Текст книги "Я это все почти забыл... Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году"

Автор книги: Леонид Шинкарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

родился тоже сынок. И Ганка ждет второго ребенка. Все здоровы, когда-то даже

счастливы.

Ну, и я пока еще жив, что касается моего грешного тела. Об остальном лучше

помолчать. Знаешь, Ленька, 15 лет, это очень долгое время, именно на данных усло-

виях. Слишком много устал, слишком часто и серьезно заболел, слишком далеко мой

– по-моему – хороший, полезный и интересный труд. Обо всем этом я уже давно не

говорю. Не надо. Но спрашиваешь всегда с естественным интересом. Вот тебе от-

вет, правдивый, но не очень вдохновительный.

Ленька, милый, желаю тебе и всем твоим любимым счастья, удачу, здоровье и

покойную совесть. Твой Юра 15 .

Письмо в Мапуту (2 июля 1987 г.)

Ленька, друг мой дорогой, опять я обрадовался над твоим письмом, опять от-

вечаю, как всегда, с новой надеждой, что мое письмо в конце концов дойдет до тебя.

Далеко ты пошел за своим любимым трудом и местами 16. Надеюсь, что среда

и работа заполняют твое время полным удовлетворением. Ты сам в Мозамбике или

с семьей? Мы в свое время там нашли много искренних, простых, но гостеприимных и

сговорчивых людей. Я понимаю, что именно этого тебе нужно.

Очевидно, ты не получил моих писем, в которых я тебе рассказывал о себе и о

детях. После многих лет я получил работу: резал фруктовые деревья на Петржине,

Семинарска заграда. Ты помнишь, какая это прекрасная гора в середине нашей сто-

лицы. За три с половиной года я провел полную реконструкцию 2800 старых, пре-

красных, но больных деревьев. Зимой и летом. Потом заболел спиной. Заработка не

было, держать пражский дом было не с чего. В промежутке Юрочка женился, Ган-

ночка вышла замуж, у каждого двое детей. Они живут в старом доме, а я с женой

переселился в маленькую деревушку южной Чехии, за городом Индрихов Градец. Край

прекрасный, сейчас зима сибирская, дом простой, люди хорошие, жизнь не очень

сложная.

Видишь, Ленька, я жив. Но мое пожизненное дело погибло. На чью пользу? Не

знаю. Просто кто-то где-то судил и забыл. И почти два самые плодотворные и ак-

тивные десятилетия пошли к черту. Если это касалось бы только одной, случайно

моей личной судьбы, ничего. Так в жизни бывает. Но это касается целых поколений

прекрасных, плодотворных людей.

Сейчас читаем в газетах и видим на экранах громкую самокритику и здоровые

требования. Но кажется, что в ежедневной жизни у нас все это никого не касается.

Ленька, если ты в Мозамбике на долгосрочной командировке, то ты, наверно,

ездишь в отпуск в Москву и в Иркутск. Посмотри на карту! Было бы очень сложно

остановиться на денек, на два, у старого друга на юге чешской земли? Ты обрадовал

бы меня бесконечно.

А если ты получишь это письмо, напиши хотя бы открытку. Я хочу знать, все

ли письма с твоим адресом исчезают или только некоторые. Обнимаю тебя, Юра 17 .

Ах, как я их обоих теперь понимал: это не было моим умыслом, но так

получалось, что во время африканских поездок мне теперь приходилось ока-

зываться в местах, по которым когда-то путешествовали Ганзелка и Зик-

мунд. И хотя то, о чем я собираюсь сейчас рассказать, бесконечно далеко от

событий 1968 года, но все же имеет отношение к моим чешским друзьям, и

мне остается просить о терпении.

В селении Марангу (север Танзании) начинают восхождение к снегам

Килиманджаро. Со мной шли три советских учителя местной школы. Черно-

кожий проводник по имени Саймон выбрал носильщиков из юношей, дре-

мавших в тени хижины, они подхватили на голову поклажу, и мы двинулись

по тропе в глубь влажного экваториального леса. Тропа была местами забо-

лочена, мы прыгали по торчащим из воды узловатым корневищам.

И пока шли альпийскими лугами к приюту Хоромбо, и на второй день,

когда зарослями колючего кустарника поднялись к приюту Кибо, где уже

падал мелкий снег, я думал о предстоящем восхождении к кратеру, где наде-

ялся увидеть в снегах воспетые Хемингуэем кости леопарда. Хемингуэй сам

на вершине не бывал (он охотился со стороны Кении на склонах), но слышал

легенду. А Ганзелка и Зикмунд, судя по их книгам, держали замерзшие кости

в руках. Леопард на Килиманджаро давно будоражил мое воображение.

…В приюте Кибо (Кибо-хут) в час ночи мы на ногах. Носильщики в лаге-

ре спали, а мы вчетвером вслед за Саймоном идем в темноте, при свете звезд,

лавовым полем, между валунами, карабкаемся по каменистым кручам. На

высоте пять тысяч метров под ногами захрустел снег. Внизу под нами висят

кучевые облака, словно мы вывалились из самолета.

Ночное небо светлеет, проступают зазубрины скал.

Скоро мои ноги передвигаются не усилиями мышц, уже отвердевших,

почти деревянных, а только чувством вины перед спутниками, которые мо-

ложе и подготовленней, чем я. Нечем дышать, силы совсем покидают меня,

каждые два-три шага останавливаюсь перевести дыхание, и только мысль о

леопарде кое-как удерживает от возвращения в лагерь. Сажусь в снег со-

браться с силами и восстанавливаю в памяти историю.

Замерзшую тушу обнаружили немецкий миссионер К.Реиш и провод-

ник Офера 19 июля 1927 года. По их словам, они переложили леопарда на

край катера, укрепили с ним рядом флаг миссии и, возвращаясь, в доказа-

тельство находки отрезали леопардово ухо. Два месяца спустя оба снова

поднялись на вершину, попытались отрезать голову леопарда, сделать му-

зейное чучело, но голова размякла, затея потеряла смысл. Статья К.Реиша о

восхождении в «Танганьика таймс» от 10 февраля 1928 года попалась на гла-

за Э.Хемингуэю и разбудила писательское воображение.

На вершине Саймон сказал:

– Мой отец видел леопарда, труп лежал вон там, на краю кратера. Но

дожди, ветры, снега все унесли. Стерлась даже надпись на камне.

– Но какие-то следы остались?

– Ничего!

Ни замерзшей туши, ни костей, сколько мы ни искали, в кратере не

нашли.

Было обидно, подняться в ослепительные снега, и зря. Меня охватило

отчаяние, потом утешительное сомнение: а были ли кости? Не мираж ли это

утомленных восхождением людей, когда-то услышавших о чудесном чужом

видении. Ну, зачем, скажите, хищнику, даже самому безумному, тащиться в

ледяной безжизненный мир? Что он там потерял?

– Саймон, – спросил я, – что здесь искал леопард?

Саймон снял солнцезащитные очки и высказал красивое, но абсолютно

ненаучное предположение, от кого-то услышанное или вычитанное:

– А почему мы думаем, что только человека могут манить вершины?

Единственное, что склоняло верить в реальность зверя-альпиниста,

были три тома «Африки грез и действительности». Ганзелка и Зикмунд пи-

сатели, но не беллетристы, придумывать не станут.

Письмо в Мапуту (29 августа 1987 г.)

…Спасибо за радость над твоим письмом. Я прочел его несколько раз и должен

сказать, что очень тебе сочувствую. Хорошо знаю, что это такое жить годами

один. Бесконечные заботы, как самые близкие живут на другом конце земного шара,

скучаешь, грустишь, и только работа улегчает эту не очень хорошую судьбу. <…>

Сегодня нужно – вовремя – ответить на твой вопрос, касающийся леопарда на

Килиманджаро. Дело сложилось так, что мы не оба его видели. Во время последнего

этапа перед пиком Мирек очень скучал, не смог идти дальше без отдыха. Пал на зем-

лю и часика два проспал. В то время я с подружкой Хеленой, которая показана тоже

на снимках в книге, ждали Мирека наверху – и мерзли. Ты знаешь, что два часа на пи-

ке, в морозе на сильном ветру, это очень долгое время. Наконец-то мы Мирека разбу-

дили камнями, он выступил сравнительно свежий на пик, мы вместе сделали снимки

с флагом, записались в коробку победителей Килиманджаро (ты ее нашел под кам-

нями?), а мы вернулись на Кибо Хут. Мирек с другой подружкой (между прочим, она

уже раз поднималась – первая женщина в мире – на вершину Килиманджаро. Тогда ей

было 16 лет). Рут Лани, дочка чешского миссионера и сельскохозяйственного специа-

листа, который очень помог народу под Килиманджаро. Мирек с Рут спустились в

кратер Килиманджаро, а там, в близости ледяных сталагмитов и сталактитов,

они нашли скелет леопарда. Мирек взял с собою нижнюю челюсть, которая до сих

пор висит на стене у Мирека в Готвальдове.

И осталось только подкрепить надежду, что мы скоро встретимся у нас. Мой

адрес – в заголовке письма… Весной было бы очень удобное время. Май и июнь быва-

ют чудесные именно здесь у нас. Машиной из Праги в Седло 148 километров. Чепуха!

Если у тебя машины не будет, есть несколько автобусов в сутки, в полном комфор-

те ты доедешь до Индрихова Градца за каких-то три часа. Там буду тебя ждать.

Поспеши, Ленька, уже давно пора встречаться! Обнимаю тебя – и жду с радостью!

Твой Юра 18.

Забегу вперед.

Мы встретимся в начале 1990 года в деревне Седло под Индриховым

Градцем. В деревне простые каменные дома, старинный водопровод, стук

топоров и визг пилы; эти звуки радуют, означая, что люди будут с дровами;

вечером в домах топятся каменные печи, баньки, камины, плывут дурманя-

щие запахи навоза – жизнь продолжается.

Сидим с Иржи в старых креслах, им перетянутых, у сложенного им ка-

мина со стеллажами книг по обе стороны. Подкидываем в камин березовые

поленья, наколотые с утра. Юлианка торопит к столу, нас ждет бутылка

красного вина, шпекачки со сладковатой горчицей, печеночный паштет, кар-

тофельные кнедлики, а нам не хочется уходить от разговора, от пляшущего в

камине огня. Иржи болен, не очень хорошо ходит; нервные встряски после

1968 года дают о себе знать. Но голова работает прекрасно. После полуночи

я вспоминаю о бедном звере, замерзшем в снегах Африки, и допытываюсь, не

легенда ли все же в их книге леопард, не дань ли это солидарности с нашим

общим любимцем Хемингуэем. Мой проводник Саймон очень старался по-

мочь найти в снегах хоть малую зацепку, хотя б ничтожное свидетельство, но

сколько мы оба ни искали на вершине следов, обнаружить ничего не уда-

лось.

Иржи смеется:

– Лучше спроси у Мирека!

К Мирославу Зикмунду в Готвальдов я приехал через пару дней элек-

тричкой. У него я не был двадцать пять лет. Не знаю, как пролетели в разго-

ворах первые сутки, но только на исходе второго дня, допивая рюмку сливо-

вицы, приготовленной Миреком по рецепту моравских предков, я вспомнил

о бедном леопарде.

– Хочешь правду? Иди за мной.

Мы прошли в комнату, где одна стена от карниза до потолка занята

предметами быта, старины, обрядов народов разных континентов; подарки

путешественникам, часто первым европейцам, которых аборигены видели,

могли бы украсить лучшие этнографические коллекции.

Мирек снял со стены челюсть и какие-то кости.

– Там, в кратере, стоя над кучкой костей, я подумал, что любители, под-

нявшись на эту высоту, скоро все унесут с собой, ничего не оставят исследо-

вателям. С этой мыслью я сгреб кости в подол куртки и унес в лагерь. У тебя

в руках часть тех костей, остальные мы передали в чехословацкий музей

натуральной истории.

Мне казалось, что история с леопардом на этом закончилась, но неожи-

данность была впереди. В августе 2007 года, когда Иржи Ганзелки уже не

было в живых, я снова приехал в Злин к Мирославу Зикмунду. Об этой встре-

че я еще расскажу, а сейчас только о том, как мы пошли в местный историче-

ский музей, где в трех больших залах постоянная экспозиция «Иржи Ганзел-

ка и Мирослав Зикмунд». Сюда приходят школьники, изучающие географию

мира. Под стеклом знакомая челюсть леопарда.

– Должен тебя огорчить, – сказал Мирослав. – Эту челюсть смотрел из-

вестный зоолог и художник. По направлению передних клыков он устано-

вил, что в кратере Килиманджаро был не леопард…

– А кто же?!

– Извини… кабан! Просто кабан.

Оказывается, у леопарда передние клыки торчат прямо, а у кабана в

стороны, и позвонки разные. Мы понимали Хемингуэя: леопард в снегах над

Африкой – это было так красиво!

Но пора обратиться к письмам Иржи той поры, когда после четырех лет

работы в Африке я вернусь на родину.

Письмо в Москву (2 июля 1988 г.)

Дорогой Ленька, добро пожаловать дома в Москве! Я очень рад тому, что ты

нашел в семье и вообще кругом все нормально. Только даты ни в твоем письме, ни на

почтовой марке нет. Поэтому не знаю, сколько времени письмо путешествовало ко

мне, и хуже всего: не знаю, в котором январе ты будешь отдыхать в Кисловодске: в

прошлом или в будущем, значит, 1988 или 1989 года.

Поздравляю Нелю, поздравляю Галю с аспирантурой, но больше всего поздрав-

ляю Женю с его крепким голосом 19 . Завидую. Вообще, у меня уже почти двадцать

лет голоса совсем нет.

Ты хотел меня обрадовать сравнением расстояний из Мозамбика и из Москвы.

Но мне кажется, что пожать тебе руку трудновато в обоих направлениях. Старай-

ся, Ленька! Уже давно нам пора встретиться. Несомненно, есть о чем говорить – и

тоже показать тебе, где и как я живу. Погордиться, что несмотря на мои почти 70

лет я еще успел создать из старого (146 лет!) сельского дома что-то уютное, на

уровне нашего века, но с полным респектом к традиции. Причем пришлось сделать

огромную часть работы собственными руками.

Может быть, пригодится тебе мой номер телефона. Не знаю кодовый номер

из Москвы в Прагу. После него надо набрать 0331 (наш район Индрихов Градец) и мой

домашний телефон 88172. До своего приезда обязательно позвони мне вовремя, что-

бы ожидать тебя. Не всегда бываю дома, и была бы трагедия, если бы я при воротах

нашел только весточку. Ленька, милый, больше писать не буду (сегодня!). Приезжай

скорей! Очень тебя жду… 20

Тут надо объяснить свой непростительный грех. Думая о Ганзелке и

Зикмунде, представляя, как невыносимо двадцать лет томиться без люби-

мой работы, изолированными от мира, я ломал голову, как хотя бы в письмах

чем-то отвлечь внимание от бед. Однажды в Хараре, зимбабвийской столице,

я заглянул в кинотеатр. Шел американский фильм об атомной бомбардиров-

ке какого-то города. Сеанс меня потряс, но не страшными кадрами, а реакци-

ей зимбабвийцев. Когда на экране герои в зараженной радиацией местности

корчились в муках, зал радостно хлопал в ладоши. Все смеялись! Видеть это

было свыше сил. На следующий день я рассказал об этом знакомому учите-

лю-англичанину, давно живущему среди африканцев.

– Ты ничего не понял! – сказал он. – По местным обычаям, в том числе у

здешнего народа шона, сочувствие страдающим на сцене или на экране вы-

ражают бурной радостью. Аплодисментами и смехом люди поддерживают,

отвлекают, чтобы несчастным стало легче.

Не знаю, что ударило мне в голову, но в последнем письме к Иржи, из-

бегая болезненных вопросов и тем, я с носорожьей неуклюжестью пере-

спрашивал, может, все-таки, он что-то пишет, нет ли просвета с переиздани-

ем прежних книг, и в духе народа шона весело писал ему о чепухе. Потерял

голову, забыл, что письмо пойдет в другую цивилизацию. Ответа долго не

было. Не выдержав, я позвонил в Прагу. Иржи сказал, что на последнее пись-

мо отвечать не будет. Я места себе не находил, не понимая, в чем дело.

Письмо в Москву (24 июня 1989 г.)

Ленька, дорогой, это было почти чудо, когда я тебя услышал по телефону.

Надеялся, что тебя скоро услышу снова. Напрасно. Ты вполне отмолчался. А может

быть, вследствие того, что я тебе сказал под конец нашего разговора: что я на твое

последнее письмо отвечать не буду. Очевидно, ты не понял причину этого почти же-

стокого мнения.

Слушай, друг старый и дорогой: я тебе несколько раз описывал условия, на ко-

торых живу длинными годами. И не только я. Из-за мнений и убеждений отца много

лет наказывают и детей. И после всего этого ты в письме спрашиваешь, как у нас

сказываются новые времена, спрашиваешь, над чем я работаю. Да ведь я тебе опи-

сал, что в моем возрасте заставлен твердо работать руками и спиной, чтобы со-

здать крышу над головой. Спрашиваешь, насчет переиздания старых и издания но-

вых книг! Ленька, ты скоро забыл свои собственные опыты. Если хочешь освежить

память, приезжай посмотреть консерву старых времен!

Может быть, что я появлюсь в Москве… Надеюсь, мы друг другу выскажем все

страсти и радости. . 21

«Может быть, что я появлюсь в Москве…» Ничего не понимаю! Это ка-

кое же советское учреждение отважилось пригласить деятеля Пражской вес-

ны, за двадцать лет не раз публично оболганного и униженного нашим руко-

водством, газетами, телевидением? Мое частное приглашение, как оказыва-

лось, не имело никакого веса. Кто взялся сломать стену отчуждения и хотя

бы таким образом извиниться перед путешественниками? Я терялся в до-

гадках, перебирал в памяти круг их прежних знакомых. За это мог взяться

кто-то из близких к высшей власти, очень влиятельный в ней.

Это мог быть М.С.Горбачев; разговор о Ганзелке у него мог зайти со

Зденеком Млынаржем, другом студенческих лет, хорошо знавшим

И.Ганзелку и М.Зикмунда; на Высочанском съезде ЦК КПЧ Млынаржа вместе

с Ганзелкой избрали в состав Центрального комитета партии. Он бывает в

Москве, встречается со старым другом Михаилом, теперь первым человеком

в государстве.

Но Горбачев и Млынарж оказались ни при чем.

За дело взялась хрупкая седая женщина, одна из умнейших в кругу мос-

ковской научной интеллигенции. Это была Анна Алексеевна Капица, вдова

академика Петра Алексеевича Капицы, лауреата Нобелевской премии. Их се-

мья познакомилась с путешественниками во время поездки Ганзелки и Зик-

мунда по СССР в 1963–1964 годах. Чехи бывали у них на Николиной Горе. У

себя на даче в домашней лаборатории опальный ученый исследовал элек-

тронику больших мощностей и физику плазмы. Капицы и оба чеха проник-

лись такой взаимной симпатией, что вскоре путешественники передали ака-

демику полный текст их отчета о поездке по СССР, предназначенного для

Брежнева и Новотного. Только безграничное доверие к ученому могло заста-

вить их решиться на это.

Капица покажет рукопись А.Д.Сахарову. «Хотя книга написана с боль-

шой симпатией к нашей стране, – напишет потом Сахаров, – но в силу многих

откровенных замечаний и наблюдений таких сторон жизни, которые обычно

не попадают в поле зрения туристов, а нам примелькались, она оказалась

неприемлемой для цензуры. Ганзелка и Зикмунд пишут о непостижимом

расточительстве, в особенности по отношению к природным ресурсам и к

продуктам людского труда, о том, как под колесами тяжелых грузовиков

превращается в пыль антрацит, которого хватило бы на всю Чехословакию,

об армиях партийных чиновников, их некомпетентности. Поездка Ганзелки

и Зикмунда пришлась на момент отставки Хрущева; с сарказмом пишут они,

как “чиновники выстраивались в очередь для присяги новому руководству”.

В какой-то форме фактически Ганзелка и Зикмунд пишут о закрытости стра-

ны, о ее информационной глухоте и немоте. Из их книги я заимствовал срав-

нение нашей страны с автомобилистом, одновременно нажимающим на газ и

на тормоз» 22.

Уже пять лет не было в живых академика Капицы, когда весной Анна

Алексеевна, получив от Ганзелки письмо, начала хлопоты о его приезде в

Москву. Она нашла во власти деятеля, способного помочь: под его началом

была вся советская пропаганда, культура, информация. Он был близок с

М.С.Горбачевым, слыл «архитектором перестройки», и его звонка было до-

вольно, чтобы аппаратная машина закрутилась и Академия наук СССР по-

слала в Прагу приглашение Иржи Ганзелке в Москву. Это был уже знакомый

нам А.Н.Яковлев, теперь член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, член-

корреспондент Академии наук.

…С тех пор, как в Москве Иржи, чуть отяжелевший, но с прежней милой

улыбкой, уже с трапа самолета попал в объятия друзей, ему казалось, что

время повернуло вспять. В Советском Союзе люди раскованно, ничего не бо-

ясь, заговорили о вещах, за которые недавно бросали в тюрьмы. Он почув-

ствовал себя как на родине, в той незабываемой счастливой весне; лозунги

будто перекочевали из реформаторской Праги в перестроечную Москву. Там

тогда и здесь теперь люди прильнули к телевизорам, наблюдают за дебата-

ми в прямом эфире, на устах имена Николая Шмелева, Юрия Черниченко, Ле-

на Карпинского, Отто Лациса, Лилии Шевцовой, Юрия Карякина, Геннадия

Лисичкина, Юрия Любимова, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского…

Люди верят слову, как никогда прежде. Воскресли надежды на либеральные

ценности, на гражданское общество, на усовершенствованный социализм.

У входа в редакцию «Известий» молодые люди со значками новых пар-

тий на груди, хватают за рукава прохожих, предлагают записаться, зовут на

философские диспуты, собрания, митинги, раздают адреса и телефоны.

Блондинка в берете привязалась к Ганзелке: «Товарищ, вы за отсутствие

страданий или за наслаждение жизнью?»

Мой кабинет на седьмом этаже стал местом паломничества коллег. В

Москве Иржи Ганзелка! В «Известиях»! Два чехословацких путешественника

оставались легендой мирового журналистского цеха. Скоро мы видели лица

друг друга сквозь сигаретный дым, как в тумане. Кто-то вспомнил, что два-

дцать пять лет назад, в июле 1964 года газета опубликовала репортаж о Ган-

зелке и Зикмунде, как мы прошли на «Татрах» от Ангары до Енисея; откуда-

то появилась пара бутылок вина и начался прекрасный бедлам, когда заго-

ворили все разом и никто никого не слушал. Наконец, я выпроводил друзей,

и мы стали говорить с Иржи об интервью для нашей газеты, первом за два-

дцать пять лет.

– Я запомнил твое письмо мне от 5 июня 1968 года. «…Могу тебе ска-

зать только, что я тот же самый Юра, как всегда, что я люблю советский

народ, как всегда… Не беспокойся, все будет в порядке». Скажи, ты мог бы все

это повторить сегодня?

– Первую часть – слово в слово. Что касается второй… Ты бы первый

мне не поверил, если бы я сказал, что в нашем обществе сегодня настроения,

как двадцать лет назад. Мы никогда не забывали, кто нас освободил в 1945

году, но то, что случилось в 1968-м, было скверное дело. Насилие заставило

Чехословакию остановиться в своем развитии и вернуться к сталинской си-

стеме. Следствием того, что сделали Брежнев и Советский Союз, стало глубо-

кое недоверие и страх перед насилием. Это вошло в личный опыт и семей-

ный быт миллионов людей. Ты тоже пошатался по белому свету и можешь

это представить.

Люди оказались не просто оскорблены, для многих стало невозможным

найти работу, содержать семью. Мне кажется, Брежнев не умер, он продол-

жает властвовать в Чехословакии, его руководство все еще сказывается на

всей нашей жизни. Где искать причину, кто виноват? Мы до сих пор не слы-

шали от СССР ни слова о том, что это было плохо. Чехам надо откровенно

разобраться с прошлым и открытыми глазами посмотреть на настоящее. Мы

хотим идти дальше, не нужно брать в дорогу такие мешающие вещи, как не-

терпимость, подозрительность, враждебность. Народы не должны расплачи-

ваться за чужие амбиции.

Ты не представляешь, с какой симпатией и надеждами мы ждали Гор-

бачева. Но уже на пути с аэродрома в Прагу он похвалил сегодняшнее чехо-

словацкое руководство, в том числе Якеша и Биляка, которых народ не мо-

жет уважать хотя бы потому, что видит каждый день уровень их образова-

ния и культуры. Мы стали понимать, что у Москвы сегодня много своих за-

бот, до Чехословакии руки не доходят.. Брежнев страшно виноват перед

нашим народом. Давно пора сказать: «Извините, мы сделали ошибку…»

Сокращенную беседу с Иржи Ганзелкой «Известия» опубликовали 24

июля 1989 года 23. Льды между нашими странами еще сохранялись, но ледо-

ход приближался.

Иржи хотел познакомиться с Леном Карпинским, немало был о нем

наслышан. Сын старого большевика, убежденный марксист, ярый антиста-

линист, был головной болью комитета государственной безопасности. И хо-

тя встреча с ним, Иржи это представлял, могла привлечь внимание комитет-

чиков, ему хотелось пожать руку любимцу либеральной московской интел-

лигенции. Критически относясь к советской власти, Карпинский когда-то

работал в идеологических структурах, занимал высокие посты, пытался ба-

лансировать на тонкой проволоке. После событий в Чехословакии он тайно

распространял свою рукопись «Слово – тоже дело». По его мысли, власть не в

силах уследить за всеми каналами информации, и честное, умное слово для

людей, верящих в его святость, жаждущих правды, способно направлять их

действия. Он организовал кружок «чистого марксизма», задумал издание не-

зависимого марксистского альманаха. Последствия были предсказуемы.

Лена исключили из партии, лишили работы; выживать его семье помо-

гали друзья. Все переменилось только в горбачевские времена. Лен стал обо-

зревателем демократических по духу «Московских новостей». Высокий и

худущий, как жердь, эрудит и страстный, талантливый трибун, человек ори-

гинального ума, он был достаточно ленив, больше говорил, чем писал; в ре-

дакции это знали и не требовали от него слишком много. Лен был моим при-

ятелем в «Известиях», и предложение встретиться с Ганзелкой принял с го-

товностью.

Мы сели за столик в углу ресторана Дома ученых на Ленинском про-

спекте. Пересказывать разговор не берусь, это невозможно. Они выросли в

разных историко-культурных традициях, оба любили родную землю, но си-

туация отвела им роль оппонентов, хотя по мировосприятию, каждым вы-

страданному, были братьями. По мысли Карпинского, не марксизм как идео-

логия обусловил советское вторжение в Венгрию, Чехословакию, Афгани-

стан. Это дело рук большевиков, толком не читавших, не понимавших, из-

вращавших Маркса. Они манипулировали понятием «социализм», построив

общество, от него по сути далекое. Советское общество конца 1960-х годов

оставалось высокомерным к окружающему миру, настороженно и не без за-

висти относилось к европейским народам (в том числе к чехам), живущим

лучше. Разочарованное в своих поводырях, не знающее, куда идти, но сохра-

няющее веру в собственное мессианское предназначение, больное Отечество

было чревато реставрацией сталинизма. И военная операция 1968 года – от

охватившего власть страха, как бы чехословацкая попытка соединить социа-

лизм с демократией, заразительная для способных мыслить, не привела к

краху кремлевских устоев.

Эти дни нас кружили, как в карусели, когда мелькают дома и лица, все

время новые, и присмотреться не успеваешь, и вывалиться невозможно.

Поехали электричкой в Переделкино на дачу к Евгению Евтушенко; по-

эт был в возбуждении от недавнего случая, когда на заседании Съезда

народных депутатов СССР инвалид афганской войны с открытым милым ли-

цом, опираясь на костыли, с трудом поднялся к трибуне и под дикий одобри-

тельный рев части зала стал грубо отчитывать академика Сахарова, перед

этим призвавшего депутатов потребовать от властей вывода войск из Афга-

нистана. Андрей Дмитриевич сидел в зале, опустив голову на грудь. «Хотите

послушать?» – поэт взял со стола стопку исписанных листков. «Эх, “афганец”,

запутанный малый, / сам распутайся и припади / к этой вдавленной больше,

чем впалой, / к этой совестью полной груди…»

У поэта сидели до вечера, а следующий день снова носились по городу,

по семинарам и диспутам демократических партий, объединений, движений,

горячо спорящих друг с другом. Везде обсуждали разгон демонстрации в

Тбилиси войсками Закавказского военного округа, забастовку шахтеров Куз-

басса, бои в Нагорном Карабахе и Абхазии… Все чувствовали, как нарастает

недовольство властью и падает ее престиж, вернее, то немногое, что от пре-

стижа оставалось. Яростное неприятие номенклатуры, ее дразнящих, оскор-

бительных для большинства привилегий объединило сторонников западной

ориентации и сторонников обновления социализма. Никто не называл вслух,

но все подразумевали чехословацкий вариант. Четверть века идея добира-

лась из Праги до Москвы.

– Завидую, – говорил Иржи, когда мы присели перевести дух у памятни-

ка Пушкину, – «интернациональная помощь» вам не грозит. Во всяком слу-

чае, с чехословацкой стороны…

Самой большой радостью для Иржи были часы, проведенные у Анны

Алексеевны Капицы и ее сыновей на Ленинском проспекте и на Николиной

Горе. Со стороны могло показаться, какие странные люди в этой ученой се-

мье, о каких-то пустяках ведут речь, не могут наговориться. И это была бы

правда, с тем единственным уточнением, что этим людям было счастье по-

нимать друг друга взглядами, недомолвками, паузами, выражающими боль-

ше, чем способны слова.

Зашла речь об отношении Петра Леонидовича к социалистической

идее. Анна Алексеевна заметила, что все дело в том, в каких этот строй руках.

Для Петра Леонидовича новый строй был ключом к каким-то неизвестным

прежде возможностям жизни, но было опрометчивым вслед за крупной ин-

дустрией, железной дорогой и т.д. все остальное хозяйство тоже передать в

управление государству. Ошибки очевидны, однако трудно сказать, они от

системы или от того, как она у нас получилась. Часы в обществе Анны Алек-

сеевны Иржи Ганзелка относил к самым счастливым в жизни.

Петр Леонидович скончался 8 апреля 1984 года, за три месяца до своего

90-летия.

За день до отлета Иржи из Москвы мы поехали на Новодевичье клад-

бище. У ворот купили цветы и пошли к могиле. Кто знал, что двенадцать лет

спустя рядом будет похоронена Анна Алексеевна.

Письмо в Москву (31 июля 1989 г.)

…Ленька, после трех суток, когда я спокойно занимался подробными заметка-

ми, все стало на свое место, по душе и по совести стало хорошо. При твоей огромной

помощи (это я всегда буду на любых обстоятельствах с удовольствием повторять

«слово в слово», как уже напечатано), выполнилось намного больше желаний, чем

можно было ожидать. Как я уже написал ААК 24: выразить только глубокую, искрен-

нюю благодарность, это совсем мало. Ты естественный друг навсегда, не только

мой и Мирослава.

Юлианка целует. С радостью брала в руки твой подарок, очень понравился. Не

удастся ему полежать в шкафу как реликвия. Он будет сопровождать ее в нашей

деревенской жизни. Ты отлично подлечил тоску шестнадцати длинных для нее су-

ток. Спасибо, Ленька! Теперь насчет твоей поездки в Карловы Вары. Здесь, при до-

машнем столе и в домашних обстоятельствах я не могу представить себе, как ты

трясешься несколько часов из Карловых Вар сюда и обратно, и в промежутке два-

три считанные часика у нас, вроде экскурсии. Мы с Миреком были бы счастливы, если

ты смог бы приехать на основе нашего приглашения или совсем отдельно в прият-

ное время ранней осени (октябрь). Или в связи с твоей поездкой в санаторий в Кар-

ловы Вары, до или после. Ты будешь самым любимым гостем у Мирка в Готвальдове

и у меня в Седло. Очень хочется поухаживать за тобою на совсем спокойных услови-

ях, не спеша и не подсчитывая минут.

Теперь, Ленька дорогой, извини за необходимые, чем я тебя всегда загружаю,

просьбы. Касаются того, что я в Москве недоделал или не успел сделать. Или просто

забыл.

1. Как уже сказал, забыл в гостинице, в дверцах холодильника маленький пла-