Текст книги "Психо-Стая (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

О древние боги…Точно Валек. Больше некому.

– Не верю, что ты думал, что… – я обрываюсь и качаю головой. – Хотя нет. Верю.

Айви содрогается от смеха. Смех заразительный – и вскоро смеюсь и я. Второй раз за день. Больше, чем за многие годы.

– Что? – возмущается Колт. – Я серьёзен!

– Ты идиот, – говорю я почти ласково.

Тепло разливается внутри неожиданно. Когда я в последний раз чувствовал себя… лёгким? Без брони? Айви прижимается плечом к моему – её хрупкая фигура будто создана, чтобы быть рядом. От этой мысли в груди что-то болезненно сжимается.

Я не заслуживаю этого спокойствия. Не заслуживаю их обоих.

Но я слишком эгоистичен, чтобы оттолкнуть.

– Может, – соглашается Колт и ухмыляется, – но я теперь твоя проблема. Без возврата, Ваше Высочество.

– Это угроза или обещание?

– И то, и другое. Кому-то же надо держать твоё королевское рыльце в грязи.

– Уверяю, сейчас во мне достаточно смирения, чтобы утонуть.

– Брехня, – отвечает он. – Ты самый самодовольный ублюдок из всех, кого я встречал. И я встречал себя.

Плечи Айви дрожат от тихого смеха.

– Он не ошибается, – соглашается она.

– Предан собственной омегой, – вздыхаю. – Красиво живу.

Но теплая боль в груди – не обида.

А что-то, очень похожее на принадлежность.

– Привыкай, Док. – Колено Виски толкает мое. Случайный контакт посылает сквозь меня электрический разряд, который я отчаянно пытаюсь игнорировать. – Мы теперь до конца жизни будем стебать тебя за то, что ты тайный принц.

– О, какая радость, – но я не могу полностью убрать улыбку из голоса.

Маленькая ладонь Айви снова находит мою, ее пальцы переплетаются с моими. Это простое прикосновение заземляет меня, не давая скатиться обратно во тьму, которая грозилась поглотить меня с момента нашего прибытия.

– Но ты же понимаешь, что это значит, верно? – спрашивает Виски, и в его тоне появляются те опасные нотки, которые обычно предшествуют чему-то невероятно глупому.

Я вздыхаю.

– Боюсь спрашивать.

– У тебя есть покои. – Его ухмылка становится порочной. – С кроватью. С шикарной, мать её, королевской кроватью.

Жар заливает мое лицо.

– Абсолютно нет.

– Ой, да ладно тебе…

– Мы не будем осквернять мою детскую кровать, ты, абсолютный варвар.

Айви издает сдавленный звук – наполовину смешок, наполовину смущение. Но я не упускаю того, как в её запахе вспыхивает интерес. Предательница.

– Твоя потеря, – говорит Виски с наигранным вздохом. – Могло быть весело. Создали бы новые воспоминания, чтобы выгнать старые, и всю эту философскую хрень.

Слова бьют сильнее, чем я ожидал. Выгнать старые… Разве не это я пытался делать последнее десятилетие? Бежать от своих призраков, хороня себя в насилии и клинической отстраненности? Но, может быть… может быть, в его словах есть смысл. Не насчет кровати – абсолютно не насчет кровати, – а насчет создания новых воспоминаний. Лучших.

– Ты опять слишком много думаешь, – бормочет Айви, сжимая мою руку. – Я практически слышу, как скрежещут шестеренки.

– Кто-то же должен думать в этой стае, – отвечаю я автоматически. – Видит Бог, это точно будет не он.

– Эй! – протестует Виски. – Я много думаю. Вообще-то, мне только что пришла в голову реально глубокая мысль, разве нет?

– Поистине глубокая. – Но я не могу сдержать нежность, которая просачивается в мой голос.

Он ухмыляется, явно довольный собой из-за того, что заставил меня улыбнуться. Это выражение преображает всё его лицо, смягчая жесткие черты воина во что-то… более сладкое. Более уязвимое. Когда я начал замечать эти вещи? Когда мне стало не все равно?

– Кстати, – говорит Виски, наклоняясь ближе, словно собирается поведать мне огромный секрет. – Я почти уверен, что у тебя там богиня, а не бог, или что ты там говоришь, чтобы притвориться обычным смертным, как все мы.

– Это действительно не имеет значения, – сухо отвечаю я. – Я не религиозен.

Еще одна вещь, которая делает меня паршивой овцой в семье.

Хотя мои молитвы, кажется, всё же были услышаны. В конце концов, Айви в безопасности. И каким-то образом, вопреки всем шансам, мы все выжили. Странно.

– Нам, наверное, стоит вернуться, – неохотно говорит Айви. – Пока остальные тоже не пошли нас искать.

Она права. Конечно, она права. Но я еще не готов встретиться с ними. Не готов покинуть этот странный пузырь покоя, который мы обрели в последнем месте, где я ожидал его найти. Еще всего несколько минут назад.

– Они подождут, – говорит Виски, словно читая мои мысли. Он вытягивает ноги, устраиваясь поудобнее. – Уверен, у Тэйна всё еще экзистенциальный кризис. Братан в диссоциации еще с той пещеры.

Лицо Айви вспыхивает.

– Я бы предпочла не думать об этом прямо сейчас.

Виски смотрит на нее с ухмылкой.

– Что? Поймала ту самую «ясность после оргазма» после того, как отсосала Призраку на глазах у всей честной компании?

– Омеги не кончают в таком смысле*, – шипит она так, словно подумывает откусить ему какую нибудь конечность, может быть палец. (*прим.: игра слов с «nut», она поправляет биологию/терминологию).

Я мрачно усмехаюсь.

– Возможно, тебе стоит «перепрошить» его травму более приятным опытом, – предлагаю я. – Только вы втроем. Знаешь, острые зубы Призрака могли бы обеспечить… уникальный опыт, если быть осторожными.

Сладкий аромат жимолости наполняет воздух – возбуждение Айви подскакивает от моих слов. Ее зрачки расширяются, эти напряженные глаза темнеют от интереса, даже пока она пытается продолжать испепелять взглядом Виски. Блять. Возможно, я ошибался насчет ужасной идеи Виски.

– Становится жарко, а, Док? – голос Виски несет в себе ту опасную грань, от которой моя кровь всегда воспламеняется. Его глаза пляшут от веселья, когда он придвигается ближе.

– Заткнись, – бормочу я. – У нас все равно нет времени.

– Может, позже, – говорит Айви, целуя меня в шею, ее голос шепотом отдается у меня на горле.

– Я действительно знаю одно местечко, – задумчиво произношу я.

– Ну, – говорит Виски, с хлопком опуская ладони на свои бедра. – Пока мы тут окончательно не разгорячились и не начали трахаться прямо перед твоими детскими игрушками, нам лучше подготовиться к королевскому пиру. У нас сейчас нет времени сделать то, что я хочу сделать с вами обоими.

Я смеюсь вопреки самому себе.

– В этом есть смысл.

Как же я ненавижу, когда он прав.

Глава 22

ПРИЗРАК

Резкий запах спирта всё ещё жжёт в носу.

Напоминает о…

Нет.

Тут по-другому.

Их руки были мягкие.

Не как там.

Касаются лица сквозь шарф.

Чувствую рваные края шрамов.

Куски, где кислота сожрала плоть.

Сказали, могут помочь с болью.

Не знал, что она ещё есть.

Привык давно.

Как к дыханию.

Но стоило ей сказать…

Лицо болит.

Всегда ныло.

Иногда мешало думать.

Говорят, смогут помочь.

Не починят, но смогут.

Шрамы могут быть не такими ужасными.

Айви любит меня и так.

Любит монстра.

Но может…

может, я смогу быть чуть менее чудовищем?

Для неё.

Хотя она возненавидит, если узнает, что я сделал это ради неё.

Моя маленькая, свирепая омега.

Заслуживает лучшего, чем зверь в шрамах.

– Они там, наверное, трахаются втроём без нас, – бормочет Валек.

Глаза у него яснее.

Меньше тумана.

Дрянь выходит из крови.

Похож на себя снова.

– Вы видели, как они друг на друга смотрели? – машет рукой. – Принцесса, крестьянин и наша маленькая оме…

– Не твоя, – напоминает Тэйн.

У Валека глаза дёргаются.

Больно.

Тяжело.

Не привык видеть его таким.

Но он должен понимать – это он виноват.

Сам построил себе клетку.

Я мог бы убить его за это.

Должен.

Но не стану.

Айви не захочет.

Она простит.

Конечно простит.

Она – свет.

Последний свет.

Но он мне брат.

Та же лаборатория.

Та же кровь.

Тянусь.

Похлопываю его по белым волосам.

Не знаю зачем.

И не умею нежно.

Может, грубо.

Но кажется… правильно.

Он моргает.

Потом ухмыляется.

Но мягче, чем обычно.

Настоящеe.

– Ты… гладишь меня?

Пожимаю плечами.

Продолжаю.

Волосы мягкие.

Как снег.

Он наклоняет голову в мою ладонь.

Тэйн смотрит на стены.

Странно смотрит.

Знаю почему.

Пещера.

Он с тех пор странный.

Показываю ему рукой, второй продолжаю гладить Валика:

Что думаешь об этом месте?

– Слишком идеально, – бурчит Тэйн. – Как ловушка из сахарной ваты.

Красивая ловушка.

Его губы дёргаются.

Почти улыбка.

– Да. Красивая.

Не знаю что сказать.

Слова – не моё.

Глажу Валека дальше.

Он урчит.

Не нравится.

Но мне его жаль.

Не знаю почему, но жаль.

Наверное, понимаю.

Он пытался спасти Айви.

По-своему.

Плохо, но по-своему своeму.

Я – зверь. Но не животное.

Могу складывать пазлы.

Могу наблюдать.

Он пытался освободить её.

И снял с неё ошейник.

Это делает меня…

Счастливым.

Я бы не смог.

Не без вреда.

Или сделал бы раньше.

Если бы знал как.

Он предал стаю.

Но не Айви.

Мы похожи.

Сильнее, чем думал.

Всё-таки мы братья.

Продолжаю гладить его.

Продолжаю гладить нового брата.

Он опирается на меня, ещё мутный.

Дрянь уходит из крови, но не до конца.

Слежу за другим братом.

Его плечи расслабляются медленно.

Он смотрит на меня.

Потом на Валека.

Потом снова на меня.

Тишина тянется между нами.

Неуютная.

Пока.

Но почти терпимая.

Может быть.

– Ты думаешь об этом, да? – спрашивает Тэйн.

Встречаю его взгляд.

Показываю жестом: Что?

– Лечение, которое тебе предложили, – говорит он.

Глаза темные.

Серьёзные.

Пожимаю плечами.

Показываю жестом: Может стать хуже.

– Может, – признаёт Тэйн. – Но может и облегчить боль. Это того стоит, разве нет?

Касаюсь лица через шарф.

Не уверен.

Не думаю, что стоит.

– Айви бы хотела, чтобы тебе было легче, – голос у него тише. Теплее. – Поверь, ей плевать, как ты выглядишь. И ты это знаешь.

Хочу верить.

Маленькая часть верит.

Показываю жестом: Я забочусь. Я хочу.

Не о красоте.

О боли.

– Ты мог бы есть без боли, – добавляет он.

Рука замирает в волосах Валека.

Как он узнал?

Настолько заметно?

– Я замечаю вещи, – продолжает Тэйн. – Вижу, как ты дергаешься, когда глотаешь. Ты не ешь рядом с другими, но это не легче, я уверен.

Валек рычит от потери внимания.

Как требовательный кот.

Продолжаю гладить его.

Голова работает.

– Ну конечно, ничего нельзя сделать с этими твоими дьявольскими зубами, – протягивает Валек. – Разве что сточить. Но тогда ты будешь выглядеть хуже. Как крокодил с винирами…

Хмурюсь.

Показываю жестом, по буквам: Что такое виниры?

Звучит отвратительно.

– Богачи ставили их на зубы, чтобы сделать их гладкими, – отвечает Тэйн. – До войны чаще.

Смотрю на него пусто.

Показываю жестом: Это будет хуже.

– Согласен, – отвечает он.

Он снова неловкий.

Не любит говорить про моё лицо.

Ему неприятно.

Чувствует вину.

Валек смеётся.

Но тише.

Мягче.

Может, потому что лекарства сходят.

Может, потому что я всё ещё глажу его.

Глажу дальше.

Как дикое животное.

Нужно аккуратно.

Нежно.

Он напоминает мне меня.

Когда я сбежал.

До Айви.

До стаи.

Когда всё было ярость.

Боль.

Пустота.

Мы оба хищники, делающие вид, что приручены.

Оба монстры в масках.

У него маска красивее.

Тэйн двигается напротив.

Всё ещё не смотрит в глаза.

Пещера что-то изменила.

Не знаю что именно.

Не знаю, как исправить.

Не знаю, важно ли.

Или Тэйн просто снова стал собой.

Всегда в собственных мыслях.

Всегда слишком много думает.

Показываю жестом, гладя Валека другой рукой:

Я пугаю тебя теперь?

Тэйн вскидывает голову.

– Что?

Показываю: В пещере.

Смотрю на него.

Показываю: Я сошёл с ума.

Он моргает.

– Что? Нет. Конечно нет.

Валек хохочет.

– О, дело точно не в этом.

Я наклоняю голову, глядя на него в замешательстве. Тэйн весь деревенеет.

– Валек…

– Ему просто трудно смотреть на тебя, не представляя, как Айви сосет твой член, – говорит Валек. – Не всем комфортен такой уровень братской любви.

О. О, блять. Я не думал об этом в таком ключе.

Тэйн выглядит так, словно сейчас сам прикончит Валека.

– Закрой свой рот– рычит Тэйн сквозь зубы.

Валек запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него.

Слишком расслаблен, чтобы бояться.

– Вообще-то, а разве мы тоже не братья? – невинно спрашивает Валек. – Если мы с Призраком родня, то это значит…

– День и так был адским, не делай хуже, – процеживает Тэйн.

Валек смеётся.

По-настоящему.

Не оскал, не издёвка.

Смех.

Живой.

Тёплый.

Странно, как естественно это сейчас выглядит.

Как будто мы правда… братья.

Все трое.

Серебряные глаза у Валека закрываются медленно.

Он откидывается на меня, почти мирный.

Никогда его таким не видел.

Всегда острые углы.

Колючие слова.

Смех, как лезвие.

А сейчас просто… устал.

Как я.

Продолжаю гладить его волосы, пока он дышит ровнее.

Тэйн смотрит на нас долго.

Молчит.

И я понимаю: он завидует не тому, что было,

а тому, как легко нам сейчас сидеть рядом.

Валек – ворона, что наконец устала летать.

Я – хищник, который впервые позволил кому-то прижаться.

А Тэйн…

Тэйн – альфа, который так долго держал стаю на плечах, что забыл, как просто быть рядом.

Я поднимаю взгляд на него.

Показываю жестом: сядь.

Он смотрит, будто не понял.

Тогда показываю снова.

Сядь.

Через секунду он опускается рядом.

Не касаясь.

Но близко.

Достаточно близко, чтобы это было – почти семья.

Глава 23

ВАЛЕК

Когда я вообще начал позволять людям прикасаться ко мне – и не убивать их за это?

Туман в голове почти рассеялся, я снова способен более-менее нормально думать, но всё равно всё вокруг кажется… мягким. Размытым по краям. Как будто смотришь через запотевшее стекло.

Я не должен терпеть то, как Призрак гладит меня по волосам. Но терплю. Почему? Потому что приятно – когда тебя трогают руки, которые не причиняют боль?

Вот до чего я докатился.

Я поднимаюсь на ноги – шатко, словно пьяный, игнорирую настороженный взгляд Тэйна и плыву к одной из арок, уходящих глубже в гостевое крыло. При каждом шаге мягкий ковёр будто втягивает ноги, а я снова и снова ловлю себя на мысли, какая неприличная роскошь нас окружает.

Белый мрамор и золотая вязь.

Безупречно. Идеально. Как лабораторный халат моего отца – пока я его не перекрасил. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Неужели прошло всего несколько дней с тех пор, как я забрал Айви?

Может, и меньше.

Время перестаёт существовать, когда танцуешь на грани безумия, дружишь с ним, как со старым приятелем. Дрянь, которой меня накачали в том учреждении, тоже не помогла. Но и до этого всё было… неправильным.

Разбитым.

Я провожу пальцами по стене, чувствуя прохладный камень под кожей. Такой не похожий на стерильный металл лабораторий. На грубый бетон учреждения, где они пытались сломать меня снова. Им стоило понимать лучше. Нельзя сломать то, что уже сломано.

Я замираю, поймав свой взгляд в позолоченном зеркале.

На меня смотрят серебряные глаза – слишком яркие. Слишком острые. Белые, вечно взъерошенные волосы, как у любого вриссианца, спадают рваными слоями вокруг лица.

Я выгляжу точно как он.

Только глаза другие.

У него были синие.

Были.

Прошедшее время.

Потому что я их вырезал к чертовой матери, прежде чем убить.

Из груди вырывается короткий смешок – я вспоминаю день, когда выбрался из той дыры и наблюдал, как всё вокруг горит. В отражении уголки моих губ тянутся в знакомую ухмылку, и я вижу, насколько сильно она отличает меня от человека, который заставил меня появиться на свет.

Но в этой ухмылке есть что-то новое.

Чуть-чуть мягкости.

Чуть меньше яда.

Почти нормальный.

Улыбка дрогнула – и исчезла.

Мерзко. Я хожу за омегой, как потерявшийся щенок, позволяю её дикому зверю гладить меня по голове, словно домашнюю кошку.

Я забочусь.

От этой мысли у меня губы кривятся с отвращением. Я должен был быть другим. Сильнее. Мне никто не нужны был. Именно для этого меня выводили – идеального убийцу. Холодного. Расчётливого. Бесчувственного.

И где-то на этом пути он облажался.

Потому что я забочусь.

Не только об Айви.

Об этом сборнике сломанных игрушек, что зовут себя стаей. Даже об этом идиоте Виски – хотя я скорее бы полоскал рот стеклом и цианидом, чем признал это вслух.

Отец бы возненавидел то, чем я стал.

Ему хватало поводов ненавидеть: он злился на меня даже тогда, когда я плакал из-за смерти одного из братьев во время эксперимента. Называл меня сопливым слабаком.

Нынешний я – который тоскует и мается по потерянной ебанутой семье, – вызвал бы у него рвотный рефлекс.

Может, заботиться – не так уж плохо.

Надеюсь, он смотрит на меня из ебаного ада.

Я двигаюсь дальше по гостевому крылу, шаги почти бесшумны, хотя походка всё ещё шатает слегка. Белые стены уходят вдаль – коридор за коридором, будто бесконечный лабиринт лабораторий.

Но эти другие.

Здесь нет эха криков.

Я думал, что делаю всё правильно, когда забрал Айви. Думал, что даю ей выбор, которого у меня никогда не было. Свободу решать свою судьбу.

Но я ошибался.

Не насчёт выбора – он ей действительно был нужен – а насчёт того, как я это сделал.

Я, может, и открыл её позолоченную клетку, но когда маленькая птичка не взлетела, я сунул руку внутрь и схватил её. Пытался заставить её сделать то, чего она не хотела – как и всякое говно на двух ногах, что пыталось сломать её дух. Думал, что знаю, что для неё лучше. Думал, что имею право сделать этот выбор за неё.

Я причинил ей боль.

Предал её.

И впервые в жизни меня это реально ебёт. И очень сильно. Я заслужил вылететь из стаи. Вылететь из её жизни. Это было бы справедливо.

Моя рука снова находит стену, когда накатывает новая волна головокружения. Дрянь всё ещё выходит из организма, и от этого мир то и дело плывёт и переворачивается. Но голова у меня сейчас яснее, чем за последние дни. Достаточно ясная, чтобы понять, что я натворил. Достаточно ясная, чтобы почувствовать нечто опасно похожее на вину. Вину, сожаление и стыд.

Вот это пустое ноющее место у меня в груди – это оно?

Как интересно.

Никогда бы не подумал, что способен на такое. Хотя… я никогда не думал, что способен и на любовь.

А вот же я – моё чёрное сердце бьётся ради одной свирепой маленькой омеги, которая меня ненавидит. И имеет полное право ненавидеть. Которая должна была бы собственноручно казнить меня за моё жалкое, самодовольное предательство.

И, клянусь богами, я бы позволил. Я бы даже позволил ей повесить меня. И всё же…

Она взяла меня за руку.

Дала утешение, когда я его не заслуживал. Точно так же, как она делала для Призрака. Для всех нас. Мой отец сказал бы, что это делает её слабой. Что сострадание – смертельный изъян. Дефект, который нужно выжечь, искоренить. Собственная кровь ничего для него не значила.

Если уж на то пошло, он получал особое удовольствие, мучая тех, кто произошёл от его собственной спермы. Я помню, как охотился за ним сквозь дым и пламя. Помню, как он пытался взывать к нашему общему происхождению. Будто это хоть что-то значило. Будто он сам годами не вдалбливал мне, насколько ничтожны кровные узы. И я позаботился, чтобы он прожил достаточно, чтобы оценить иронию. Позаботился, чтобы он понял: да, он создал идеального убийцу.

Но не в том смысле, который он имел в виду.

Если узы, созданные самой кровью, ничего не значат, то почему узы, созданные на шатком, капризном дерьме вроде доверия, привязанности и любви, должны значить хоть что-то?

Кровь хотя бы для большинства людей ещё что-то значит в этом ебаном мире.

Но они значат.

Не просто что-то.

Всё.

И это пугает меня больше, чем любая пытка. Я не просто привязан к этой стае и омеге в её центре. Это противоречит всему, во что я когда-либо верил, всему, чем я являюсь, но я боюсь, что начинаю их любить.

От этой мысли меня бросает в озноб.

Я оказываюсь в чем-то вроде храма. Снова белый мрамор, снова золотая филигрань. Мягкие кресла, расставленные вокруг низких столиков. Воздушные занавеси, колышущиеся от сквозняка, которого я не чувствую. Сладкий дым благовоний из резных курильниц в форме самой птицы. Она стоит в центре цветной мозаики, что покрывает комнату от стены до стены. Её невозможные крылья бросают радужные тени на мраморный пол и белые камни, из которых на полу выложено её же изображение. Она склоняет голову, третий глаз сияет древней мудростью.

Магии не существует.

Богов тоже.

Но в этот момент эта странная пернатая тварь кажется такой же реальной, как и я.

– Смотрю, ты выбралась с поезда, – говорю я сухо, пошатываясь.

– Да, – отвечает она мягко, её голос отдаётся у меня в черепе. – И это последний раз, когда ты меня увидишь, Валек.

Я ухмыляюсь.

– Ты знаешь моё имя?

– Конечно, знаю, – отвечает она, запрокидывая голову на своей змеиной шее и приглаживая длинное белое перо в клюве. – Я знаю каждого своего ребёнка, кого позвали в Сурхииру.

– Меня никто никуда не звал, – говорю я. – Я просто пошёл за омегой и её стаей идиотов в поезд. Никакого божественного приглашения.

Все её глаза сияют откровенным развлечением.

– И всё же ты здесь, – произносит она, её голос звенит, будто колокол. – Впервые в жизни следуя сердцу, а не разуму.

Я оскаливаю зубы – то ли в улыбке, то ли в рычании.

– У меня нет сердца. Его давно вырезали из меня.

– Ты не такой сломанный, как думаешь, – говорит она, и голос звучит у меня внутри. – Просто треснул в тех местах, через которые может проходить свет.

Я резко смеюсь – звук отскакивает от стерильных стен.

– И что ты вообще знаешь о том, чтобы быть сломанным, моя пернатая подруга?

Она распахивает крылья – и на секунду я замечаю линии трещин, которые проходят через её эфемерное тело. Как витраж, склеенный обратно золотыми нитями.

– Больше, чем ты можешь подумать, – отвечает она.

Может, я всё ещё под кайфом сильнее, чем казалось. А может, наконец происходит полноценный пиздец у меня в голове – и я просто схожу с ума.

Я открываю рот, чтобы задать ещё вопрос… но птицы уже нет.

Храм пуст – если не считать молодую служительницу в дальнем конце зала, которая зажигает свечи с отточенной грацией, расставляя их на вычурном мраморном алтаре. Её фата чуть сдвигается, когда она бросает на меня взгляд – в её позе отчётливо читается настороженность.

Я некоторое время просто смотрю на неё – забавляет, как она пытается скрыть страх.

Умная девочка.

Инстинкты у людей обычно на меня срабатывают правильно.

– У меня есть вопросы, – говорю я спокойно. – Об этом месте.

Голова всё ещё ватная, по краям мутная, но мне нужно понять, куда мы вообще заехали. Она медлит, бросает взгляд к дверям – будто надеется, что кто-то войдёт и спасёт её от разговора со мной. Но никто не появляется, и она чуть клонит голову, заправляя тёмную прядь за ухо.

– Я попробую ответить на то, что смогу.

– Как здесь на самом деле? – я обвожу рукой наши безупречные окрестности. – Не глянец, который все видят. А то, что под ним.

– Я… не уверена, что вы имеете в виду.

– Ещё как уверена.

Я медленно подхожу, отмечая, как её тело напрягается, но она не отступает.

Интересно.

У этих людей под всей своей небесной грацией есть хребет.

– Идеально белые стены. Золото на всём, на чём только можно. Люди здесь ходят так, будто над всей остальной грязью мира – выше. Так и есть? Или есть что-то ещё?

Она какое-то время изучает меня, голова чуть наклонена. Бусины на фате звенят тихо.

– Мы… другие, – говорит наконец. – Но не так, как думают чужаки. Мы не прячемся от проблем мира. Мы просто выбираем, как встречать их.

– И как же?

– Красотой. Сохранением знаний. Тем, что мы удерживаем то, что было утрачено, когда другие выбрали разрушение.

В её голосе появляется сила, и гордость слышна отчётливо.

– Мы помним, каким мир был раньше. И храним эти воспоминания.

Я провожу пальцами по низкому столу, по тончайшей филиграни. Металл тёплый, будто живой.

– А омеги? – спрашиваю негромко. – Слышал, с ними здесь обращаются иначе.

Сквозь фату видно её улыбку.

– Они священны для нас. Благословенны самой Богиней.

Она кивает в сторону мозаики, где секунду назад стояла птица – хотя на её лице нет ни следа того, что она видела то же самое.

– Они сердце нашего общества. Хранительницы древнейших традиций.

– Не собственность, значит?

Слова выходят резче, чем я планировал.

– Собственность? – она звучит искренне возмущённо. – Нет. Никогда. Омеги – драгоценность. Их защищают. Но они свободны выбирать свой путь. Правила куда строже для альф, хотя и это недавно изменилось – по приказу королевы. Она сама омега.

Дрянь явно ещё шевелится у меня в крови, потому что в голове начинают крутиться мысли, которые я себе никогда не позволял.

Место, где Айви была бы в безопасности.

По-настоящему в безопасности.

– А если кто-то хотел бы остаться? – спрашиваю осторожно.

– Кто-то… снаружи? Вы имеете в виду вашу омегу?

Голос у неё мягкий, понимающий.

Я резко поднимаю голову – но она лишь чуть пожимает плечами.

– У нас есть глаза. Мы видим, как вы все вращаетесь вокруг неё. Как яростно её защищаете.

– Она больше не моя, – бурчу. – Я всё блестяще просрал.

– Правда?

Она зажигает очередную свечу – движения точные, красивые.

– Она держала тебя за руку. Давала утешение, когда тебе было больно. Это не похоже на то, чтобы она полностью от тебя отказалась.

Я оскаливаюсь – не пойму, усмешка это или оскал.

– Ты наблюдательнее, чем кажется. Но ошибаешься. Айви меня не хочет. Она просто проявила милосердие. У вас есть ваша богиня – а у меня моя.

– Возможно, – отвечает служительница.

Она кладёт свечу, разворачивается ко мне полностью – и вздыхает.

– Чтобы ответить на ваш вопрос… да. Если она захочет остаться, её примут. Всех вас примут. Но вам пришлось бы сделать некоторые… корректировки.

Она бросает на меня долгий, оценочный взгляд.

– Корректировки? – повторяю я, заинтересован.

– Мы делаем многое иначе. Наши обычаи, наш способ жить… нужно время, чтобы понять.

Она на секунду думает – подбирает слова:

– Но тем, кто готов попробовать, по-настоящему принять наши пути… у нас всегда найдётся место. Особенно для омеги пропавшего принца.

Мысль чертовски соблазнительна. Слишком соблазнительна. Новая жизнь. Шанс быть кем-то другим, чем тем, кем меня создали. И кем я сам себя сделал. Но я же знаю – я вру себе.

Айви меня не хочет.

И правильно делает.

Не то чтобы это имело значение. Я почти уверен, что скоро сдохну. Ангел смерти всю жизнь ходит за мной по пятам, и сейчас я чувствую его ближе, чем когда-либо.

Но для меня важно одно – знать, что Айви будет в безопасности, когда я сделаю последний вдох.

И этот странный кусочек невозможного рая на земле может это обеспечить.

– В чём подвох? – спрашиваю я.

Она мягко смеётся:

– «Подвох», как вы говорите, – это полная приверженность нашим путям. Никаких полумер. Никакой ноги в двух мирах.

Её взгляд становится серьёзным:

– Мы сохраняем нашу изоляцию не просто так. Кто выбирает остаться – должен выбрать окончательно.

– Позолоченная клетка всё равно клетка, – отмечаю я.

– А клетка ли это, если дверь всегда открыта? – она разводит руками. – Мы остаёмся, потому что то, то что мы построили здесь, стоит того, чтобы хранить. Стоит защитить. Даже от нас самих.

Я снова думаю об Айви. О том, как она выбрала остаться со стаей, даже когда я предложил ей свободу. О том, как она медленно учит нас всех тому, что быть связанным по собственной воле – это не то же самое, что быть запертым.

Чёрт.

Когда я вообще начал думать вот так?

Наверное, дрянь в крови выходит неправильно.

Служительница смотрит на меня своими всё-понимающими глазами:

– Подумайте об этом, – мягко говорит она. – Время есть.

Есть?

Я не уверен. По крайней мере, не для меня.

Прежде чем я успеваю спросить ещё, дверь храма открывается – другая служительница зовёт первую. Та склоняет голову и уплывает прочь.

Прекрасно.

Теперь я один на один со своими мыслями – а они слишком чёткие, чтобы было спокойно, – когда я подхожу к алтарю, где служительница ставила свечи.

Как и всё в этом вычурном городе – алтарь идеален: белый мрамор, золотая филигрань. Но есть в нём что-то другое: поверхность местами отполирована до блеска – будто её веками касались руки, полные веры.

Свет от десятков свечей отражается в камне – огоньки не дрожат, словно воздух тут не шевелится вовсе. Бронзовые курильницы в форме птиц и цветов висят на тонких цепях, сладковатый дым поднимается из их клювов, как замёрзшее дыхание.

И дым складывается в узоры.

Почти как письмена.

Над алтарём возвышается мраморная статуя – та самая птица, её драгоценные глаза впиваются в меня. Развёрнутые крылья обрамляют полки и свечи.

У этой статуи только два глаза, не три.

Тонкая вспышка белого у края крыла привлекает мой взгляд.

Шарф.

Белый, как остальные, но не золотой – серебряный. Серебром прошиты острые треугольные узоры.

Почти как лезвия.

Будто этот шарф сделали для меня.

Слова служительницы об «изменениях» эхом перекатываются в голове – как слова призрачной птицы. Пальцы дрожат – но я тянусь и беру шарф с алтаря. Ткань по ощущениям как лунный свет на коже. Тонкая, почти невесомая. Ничего общего с грубой армейской тряпкой, к которой я привык.

Мозаичная птица будто смотрит, когда я подношу шарф к лицу. Её глаза блестят – может, в насмешке. Может, в осуждении. Кто разберёт этих богов.

Даже воображаемых.

– Не смотри так на меня, – бурчу себе под нос, аккуратно наматывая ткань на нижнюю часть лица. – Это ты говорила, что я был «призван».

Ответа нет.

Наверное, к лучшему.

Шарф ложится на место слишком естественно. Я терпеть не могу всё, что хоть немного напоминает намордник – но шёлк холодит кожу, и я удерживаюсь от того, чтобы сорвать его и швырнуть в свечи.

Я вдыхаю.

Ожидаю запах пыли или сладкий удушливый аромат дыма.

Но ничего.

Чисто.

Свежо.

Как снег после первого морозного рассвета.

Подхожу к полированной бронзе – и вижу отражение. Серебряные волосы. Серебряные глаза. Серебряный шарф. Почти вписываюсь под атмосферу. Почти выгляжу так, будто мне есть место в этом невозможном городе и его невозможных обещаниях. Почти не похож на беглого уродца, который стал убийцей просто потому, что не знал, куда девать своё разодранное существование.

Я не удерживаюсь и начинаю громко хохотать. На всю тишину храма.

Как же странно.

И слова богини – или галлюцинации, кому какое дело – снова звучат в голове:

«Просто треснул в тех местах, через которые может пройти свет.»

Идеально. Просто охеренно. Теперь я ещё и советы по жизни принимаю от галлюцинаций.