок (КГБ, Генерального

штаба, Объединенной группы войск стран – участниц Варшавского догово-

ра), распечатки радиоперехватов Гостелерадио. Они отличались фактурой,

но не выводами; выводы были растворены в атмосфере, которой все одина-

ково дышали, под них искали доказательства, иногда реальные, чаще наду-

манные или организованные. Как мне потом скажет К.Т.Мазуров, из всех ис-

точников информации члены Политбюро предпочитали обзоры ТАСС («для

служебного пользования»); они короче, не требуют умственного напряже-

ния, а направленность одна 12.

За день на столе помощника вырастала гора бумаг, надо прочитать три-

ста-четыреста страниц. Брежнев приезжал на работу обычно в десять утра,

помощник был на месте в восемь тридцать. На пишущей машинке составлял

выжимку неотложного и докладывал сам или через секретаря, как минимум,

дважды в день. Если Брежнев был дома на Кутузовском или за городом в За-

видове, помощник отправлял ему сводки фельдсвязью 13.

Мне рассказывал академик Г.Арбатов:

«О Чехословакии я с Брежневым и Андроповым говорил напрямую. Мои

аргументы сводились к тому, что мы ведем себя непоследовательно. У нас

был ХХ съезд партии, осудивший культ личности. А в ряде стран остаются

памятники Сталину, улицы и площади носят его имя. И ничего! Теперь: чехи

явно идут вперед, опережают нас в темпах демократизации общества. Мы

отстаем, чувствуем себя уязвленными. Обидчивость и раздраженность ска-

зываются на наших решениях. Не я один, многие об этом говорили. Брежнев

от таких разговоров отмахивался, а Андропов стоял на своем: “А если это вы-

льется в вооруженное восстание?!”» 14.

Вернувшись из Чехословакии, консультант ЦК КПСС А.Е.Бовин, близ-

кий к Брежневу, пользовавшийся его доверием, 18 января 1968 года передал

ему записку «К урокам чехословацких событий». Из анализа вытекала необ-

ходимость «разобраться в чрезвычайно сложной, противоречивой, запутан-

ной картине общественной жизни братских стран, отделить здоровые пер-

спективные процессы от наносных, искажающих их явлений, понять, какие

социальные группы (и какие лидеры) представляют те или иные тенденции.

Если не сделать этого, то мы рискуем поддержать не те силы и тенденции,

которым принадлежит будущее» 15.

Бовин был из той горстки умных, просвещенных, мыслящих людей,

близких к вершинам власти, которые надеялись умягчить ее нравы в усло-

виях, когда власть, используя их интеллект, терпела их и позволяла больше,

чем другим. В кремлевских коридорах их с усмешкой относили к «вольно-

думцам», но интеллектуалы другой судьбы, далекие от власти, гонимые ею,

связывали их имена с самой властью. Это тривиальное, из глубины веков,

размежевание свойственно было и новейшей российской истории: многие

умы, в обществе хорошо известные, оказались разделенными собственными

представлениями о том, как в выпавших на их долю обстоятельствах быть,

говоря старомодно, полезными Отечеству.

Александр Бовин, его друг Николай Шишлин и не одни они в группе

консультантов обладали познаниями и интеллектом, превосходившим уро-

вень вождей, которым они писали речи и доклады, потом изучавшиеся мил-

лионами людей как новое слово в теории единственно верного учения. Это

были светлые головы, нестандартные личности. Задолго до пражских ре-

форматоров им тоже хотелось придать политическому устройству своей

страны, ее репутации в мире «человеческое лицо». Мало кто представлял,

чего стоило, например, Бовину, этому философу, гуляке, интеллигенту,

встроиться в партийный аппарат, жить по его законам. От аппарата зависе-

ло, в конечном счете, что будет с его служебными записками по проблемам

мировой политики. И когда его тексты попадали на стол к чуждым ему лю-

дям и увязали в трясине, исчезали бесследно, от бессилия он страдал, не по-

давая вида.

После встреч в Чиерне-над-Тисой Бовин написал еще одну записку – «К

вопросу о “крайних мерах”». Свободный и раскрепощенный бовинский ум

предложил свой анализ ситуации. Он был единственным из сотрудников ап-

парата ЦК КПСС, кто официально доказывал, что в сложившейся ситуации

применение военной силы в Чехословакии «создаст такие трудности, кото-

рые вряд ли компенсируются возможным политическим выигрышем».

До возвращения Брежнева из Крыма, 14 августа Бовин показал бумагу

Андропову, советуясь, не переслать ли ее, не теряя времени, на юг, чтобы у

Леонида Ильича было время вчитаться и подумать. «Не высовывайся!», – по-

советовал Андропов. Когда Брежнев вернулся в Москву, он принял Бовина,

выслушал его выводы. «Мы с тобой не согласны, – отрезал Брежнев. – Прин-

ципиально… А дальше так – или уходи, выходи из партии, или выполняй

принятое решение». Как потом напишет Бовин, «выходить из партии я был

не готов. Как прыжок в ничто…» 16.

Под конец лета главы дружеских партий Восточной Европы собираются

с семьями в Крыму, в окрестностях Нижней Ореанды. Меж сосновых стволов

море. Брежнев приглашает гостей, поодиночке или группой, в каменный

грот на берегу. Владислав Гомулка, Вальтер Ульбрихт, Тодор Живков, Янош

Кадар прогуливаются по аллеям, уже выговорившись друг другу и не зная,

что добавить. Ждут от Брежнева решения. Упрекают в затягивании, в слабо-

сти духа. Нетерпеливее других Гомулка и Ульбрихт, единственные, позволя-

ющие себе обращаться к Брежневу на «ты» и по имени: «Ты решай, Леня…»

Как у всех не вполне уверенных в себе людей, осознание своей ущерб-

ности обостряло обидчивость Брежнева. В письме Дубчеку от 16 августа, ко-

гда он еще колебался, принимать ли окончательное решение (он вообще из-

бегал принимать решения), Брежнев настаивает, и это было ему важней

многого другого, отстранить от должностей Кригеля, Цисаржа, Пеликана.

Казалось, для судеб Европы, по Брежневу, нет проблемы актуальнее. Но Дуб-

чек не спешит уступить, а это задевает самолюбие Брежнева болезненней,

чем мифическая угроза социализму. Его иногда притормаживало трезвое

понимание своих возможностей. По воспоминаниям Александрова-Агентова,

у Брежнева никогда не было убежденности, что он что-то знает лучше дру-

гих. «Как-то мне говорил, что самая лучшая должность – секретарь обкома:

тут по крайней мере можно все своими глазами посмотреть, руками пощу-

пать, на поле побывать и на заводе. Знаешь все, чем руководишь. А теперь на

все смотришь через бумагу. Он страдал от этого» 17.

Психиатры будут сравнивать феномен Брежнева и многих из его окру-

жения с поведенческим комплексом евнухоидов; для них болезнен любой

намек на их несостоятельность. Они становятся подозрительны, им всюду

мерещится обман. Напоминание об ущербности, даже косвенное, вызывает

демонстративные истерические вспышки. Но Брежнев позволял их себе

только в узком кругу, в отсутствие оппонентов. На переговорах в Чиерне-

над-Тисой, когда участники смотрели друг другу в глаза, Брежнев держал се-

бя в руках.

Окружение знало о слабости Брежнева; он часто впадал в сентимен-

тальность. Я сам видел, как в Улан-Баторе он вытирал слезы, когда вырос-

шие среди монголов русские люди («местные русские»), участники войны,

при нем вспоминали бои под Москвой, как в артдивизионе солдаты грели

замерзшие руки в гривах монгольских лошадей. Он слушал, и по его щекам

текли слезы.

В середине августа при очередном обсуждении чехословацкой пробле-

мы у Брежнева нарушилась дикция и появилась слабость; он вынужден был

прилечь на стол. По свидетельству Косыгина, сидевшего с Брежневым рядом,

он видел, как тот постепенно стал утрачивать нить разговора, «язык у него

начал заплетаться, и рука, которой он подпирал голову, стала падать». Вы-

званный в ЦК академик Е.И.Чазов нашел Брежнева лежащим в комнате от-

дыха. «Он был заторможен и неадекватен… что-то бормотал, как будто бы во

сне, пытался встать». По мнению врачей, так он реагировал на снотворное,

которое принимал, когда нервничал. «Это был для нас первый сигнал слабо-

сти нервной системы Брежнева…» – напишет потом Чазов 18.

На заседании Политбюро, когда решение о вводе войск было принято,

Брежневу доложили, что в чешском детском саду под Прагой по обмену меж-