Текст книги "Я это все почти забыл... Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году"

Автор книги: Леонид Шинкарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

Леня дорогой, сердечный привет тебе, твоей семье и нашим хорошим настоя-

щим друзьям. Тоже от имени Юры. Кончу рукопись новой книги, в конце марта буду

опять на родине. Жму тебе руки. Твой Мирек 28.

В апреле 1969 года Зикмунду позвонит премьер-министр Олдржих Чер-

ник, пригласит к себе на дачу. Черник был в рабочих сапогах и совсем не по-

хож на себя, каким выглядел на портретах. «Знаешь, ситуация изменилась, о

делах поговорим в другой раз», – сказал он, извиняясь. На даче появились

Дубчек и Смрковский. «Это был последний день активной работы Дубчека, –

будет вспоминать Зикмунд. – Через два или три дня его снимут и направят

послом в Турцию, но я об этом не имел представления, чувствовал только,

что все трое напряжены. Лицо Дубчека было белым и рыхлым, как размоло-

тое зерно. Видимо, уже знали о скорой развязке. Дубчек взял мою руку и

сравнил со своей: “Откуда ты приехал, весь такой черный, как из Африки?”

Позавчера, отвечал я, прилетел из Коломбо. И стал рассказывать о диких

слонах. Все трое слушали с интересом; это был другой мир, о котором они

ничего не знали. Я нашел предлог распрощаться и оставить их одних» 29.

Три последующих года я не имел представления, что с Ганзелкой и

Зикмундом. Звонил и звонил в Прагу и Готвальдов (Злин), слышал заучен-

ный ответ чешских телефонисток: «Извините, номер не отвечает». Письма

возвращались как не доставленные, большинство исчезало без объяснений.

Имена путешественников как ветром сдуло со страниц газет, и я радовался

редким случаям, когда какой-нибудь обозреватель, пусть неизвестный, из

«нормализаторов», по инерции в статье называл их имена в ряду «чехосло-

вацкой контрреволюции», притаившейся в подполье или бежавшей на Запад.

Все-таки надежда, что живы.

Изумляли, прилетая в Москву, чехословацкие журналисты, в большин-

стве неизвестные и самодовольные; на вопрос о путешественниках, что с

ними, они пожимали плечами, извиняясь, что впервые слышат эти имена,

торопились распрощаться и больше не попадались на глаза.

В бессилии узнать, что происходит, я уже впал в отчаяние, как вдруг

оказалось, что из вороха моих почтовых отправлений каким-то невероятным

образом одно все-таки попало к Ганзелке, и в Иркутске я получаю ответ, как

будто ничего за эти годы не случилось, словно последними вестями мы об-

менялись неделю назад.

Письмо И.Ганзелки в Иркутск (10 января 1972 г.)

Дорогой Леня! Раз, уже давно тому назад, ты мне писал: «…даже если бы ты

чертом был…» Тогда я знал, что ты пишешь только чистейшую правду. И вот, полу-

чилось точно по-твоему. А все-таки пишешь.

Как-то нам еще не удалось говорить друг с другом о дружбе, кажется, что

между друзьями не надо… Ленька, ты нас действительно обрадовал. Три долгие года

я от тебя не получил ни строчки, сам писать не хотел. Никому из близких я не хотел

усложнять жизнь. Ты писал и писал, но кажется, что почтовые работники не успе-

вали всегда находить мой адрес. Ничего.

После так долгого времени о трудностях писать не буду, есть у тебя и опыт, и

фантазия. Лучше написать, что у меня (к сожалению, только в рукописи) готовы

две книги, над третьей работаю. Между прочим, наши ориенталисты говорят, что

с перелома века, т.е. с начала нашего столетия, в мировой литературе нет лучшей

книги о Цейлоне с точки зрения гносеологии и литературной обработки конкретного

материала. Но пока говорят только нам, других слушателей не находят. И не ищут.

Пишу с долгими перерывами, много времени глотает производство фруктов и

овощей для семьи и другие необходимые работы, которыми нужно овладеть, все де-

лать собственными силами. Когда приедешь, погоржусь, сколько ремесленных спе-

циальностей я уже накопил. Ленька, милый, очень, очень хочется обнять тебя у нас

дома, садить тебя на твое кресло за нашим столом. Молчать или говорить, – все

равно. Но все-таки лучше продолжать там, где мы остановились последний раз. Ты

прав. Уже давно пора. Приезжай! Ты будешь у нас дома, как всегда.

Обнимаю тебя и твоих любимых двух девушек на Пионерском.

Твой Юра 30 .

Иржи преувеличивал возможности моей фантазии и опыта, я многого

не понимал. Что значит, «много времени глотает производство фруктов и

овощей для семьи»? Что за «необходимые работы», которыми надо овла-

деть? Но все-таки все живы, более или менее здоровы, и слава Богу. Я, как

мог, уговаривал редакцию снова послать меня в командировку в Прагу, при-

думывал темы, обещал кучу интересных материалов… не получалось. Вдруг

звонок в Иркутск: «Что тебе далась Прага! Слетай-ка на неделю-другую в Бу-

дапешт. У вас в Сибири алюминий, у венгров – изделия из алюминия. По-

смотри, свяжи как-нибудь!»

И тут мне ударило в голову.

Как же я сразу не догадался! В соседних с Чехословакией странах

корпункты «Известий», везде коллеги, мои приятели, неужели не поймут? И

не помогут: по земле ли, по воздуху, по воде перейти чехословацкую границу,

хоть на пару дней попасть в Прагу? Не было дня, когда бы я не думал об этом

с ожиданием и страхом.

В начале мая 1972 года с командировкой «Известий» лечу, наконец, из

Москвы в Будапешт. Неделю мы кружим по городу с Сашей Тер-Григоряном,

моим коллегой, и каждый час в радость. Саша чертовски талантливый чело-

век, умеющий жить во все стороны. Небольшого роста, вихрастый, он отча-

янно водит машину по тесным улицам и, высунувшись в окно, неподражаемо

отчитывает на венгерском несущихся навстречу или обгоняющих нас нару-

шителей дорожного движения. Мы едем к зданию парламента и к площадям,

где бурлило восстание 1956 года, подавленное советскими танками, а ночью

мы уже на берегу Дуная, где греки, друзья Саши, жгут костры, пьют красное

вино из огромных плетеных бутылей и, втянув нас в круг, обнявшись за пле-

чи, водят хороводы у кромки воды.

Мы пропадали у Яноша Комлоша, тоже друга Саши, руководителя теат-

ра политического кабаре; можно послать на сцену записку с любым острым

вопросом и тут же получить разыгранный в скетче ответ, где будут вышуче-

ны первые лица страны.

Саша был любимцем будапештской интеллигенции.

В те дни Янош Комлош ставил в своем театре «А зори здесь тихие…»

Мне казалось, после постановки Юрия Любимова и Давида Боровского (на

Таганке) трудно придумать решение интереснее, но венгры, я думаю, моск-

вичей превзошли. На их сцене не борта грузовой машины, обращенные ху-

дожником в стены бани, лес, болото, как в любимовском спектакле, а во всю

сцену сеть, огромная грубая рыбацкая сеть: она и простенок, и лес, и болото,

в котором вязли и гибли зенитчицы, и поразительный образ времени. И ко-

гда по ходу действия героини оказывались убитыми, венгерские актрисы

молча снимали гимнастерки, складывали их холмиком на сцене и уходили. А

в финале актрисы появлялись в полутемном зрительном зале издали и с

венгерской поминальной песней медленно шли через зал с горящими свеча-

ми в руках, и каждая ставила свечу к «могиле» зенитчицы, роль которой сыг-

рала.

На премьеру пригласили сотрудников советского посольства, но не

пришел ни один: «От Комлоша всего можно ожидать!» СССР на премьере

представляли двое известинцев. А успех спектакля был оглушительный;

банкет для труппы устроил Саша. Конечно, мы были на алюминиевых заво-

дах, придумывали, что написать, но у меня оставался разговор, который я

откладывал, чувствуя, что вряд ли Саша мне откажет, и тем безнравственнее,

преступнее было с моей стороны втягивать друга в рискованный для него

замысел. Но все же за бутылкой токая я признался Саше, что на самом деле

привело меня в Будапешт. Саша знал книги Ганзелки и Зикмунда; он снял

телефонную трубку, с кем-то говорил по-венгерски, потом стал что-то рисо-

вать на бумаге. «Придется заночевать в Братиславе. Мой приятель, словац-

кий журналист, даст нам ключи от своей квартиры». – «Но как с чехословац-

кими визами?» Саша рассмеялся. На машине с венгерскими номерами и с

ящиком русской водки он берется довезти меня до Кейптауна.

Милый Саша, добрый человек с печальными глазами Чарли Чаплина…

Он готов ехать хоть в оккупированную Прагу, хоть на край света.

Утром мы тронулись в путь. У венгерского шлагбаума, как предсказы-

вал Саша, оставили пару бутылок «Столичной», у чехословацкого еще пару, и

скоро наша машина понеслась по словацким дорогам. Не выпуская руль, Са-

ша читает чужие и свои стихи, мы говорим о делах семейных (жена Саши Ка-

тя, сыновья Антон и Левон были в Москве) и, безголосые оба, горланим рус-

ские песни.

Теперь, много лет спустя, вспоминая ту поездку, я все вижу через ры-

бацкую сеть из спектакля Яноша Комлоша. Перед нашей машиной, несущей-

ся к Братиславе, словно опустилась со всех сторон крупноячеистая сеть от

земли до облаков; в ячейках кружатся леса, бегут навстречу машины, мель-

каюти люди на обочинах дороги. И как в фильме ужасов, ко мне приближает-

ся, вырастая в размерах, упираясь носом в сеть, разгоряченное лицо генерал-

майора С.М.Золотова, члена Военного совета и начальника Политуправления

Центральной группы войск. Я с ним встречусь позднее, в 1989 году, в его

московском доме на Мосфильмовской. Боевой генерал будет смотреть в упор

глазами ненавидящими, неизвестно, кого и за что: «Мы шли помочь друзьям,

выполняли интернациональную миссию, я гордился участием в ней! Ведь

это благородная была миссия, не так ли? Огромные затраты несла наша

страна, наш народ. А теперь дружескую помощь расценивают как «наруше-

ние суверенитета»! Как «оккупацию»! Меня встречают приятели: «Как пожи-

ваешь, оккупант?» Да не чехи – свои, в Москве! А перед кем и в чем я вино-

ват? За что?!» 31.

Не знаю, что ответить, генерал.

Но сеть! Я вспомню эту поездку внутри проклятой сети, и мне не доста-

ет ума додумать, как в нее попадают, срываясь, карабкаясь, еще больше за-

путываясь, бессильные освободиться люди, народы, государства…

Ближе к вечеру въехали в Братиславу.

Разыскали дом словацкого приятеля, осмотрелись в чужой квартире,

пошли побродить берегом Дуная и только в кафе поняли, кто мы здесь. Си-

дим за столиком, разобрались с меню, ждем. Официанты снуют мимо, мы

окликаем, просим, но мы стекло, сквозь которое они проходят, не задевая и

не замечая. Просидев минут сорок, идем в другое кафе, но и в нем, и в следу-

ющем мы невидимки. Нас нет! Мы никогда не испытывали такой униженно-

сти и бессилия. Выходим на многолюдную улицу, вокруг прекрасные лица.

Хочется кричать: люди добрые, не мы к вам посылали танки!

«Ну вот что, – сказал Саша, – запомни два слова: «нем» и «кёсонем», по-

венгерски это «нет» и «спасибо». За столиком я буду говорить тебе на вен-

герском, а ты вставляй «нем» и «кёсонем»… Без всякой надежды заходим еще

в одно кафе, садимся, листаем меню. Саша артистично жестикулирует, что-то

лопочет, смеясь, а я, голодный, смотрю ему в глаза, стараясь угадать, в какой

момент можно выпалить заученные слова. «Нем!», – бормочу я. «Кёсонем!»

Не прошло и двух минут, как к нам подлетел официант. Мы ели молча и

быстро, по-предательски.

На другой день замелькали фазаньи поля, фермы, линии электропере-

дачи, индустриальные пейзажи; на холмах средневековые замки, по обе сто-

роны городки с черепичными крышами, костелом, футбольным полем… Че-

хия!

Часов в десять вечера с атласом автодорог на коленях въезжаем в Пра-

гу. Долго плутаем, ищем район Дейвице, там улицу На Мичанце, дом № 19.

Это единственный для нас адрес, где можно что-то узнать об Иржи Ганзелке,

в прошлой жизни это был его дом. Хотя у машины венгерские номера, пред-

ставляя настороженность властей к активистам Пражской весны, не исклю-

чая продолжающейся слежки за ними, мы петляем вокруг, присматриваясь,

нет ли за нами «хвоста». Наконец, прижимаемся к обочине в соседнем пере-

улке. Прошу Сашу подождать в машине и, стараясь сдерживать шаг, прибли-

жаюсь к дому, где не был восемь лет. Уже темнеет, вокруг светятся окна, но в

доме № 19 темно.

Нажимаю кнопку звонка на кирпичной ограде. В ответ ни звука. Нажи-

маю снова, долго не отпускаю кнопку. Ни шороха. Где хозяева? Кто-нибудь?

Вокруг ни души, спрашивать не у кого. Звоню еще пару раз и, уже решив воз-

вращаться к машине, слышу, как скрипнула дверь. В мою сторону тяжело

шел человек в глухом свитере и рабочей тужурке, рукава по локоть заката-

ны, похож на водопроводчика, давно не брит, исподлобья всматривается, кто

рвется в дом.

Это был Иржи Ганзелка.

Когда мы, наконец, отпустили друг друга и вытерли мокрые лица, я

сказал, что приехал не один, в машине за углом мой приятель Саша Тер-

Григорян.

Никогда раньше я не видел Иржи таким растерянным. Он напрягся, за-

мотал головой, стал похож на раненого зверя.

– Ленька, извини, но никого из советских, кроме тебя, я видеть сейчас

не могу. Никого! Ты это должен понять.

Я не раз пытался поставить себя на место чехов, как если бы это меня

обманули самые близкие, внезапно ворвались в мой дом под видом помощи,

которой никто не просил, и чужие танки, как хозяева жизни, грохотали бы по

набережной Москвы-реки, у храма Василия Блаженного, на Воробьевых (то-

гда Ленинских) горах, где мы, молодые, гуляли с любимыми и толкали ко-

ляски с детьми, – что было бы с нами, бессильными, послушными призыву

властей смириться, не проливать свою и чужую кровь – что было бы в наших

душах, кроме ненависти?

Но я не представлял, как это может быть глубоко даже у таких людей,

как Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд.

– Иржи, – сказал я, – Саша здесь не как «советский», он мой друг, и он,

рискуя, привез меня к тебе из Будапешта.

Мы стояли, не шевелясь.

– …Хорошо, приведи друга.

Едва мы вошли в дом, Иржи, сделав нам знак рукой помолчать, задер-

нул гобеленовые шторы на окнах. Из дома напротив за его квартирой ведет-

ся наблюдение. Там постоянный пост, специальная аппаратура прослушива-

ет и записывает сквозь оконные стекла разговоры в доме. Шторы задержи-

вают лучи, но Иржи, наученный опытом, как в детективном фильме, включа-

ет еще и радиоприемник, и пускает воду из крана в ванной комнате. Мне по-

казалось, Иржи разыгрывает нас, но он серьезен и сосредоточен. Сын Иржик

и дочь Ганночка гостили у друзей, он был дома один, принес какую-то снедь.

Я достал из кармана бутылку «Столичной». Иржи опять замотал головой:

– Ленька, извини, но советскую водку я пить не буду…

– Иржи, это не советская, это моя водка.

Он пошел за рюмками.

И был сокровенный разговор, как вслух с самим собой, при последних

глотках воздуха, когда торопишься высказаться и боишься не успеть, пере-

скакиваешь с одного на другое, возвращаясь к забытым мелочам, все кажет-

ся необычайно важным, странным своей до сих пор недодуманностью, и уже

исчерпав себя, уже обессилев, не можешь остановиться, и даже умолкнув, все

видишь снова, новым зрением и продолжаешь говорить мысленно.

В марте 1968 года одна из чешских газет выдвинула Иржи Ганзелку

кандидатом в президенты республики. Хлынул огромный поток писем с

просьбой, чтобы он участвовал в выборах, но политика как профессия нико-

гда не привлекала ни его, ни Мирослава. В те дни он выдернул шнур теле-

фонного аппарата и во дворе дома стал подрезать тополя.

По ревности ли к их известности, с которой ничего нельзя было поде-

лать, по другим ли причинам, промосковская пражская власть свою невзрач-

ность, бессилие вызвать к себе симпатии вымещала на недавних кумирах

нации, в том числе на Ганзелке и Зикмунде. Обоих изгнали отовсюду, оста-

вили без средств к существованию. Не разрешают печататься, постоянно

таскают на допросы. Стали преследовать их детей, не принимают в учебные

заведения. Сын Ганзелки, Иржи-младший, тряпкой на шесте моет уличные

витрины магазинов. Друзья дают для переводов технические тексты, публи-

куют под чужими именами. Пришлось продавать домашние вещи, в том чис-

ле орган, на котором Ганзелка играл по вечерам в семейном кругу.

Позднее, в 1979 году, его примут в бригаду рабочим по обрезке фрукто-

вых деревьев на горе Петршин. Там окажутся тысячи старых, больных яб-

лонь и груш. Когда-то за садом присматривали монахи, но уже давно ухода

не было, многие деревья повреждены, иные умирали. Взять Ганзелку на по-

стоянную работу садовника никто не посмел, привлекли на время, но потом

власти стали подзабывать о нем, и он работал садовником почти четыре го-

да. За это время вернул к жизни две тысячи восемьсот старых деревьев. Так

бы, наверное, и продолжал, но стало плохо с глазами, потом начался спонде-

лез, болезнь позвоночника, сад пришлось оставить.

Мирослав Зикмунд (мы с ним встретимся у него дома в Злине в феврале

1990 года) вспомнит, как в те унылые времена, пытаясь найти работу, он

обивал пороги учреждений, от него отмахивались, едва услышав фамилию.

Он жил на зарплату сына Саввы, тогда рабочего на железной дороге. Продал

кинокамеру и фотооборудование, бывшее при нем в путешествиях, потом в

ход пошли домашние вещи и книги, в том числе тридцать восемь томов

Большой советской энциклопедии, приобретенной одним из американских

университетов. Под чужими именами иногда удавалось публиковать перево-

ды.

Они не жалуются, с достоинством разделяют участь полумиллиона со-

отечественников, обреченных таким существованием платить за раскварти-

рованные в их стране чужие воинские части и своим бедственным существо-

ванием компенсировать новым хозяевам жизни, советским ставленникам,

чувство собственного ничтожества. Люди, которые недавно считали за честь

пожать руки пана Ганзелки и пана Зикмунда, гордились перед женами и

детьми знакомством с ними, теперь, став крупными партийными функцио-

нерами, замалчивали имена путешественников, как будто их больше не су-

ществует, надеясь, что тем возвеличивают собственные имена.

Утрата прежних связей и отношений, массовая эмиграция, можно ска-

зать – бегство из страны самых совестливых людей, многих интеллектуалов,

гордости нации, из всех издержек «нормализации» (политических, экономи-

ческих, военных и т.д.) для нации самая дорогая издержка, обмеру не подда-

ющаяся. На вакантные места приходят ортодоксы, которых люди с тонкой

душевной организацией сторонятся, не хотят иметь с ними ничего общего.

Теперь у невзрачности есть возможность брать реванш за все свои униже-

ния. Что ни говори, а незаурядность, яркость, талантливость одним своим

существованием отравляют жизнь тем, к кому природа не столь щедра и ко-

му не хватает волевых усилий хоть как-то приподняться над собой, изба-

виться от чувства ущербности. И если за двадцать лет «нормализаторства»

нация все же не угасла окончательно, то объяснение этому следует искать, я

думаю, в ее нерастраченном психическом здоровье, в тысячелетнем опыте

приспособления к жизни.

…Светало, когда мы, перебирая друзей, заговорили о Евгении Евтушен-

ко. Я припомнил услышанные в гостинице «Минск» стихи: «Танки идут по

Праге / в закатной крови рассвета. / Танки идут по правде, / которая не газе-

та. / Танки идут по соблазнам / жить не во власти штампов. / Танки идут по

солдатам, / сидящим внутри этих танков…»

Иржи слышал их в первый раз, их и в Союзе мало кто тогда знал, хотя

они тайно ходили в списках. Он слушал, прикрыв глаза, что-то переспраши-

вал, просил повторить. Повторил я и последние строки: «Прежде, чем я по-

дохну, / кем мне неважно, прозван, / я обращаюсь к потомкам, / только с

единственной просьбой: / пусть надо мной не рыданья, / а просто напишут

по правде: / русский писатель раздавлен / русскими танками в Праге».

Иржи поднял мокрое лицо:

– Ленька, три года я ждал эти слова. . Больше ничего объяснять не надо!

Поздним вечером следующего дня мы обнялись у ограды.

Нам с Сашей пора было возвращаться в Будапешт.

Фотографии к главе 9

Анатолий Марченко: «Газетная кампания последние недели вызывает у меня опасения – не

является ли она подготовкой к интервенции под любым предлогом…» (Письмо в редакции

газет от 29 июля 1968)

Фотографии плакатов, с которыми Лариса Богораз, Павел Литвинов, Константин Бабицкий,

Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Виктор Файнберг, Наталья Горбаневская вышли на Крас-

ную площадь 25 августа 1968 года

Лариса Богораз с сыном Александром (1960-е): «Если бы такое повторилось, я бы, наверное,

нашла в себе силы для нового протеста…» (Из беседы, 1998)

«Приговор я знал заранее, когда шел на Красную площадь…». Из речи на суде . Павел Литвинов

в ссылке (пос. Верхние Усугли Читинской области). 1970-е гг.

Александр Твардовский: «Что делать нам с тобой, моя присяга, где взять слова, чтоб расска-

зать о том, как в сорок пятом нас встречала Прага и как встречает в шестьдесят восьмом».

29 августа 1968

Юрий Левитанский: «Прости меня, Влтава, сирень 45 –го года…». Август 1968

Встреча в Праге: Мирослав Зикмунд, Евгений Евтушенко, Иржи Ганзелка. Апрель 1989

Партийное собрание в Южно-Сахалинском педагогическом институте. «По юношеской наив-

ности и максимализму я абсолютно ничего крамольного не усматривал в своих действиях…»

(Виктор Коваленин)

За сочувствие идеям Пражской весны старшего преподавателя В.Коваленина исключили из

партии и лишили работы, доцента В. Агриколянского также лишили работы, профессор

М.Теплинской вынужден был покинуть Сахалин.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. «Взять совесть за сердце…»

Факел на Вацлавской площади. Зденка Кмуничкова у постели Яна

Палаха. «Он не самоубийца и не буддист…» Чего боялись Брежнев и

Косыгин. Страшный список Яна Черного. Поездка во Вшетаты. У

Милослава Слаха, школьного учителя Яна

После полудня 16 января 1969 года трамвай вез Элишку Горелову, пре-

подавателя психологии на философском факультете Карлова университета,

через Вацлавскую площадь к Чехословацкому радио. Она смотрела в окно на

мокрые крыши. Кажется, власти смирились с долгим, если не вечным, пре-

быванием в стране ста тысяч советских солдат. Хотя униженность при внеш-

ней суверенности предпочтительнее откровенного чужого управления, как

при германском протекторате, но опасно, что в руководстве страной все

меньше сторонников реформ. Неделю назад вынужден был уйти с поста

председателя Национального собрания Йозеф Смрковский. В трамвае у мно-

гих торчит из карманов новогодний номер «Дикобраза» с карикатурой: весь

в синяках, перебинтованный человек, еле держась на ногах, утешает себя:

«Меня избили как собаку, но я не сдаюсь. “Правда победит!” – говорю я в от-

вет».

Элишку, многих ее друзей, изумляла воинственность скрытых сил, не-

понятно, кого представляющих, которые нападают в печати и в эфире на за-

конную власть, на ее политику. Особенно старается подпольная радиостан-

ция «Влтава» и анонимная, без выходных данных, газета «Зправы». Унять их

руководство страны бессильно, они распространяются на неизвестные ни-

кому средства, по своим каналам. Как потом признается газета, ею руково-

дит «редакционный совет при союзных войсках». По Праге ходят слухи, что

Дубчек написал по этому поводу Брежневу, не скрывая своих догадок о том,

кто за всем этим стоит.

Письмо Дубчека от 20 ноября 1968 года я найду в архиве ЦК КПСС. Газе-

та «Зправы», напишет Дубчек, распространяется через собственную, не кон-

тролируемую властями сеть при участии комендатур союзных войск. Это

нарушение чехословацких законов в области печати и вмешательство во

внутренние дела страны. Дошло до того, что газета с нападками на высшее

руководство республики была неизвестно кем привезена в Град и раздава-

лась участникам пленума. Население возбужденно реагирует на все это.

«Общественность и партийные организации обращают внимание также на

то, что оба эти средства массовой информации явно заграничного проис-

хождения, как это видно прежде всего из плохой языковой стилистики, и за-

дают себе вопрос, правду ли говорит ЦК КПЧ, когда утверждает, что москов-

ские соглашения категорически исключают вмешательство во внутренние

дела ЧССР… Поэтому мы считаем необходимым одновременно с последова-

тельной и энергичной ориентацией ЦК КПЧ чехословацких средств массовой

информации на деятельность, которая бы полностью отвечала нашим со-

глашениям, чтобы и остальные братские партии сделали соответствующие

шаги, направленные на ориентацию средств массовой информации в обла-

сти их влияния на эффективную поддержку общих интересов. Особенно

настоятельным является прекращение деятельности радиостанции “Влта-

ва” и газеты “Зправы”» 1.

Чехи понимали, что любая новая попытка демократизации будет по-

давлена. На переговорах в Москве Брежнев был откровенен и искренен:

«Война из-за вас не начнется. Выступят товарищи Тито и Чаушеску, высту-

пит товарищ Берлингауэр. Ну и что? Вы рассчитываете на коммунистическое

движение Западной Европы, а оно уже пятьдесят лет никого не волнует!» 2

Так и было, но опасно махнуть на все рукой и с болью наблюдать, как в граж-

данском обществе, недавно воспрянувшем, вызревает нарывом торжеству-

ющий цинизм. Элишку это касалось непосредственно; она писала диссерта-

цию «Взгляды и идеалы чешской молодежи 1960-х годов», по разным лице-

ям и школам собирала материал, опросила две тысячи молодых людей, и ей

очевидна повышенная возбудимость самых юных; вместе с рабочими и де-

мократической интеллигенцией они заявляли о себе как о носителях обще-

ственных перемен.

Этой осенью студенты Карлова университета, среди них студенты

Элишки, были в числе участников массовой забастовки, они отвергали со-

ветское вмешательство в чехословацкие дела; их унижала проводимая вла-

стями слабая и несамостоятельная политика, оскорбительная для нацио-

нального сознания. Властям кое-как удалось предотвратить переход заба-

стовки в уличные шествия, способные поднять пражские заводы и взорвать

ситуацию.

…Было около двух часов дня, когда трамвай, приближаясь к Вацлавской

площади, резко затормозил. Элишка увидела в окно, как напротив Нацио-

нального музея появился молодой человек. Что было дальше, она не могла

разглядеть, но потом услышала от очевидцев. Парень снял пальто, поднял

над собой пластмассовую бутылку, вылил содержимое на свою одежду,

чиркнул спичкой и загорелся. Именно этот момент станет ей известным по

рассказам, а сама она увидит, как человек, на котором все горело, бежал

наискосок от здания музея в сторону Дома потравин (гастронома). С плеч и

от головы над ним вздымались языки пламени, как если бы вокруг головы

сиял нимб. Площадь оцепенела, остановился трамвай. Обессилев, человек

упал на тротуар, продолжая пылать. Рядом будка трамвайного стрелочника;

когда стрелочник увидел пламя, подумал, как он расскажет потом, что

вспыхнул на ходу автомобиль, но вдруг понял, что горит человек. Он схватил

висевший на крючке полушубок, кинулся к месту происшествия. Добежав,

сбил пламя и накрыл несчастного полушубком.

Между тем вагоновожатый открыл двери трамвая, пассажиры высыпа-

ли на площадь. Элишка осталась в вагоне у окна, сверху видно лучше. Когда

мы встретимся в Праге у того места, где все произошло, она расскажет: «Все

вышли из трамвая, а у меня давнее правило: если что-то произошло, спешить

в том случае, когда способна помочь, а не стоять среди зевак, наблюдая чу-

жую беду. Я осталась у окна; сверху было видно, как к толпе над распластан-

ным на асфальте телом подъехала машина “скорой помощи”. Обгорелого че-

ловека увезли. Пассажиры вернулись, трамвай поехал дальше. Я сошла у зда-

ния радио, там работали мои приятели, сторонники Пражской весны, кото-

рых еще не успели уволить. Я ждала доктора Смрчака. Когда он вернулся, я

стала ему рассказывать, как молодой человек, видимо, сотрудник Нацио-

нального музея, поджег себя и горящий бежал по площади… “Элишка, – ска-

зал доктор Смрчак, – это студент Карлова университета. С твоего философ-

ского факультета. .”» 3

Студентов на факультете сотни, Элишка не может всех знать. И хотя ей

не в чем себя упрекнуть, она все же чувствует неловкость, как будто винова-

та, что имя одного из них, двадцатилетнего Яна Палаха, она узнала только в

горький час, когда оно облетело страну и мир.

В то самое время, когда в помещении радио Элишка Горелова разгова-

ривала с доктором Смрчаком, по Вацлавской площади, ни о чем не подозре-

вая, торопился на работу с сумкой на плече известный пражанам репортер

Ян Петранек. Потом он мне расскажет: «В стороне от статуи Святого Вацлава

я увидел группу людей; они разглядывали лежавший на вмятых гусеницами

камнях, которыми вымощена площадь, кем-то оставленный клочок бумаги.

Я наклонился и прочитал: “Полчаса назад на этом месте сжег себя студент

философского факультета Ян Палах в знак протеста против оккупации

нашей страны. Вечная ему память!” Это невозможно, подумал я; тогда мно-

гим казалось, что напряженность постепенно спадает, люди приходят в себя,

приспосабливаются. Дубчек, Черник, Свобода остаются на своих местах. Про-

тив ожидания, нет массовых арестов, никому пока не рубят головы. Люди

привыкают к оккупации, как к нормальному состоянию, надо осознать, что с

этим нам жить в будущем. И вдруг меня осенило! Это же буддийские монахи

полторы тысячи лет назад сжигали себя на площадях, не зная, как еще раз-

будить общественную совесть. Нашу успокоенность взорвал Ян Палах…» 4

Зденку Кмуничкову, научного сотрудника психиатрической больницы,

часто приглашают в клинику пластической хирургии на улице Легровой, в

ожоговое отделение для консультаций тяжелых больных. На этот раз голос в

телефонной трубке был особенно возбужден. Привезли пострадавшего в со-

стоянии шока. Очень плох. В лифте медсестра спросила, что с ним. С трудом

разлепил обожженные губы: «Сам себя поджег». – «Зачем?!» – «Против того,

что происходит». При осмотре в операционной обгорелым оказалось 85 про-

центов поверхности тела и лица. Около губ и из носа свисали остатки выго-

ревшей слизистой оболочки; дыхание прерывистое.

Кмуничкова кинулась в клинику.

Научно-исследовательская лаборатория доцента Милана Черного, где

работает Зденка, по заказу министерства обороны в закрытом режиме изу-

чает психические реакции на макросоциальные стрессы, охватывающие

большие группы людей. Но с вводом войск лаборатория сосредоточила уси-

лия на изучении нового явления, названного «оккупационным стрессом».

Внимательнее стали к ожогам, неизбежным в случае атомной войны. Именно

Зденке поручили наблюдать в ожоговом центре тяжелые случаи, психиче-

скую реакцию пострадавших, искать эффективные способы помощи.

Новый пациент лежал в палате один. У его постели она провела с дру-

гими медиками остаток дня, была с ним ночь. Утром в тетради появятся пер-

вые записи. «…Отмечается шоковое состояние. Пациент говорит врачам:

“Облил себя бензином и поджег. Это протест против того, что происходит.

Через пять дней, если ничего не изменится, это повторят следующие”. Гово-

рил, что он не самоубийца и не буддист, хотел только протестовать; спраши-