Текст книги "Психо-Стая (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Глава 20

АЙВИ

Голова идёт кругом, пока мы следуем за королевой через ещё одну череду невозможных, вычурно украшенных арок. Каждое новое откровение о Чуме – о Хамсе – будто новая часть пазла, который я так долго не могла собрать.

Чума – принц.

Принц, мать его.

Гостевое крыло раскрывается перед нами симфонией белого и золотого. Тонкие гобелены колышутся вдоль стен, нити поблёскивают в лучах света, словно жидкий металл. Тёплое сияние латунных фонарей бросает танцующие призмы на затейливые геометрические узоры, вырезанные на потолке.

Всё здесь такое безупречное, такое идеальное.

Нетронутое войной.

Я не знала, что такие места вообще существуют. И, судя по тому, как настороженно оглядываются Тэйн, Виски, Призрак и Валек – напряжённые, готовые к любому повороту, – я здесь не одна такая.

Из ниш, которые я раньше даже не заметила, появляются группы прислужниц – белые одежды шелестят, пока они склоняются в глубоком поклоне. В руках у них стопки одежды, мягче всего, что я когда-либо трогала, и медицинские инструменты, сверкающие хирургической точностью.

– Пожалуйста, – произносит одна из них, голос мягкий, обеспокоенный из-под вуали. – Позвольте нам обработать ваши раны.

Мои альфы переглядываются настороженно. После всего, через что мы прошли, принимать помощь незнакомцев – не то, что даётся нам легко. Но усталость и боль перевешивают паранойю, и один за другим они позволяют себя проводить к мягким кушеткам.

Я наблюдаю, как нежные руки начинают очищать и зашивать многочисленные порезы и рваные раны, которые мы собирали на пути. Прислужницы работают уверенно, плавно, ловко. Одна подходит ко мне с чашей тёплой, пахнущей травами воды и чистыми тканями.

– Можно? – спрашивает она тихо.

Я киваю, хотя каждый инстинкт во мне орёт, чтобы отпрянуть, когда её пальцы касаются моей кожи. Она работает быстро, смывая грязь с моего лица и рук. Чистая вода мутнеет, становится коричневой. Когда она предлагает снять халат, я колеблюсь. Я не люблю быть голой перед чужими.

Но желание наконец-то смыть с себя всё и почувствовать себя чистой сильнее дискомфорта. Я стаскиваю халат и позволяю ей оттирать меня, стараясь не думать слишком много.

Низкое рычание Призрака мгновенно привлекает моё внимание.

Он зажался в углу, огромная фигура сгорблена, несколько прислужниц суетятся поблизости с медицинскими инструментами. Низкий, непрекращающийся гул вибрирует у него в груди.

Не раздумывая, я поднимаюсь и иду к нему.

Его синие глаза тут же находят меня.

– Всё нормально, – шепчу я, опускаясь рядом на скамью. Моя рука ложится ему на руку, под пальцами – тугие канаты напряжённых мышц. – Они просто хотят помочь.

Рычание Призрака становится глубже.

Я медленно глажу его руку, пытаясь передать спокойствие, которого сама едва держусь.

– Пожалуйста, позвольте нам хотя бы осмотреть эту рану, – тихо говорит одна из прислужниц, её вуаль мягко колышется, когда она указывает на глубокий разрез у него на боку.

Я чувствую, как тело Призрака напрягается – будто он готов сорваться и сбежать. Его дыхание сбивается, грудная клетка вздымается резко и часто.

У него флэшбеки? Из-за того, что с ним делали раньше?

– Я рядом, – шепчу, сжимая его руку сильнее.

Он отворачивает лицо, снова рычит – но позволяет прислужнице взглянуть на окровавленную рану. Она издаёт тихий звук тревоги:

– Эта рана требует тщательной очистки и швов.

Она тянется за инструментами, движения осторожные, выверенные.

– Риск инфекции⁠…

Призрак вздрагивает, когда она касается его.

Я не виню его.

Не после того, что я теперь знаю.

– Тсс, – глажу его я, голос почти шёпотом. – Они не такие, как те.

Синие глаза находят мои – полны дикого ужаса, который я знаю: стоит надавить слишком сильно – и он сорвётся в ярость. Но он не отстраняется, пока прислужница осторожно очищает рану мягкой, пахнущей травами тканью. Я чувствую, как он дрожит – удерживая себя в руках.

– Вот так, – мягко произносит прислужница. – Не так уж и страшно, верно?

– Ай! Да чтоб тебя! – раздаётся через всё крыло болезненный вопль Виски – и Призрак сразу поднимает голову, взгляд впивается в него.

– Осторожнее с этими иглами, а? – рычит Виски.

Я оглядываюсь и вижу, как огромный альфа корчится на мягкой кушетке, пока прислужница пытается наложить шов на глубокий разрез на его плече. Его громадная фигура заслоняет её почти полностью, но она как-то сохраняет невозмутимость, несмотря на его дёрганья.

– Если бы вы держались спокойно, почтенный гость, мне было бы намного легче, – произносит она с бесконечным терпением, её вуаль колышется, пока она работает.

– Я держусь спокойно! – ворчит Виски. – Это ты меня протыкаешь специально.

– Да, в этом и смысл швов, – сухо отвечает она. – Возможно, если бы вы меньше разговаривали, нам обоим было бы проще.

Смех Валека раздаётся откуда-то со своего дивана:

– Кажется, она тебя раскусила, олух.

– Заткнись нахрен, – огрызается Виски. – Хотя бы я не вижу хрень всякую.

– Я вижу не «хрень», я вижу птиц, – просто отвечает Валек.

Я едва сдерживаю улыбку, когда Виски пускается в очередной поток изобретательных ругательств. Знакомая перебранка хоть немного разматывает тугой узел тревоги у меня внутри.

Почти… нормально. Настолько нормально, насколько вообще возможно в таком невозможном месте.

Призрак снова напрягается, когда прислужница начинает зашивать рану. Челюсть сжимается под белым шарфом, но он остаётся неподвижным. Я большим пальцем глажу его покрытые шрамами костяшки, давая столько поддержки, сколько могу.

– Мать твою! – взвывает Виски. – Вот ЭТО точно было лишним!

– Примите мои глубочайшие извинения, – невозмутимо отвечает ему прислужница.

Даже у Тэйна уголки губ дрогнули в улыбке, хотя он быстро возвращает себе строгое выражение. Он переносит обработку своих ран с почти нечеловеческим спокойствием – едва морщится, пока прислужница аккуратно промывает глубокий порез над бровью.

Мой взгляд снова уходит к Чуме, который стоит в стороне от всех, глядя в одно из арочных окон. Он не сказал ни слова с тех пор, как мы вошли в гостевое крыло. Вес его тайн висит в воздухе, делая расстояние между нами огромным, несмотря на небольшое помещение.

Королева стоит рядом с ним, и она тоже молчит. Они просто смотрят вдаль вместе, будто уносятся мыслями куда-то за пределы города. Иногда она поглядывает на него снизу вверх – и в её взгляде мелькает призрачная улыбка.

Похоже, казнить его она точно не собирается.

Хорошо.

Мне не придётся становиться убийцей.

Резкий вдох возвращает моё внимание к Призраку. Прислужница, помогавшая ему, застыла, уставившись на место, где шарф чуть сполз и открыл больше его лица, чем он обычно позволяет кому-либо увидеть.

– О, – выдыхает она тихо. – Это должно быть больно. Можно взглянуть?

Тело Призрака каменеет. Он резко мотает головой, поднимает руку и торопливо натягивает шарф обратно.

– Пожалуйста, – мягко настаивает она. – Возможно, мы могли бы помочь.

Его синие глаза находят мои – полны неуверенности и панического напряжения, едва скрытой дикостью. Я крепко сжимаю его руку.

– Всё в порядке, – шепчу.

Он долго смотрит на меня, мышцы под моей ладонью натянуты, как струны. Потом с мучительной медлительностью он поднимает руку и стягивает шарф – избегая встречаться взглядом с прислужницей.

Она не скрывает краткий вздох – но в её лице нет ужаса.

Только глубокое сочувствие, когда она видит всё целиком: обнажённые острые зубы, плоть, перетянутая рубцами, глубокие борозды шрамов.

– Можно? – спрашивает она, едва касаясь воздуха ладонью рядом с его лицом.

Дыхание Призрака сбивается, но он коротко кивает. Пальцы прислужницы скользят по его шрамам с невозможной нежностью, словно изучают карту боли.

– Болит?

Он пожимает плечами, но я чувствую, как он дрожит. Вижу, как он сжимает зубы от одного только лёгкого прикосновения.

Это не только ненависть к тому, что его видят.

Он реально страдает.

Он делает резкие, нервные жесты руками.

Не исправлять. Не трогать. Оставить.

– Он говорит, что не хочет, чтобы кто-либо что-то делал с его лицом, – тихо перевожу я. – И у него… проблемы с препаратами. Вроде анестезии.

Прислужница кивает и убирает руку.

– Если честно, даже без этого мы не смогли бы полностью исправить такие повреждения, – признаётся она. – Есть раны, которые неподвластны никому из нас. Но мы могли бы сгладить рубцы лазером, – добавляет она, поворачиваясь к нему. – Это неинвазивно и поможет с болью. Если вам будет интересно.

Призрак начинает отрицательно мотать головой, но затем замирает. Его жёсткий взгляд скользит ко мне, пока он натягивает шарф обратно. И на долю секунды – совсем чуть-чуть – его глаза смягчаются.

Может быть, – показывает он нехотя.

Я выдыхаю, чувствуя, как отпускает узел в груди. Я полностью люблю Призрака – и мне плевать, как он выглядит. Это никогда не имело значения. И сейчас – тоже нет. Но имеет значение то, что ему больно. Прислужница понимающе кивает.

– Решать не обязательно сейчас. Предложение в силе, когда будете готовы.

Она возвращается к швам на его боку, не настаивая дальше. Я наклоняюсь ближе и прижимаю лоб к его плечу. Его рука тут же обнимает меня – автоматически – и напряжение постепенно уходит из его тела.

То ли от облегчения, что разговор закончен… то ли от того, что я рядом. Скорее всего – и то, и другое.

Ещё один громкий вопль Виски рвёт момент на части:

– Всё! Я сам себе, блядь, всё зашью!

– Как пожелаете, – отвечает его прислужница так же невозмутимо, даже не думая передавать ему иглу. – Но должна предупредить: последний пациент, который попытался, пришил себе пальцы.

Даже грудь Призрака вздрагивает в беззвучном смехе.

Валек ведёт себя на удивление прилично, пока прислужницы осматривают его голову и шею. Кажется, он даже наслаждается вознёй – на его губах играет ленивый оскал, хоть пальцы прислужницы сейчас тыкают прямо в порез на затылке.

Прислужница, проверяющая кожу головы, бросает на него осторожный взгляд:

– С вами всё в порядке? – спрашивает она настороженно, будто не уверена, хочет ли слышать ответ.

– С ним не всё в порядке. Это ужасно, – ворчит другая, ткнувшая палец в рану на его шее. – Его чипировали как собаку. Смотрите: волокна всё ещё вплетены в позвоночник.

Она показывает место второй прислужнице, та склоняется ближе, брови сдвигаются.

– Как… кто способен сделать такое человеку?

– Обычная практика в ебландии, – плавно произносит Валек.

Прислужницы переглядываются с ужасом. Одна торопливо готовит какой-то раствор, другая начинает осторожно вытаскивать вживлённые волокна. Каждый раз, когда она вытягивает очередной фрагмент, плечи Валека напрягаются, а лицо дёргается.

– Неудивительно, что он такой странный, – бормочет вторая. – Химия из повреждённых волокон, скорее всего, его травила.

– И наркотики, – добавляет Валек. – И пару ударов по голове.

– Он всегда странный, – вставляю я. – Но это объясняет, почему он сейчас такой чокнутый? Он ведёт себя ещё более поехавшим, чем обычно – и это, блять, достижение.

– Вполне возможно, – задумчиво отвечает одна из прислужниц. – Но вы говорили, были травмы головы?

– Пару раз, – сухо отвечаю.

Им необязательно знать, кто нанёс первый удар.

Он так старательно пытается держать свою обычно самодовольную маску, но я вижу трещины. Как его серебряные глаза мечутся по комнате, как у загнанного зверя. Как руки слегка дрожат, пока он вцепился в край мягкой скамьи.

Я всё ещё дико зла на него.

Даже зла – мало сказано.

И мне кажется, он не заслуживает никакого утешения после всего, что натворил. После того, как предал стаю. Предал меня. Протащил нас всех через ад. Почти погубил.

Но я всё равно встаю и иду к нему.

Сажусь рядом на скамью и накрываю его руку своей. Насколько это возможно – у Тэйна, Призрака и Виски руки больше, но и у Валека ладони не маленькие, сильные.

Улыбка Валека поворачивается ко мне, и мне приходится усилием воли не взорваться от самодовольного изгиба его губ. Я выигрываю эту битву только потому, что знаю – его мудаческое поведение почти всегда игра.

– Что это такое, маленькая омега? – мурлычет он. – Уже простила меня?

– Нет, – говорю ровно.

Он выглядит так, будто хочет сказать что-то, что заставило бы меня забрать руку… но, к моему удивлению, сдерживается. Похоже, даже Валек способен чему-то научиться.

Виски фыркает с другого конца комнаты:

– Мне, между прочим, тоже пригодилась бы поддержка за руку, знаешь ли. А я, между прочим, никого не похищал и не трахал нам мозги.

– Я потом подержу тебя за руку, – обещаю ему.

– Уже поздно, – ворчит Виски.

– Зрачки всё ещё крайне расширены, – отмечает первая прислужница, возвращая моё внимание к Валеку, поднимая его лицо и освещая глаза фонариком. – Что бы вам ни дали, препарат был очень сильным. Я могу ввести лекарство, чтобы ускорить выведение из организма наркотики, если хотите.

Горло Валика дёргается, он сглатывает.

– Было бы… желательно.

Она готовит инъекцию ловкими движениями, и я замечаю, как Валек намеренно отводит взгляд, когда игла касается кожи. Я слегка сжимаю его руку.

Интересно.

Бесстрашный психопат не любит уколы.

– Вот так, – мягко говорит прислужница. – Эффект начнёт уходить примерно через час. Но возможно, будут неприятные ощущения, когда наркотики начнут выходить из системы.

– Чудесно, – бурчит Валек. – Обожаю хорошую ломку.

Мне не должно быть его жалко.

Не должно, блядь.

Но, наблюдая, как он пытается удержать свою маску, пока эти чужие люди вычищают следы его травм…Ненавидеть его сейчас чуть сложнее, чем час назад. Но прощение он всё равно будет зарабатывать.

Прислужницы заканчивают с Валеком как раз в тот момент, когда королева вновь входит в гостевое крыло. Я даже не заметила, что она уходила. В том, как она двигается, есть что-то от Чумы. От Хамсы. Та же текучесть, словно неземная.

– Как только вы все немного отдохнёте, – её музыкальный голос без труда перекрывает гул комнаты, – я буду счастлива видеть вас на ужине в королевском зале. Сегодня вечером, разумеется, не через минуту.

Живот у меня делает нервный кульбит.

Королевский зал.

Я – дикая омега.

Мне нахрен не место во дворцах.

– Если еда и питьё такие же, как на поезде, – оживляется Виски, – мы ни за что не пропустим.

Глаза королевы теплеют.

– Уверена, вы найдёте наше гостеприимство столь же удовлетворительным, – отвечает она. Потом её взгляд возвращается к сыну, становится ещё мягче. – У нас много разговоров впереди. Но всё подождёт, пока ваша стая восстановится. У нас ведь теперь есть время, не так ли, Хамса?

Он чуть напрягается при звуке настоящего имени. Но склоняет голову.

– Да.

Кончики её пальцев едва касаются его руки, белые одежды шелестят по мрамору. Затем она уходит, и прислужницы следуют за ней, собирая использованные инструменты.

Как только дверь закрывается – все набрасываются на Чуму.

– Братан, мне нужны, блядь, ответы, и нужны сейчас, – Виски размахивает руками. – Ты, оказывается, принц – и ты, блядь, не счёл нужным как-то об этом упомянуть?

– И когда же, по-твоему, я должен был это сделать? – сухо бросает Чума. – Во время перестрелок? На брифингах? За чаем?

– У нас нет, блядь, чая, – выпаливает Виски. – Если ты скучал по чаепитиям, неудивительно, что ты вечно ноешь, что вместо вина приходится пить пиво и воду и….

– Закрой рот, – обрывает Тэйн. Его глубокий голос обретает ту сталь, от которой обычно все замолкают. – Я хочу знать, почему ты сбежал. Что заставило принца бросить всё и присоединиться к банде убийц?

Я внимательно смотрю на Чуму, замечая, как его пальцы барабанят по бедру. Та нервная привычка, которую я уловила раньше. Он гораздо более напряжён, чем обычно.

– Это сложно, – резко отвечает он.

– Упрости, – протягивает Валек, облокотившись на скамью. – Времени у нас – хоть отбавляй.

Глаза Чумы вспыхивают опасно.

– Нет. У нас этого нет. У нас есть несколько часов, чтобы прийти в себя перед ужином с королевой Сурхии. Моей матерью. Советую использовать их с умом.

– Хуйня, – огрызается Виски. – Ты не можешь просто взять, швырнуть на нас такую бомбу – и свалить, как ни в чём не бывало…

– Я могу делать всё, что мне, блядь, угодно, – рявкает Чума.

Температура в комнате будто падает. Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Никогда не видела эту сторону. Но под ледяной яростью я улавливаю другое.

Страх.

– Чума, – тихо говорю я, привлекая его внимание. Делаю шаг ближе, но он отшатывается, хотя я даже не тянусь к нему. Остальные замирают, слушают. – Мы просто переживаем за тебя.

Его взгляд смягчается едва заметно, когда он смотрит на меня.

– Не стоит, – говорит он, и в голосе появляется что-то тёплое, чего не было мгновение назад. – Я уже говорил. Ты можешь мне доверять.

– Но ты нам – нет, – сухо бросает Тэйн.

– Я доверяю вам свою жизнь, – спокойно отвечает Чума. – Я доверяю вам её жизнью. Но вот это… – он машет рукой, будто обозначая всё вокруг, – это совсем другое.

– Чего ты боишься? – тихо спрашиваю я.

Вопрос будто выбивает его из равновесия. На миг на лице вспыхивает обнажённая, болезненная уязвимость.

А потом стены снова встают.

Толстые. Непробиваемые.

– Отдыхайте, – произносит он, отворачиваясь. – Вам понадобятся силы на вечер.

Вот уж не тревожно – совсем ни капли.

Он уходит по направлению к арке, ведущей в глубину гостевого крыла. Его шаги точные, выверенные, но я замечаю лёгкую дрожь в пальцах, натянутые плечи.

Он на грани паники.

И мне нужно понять – почему.

Глава 21

ЧУМА

Я не могу оставаться в гостевом крыле. Только не тогда, когда все взгляды прикованы ко мне. Не тогда, когда их жгучие вопросы висят в воздухе, словно кинжалы, готовые в любой момент сорваться вниз. И кто может их винить? Я лгал им годами. Черт, я даже сам начал верить в собственное дерьмо.

Я практически забыл, кто я такой на самом деле.

Ноги сами несут меня по знакомым коридорам. Мимо шепчущихся слуг и кланяющихся придворных. Вверх по винтовым лестницам, сквозь позолоченные арки, пока я не достигаю двери, порог которой поклялся больше никогда не переступать.

Мои покои.

Замок щелкает, открываясь от моего прикосновения, узнавая меня даже спустя столько лет. Внутри ничего не изменилось. Те же полы из белого мрамора сияют под моими ботинками. Те же полупрозрачные занавески колышутся на ветру, дующем с открытого балкона. Те же запретные медицинские трактаты стоят на полках – их корешки потрескались и истерлись от бесчисленных ночей тайного изучения.

Они содержали всё в идеальном порядке. Словно гробницу. Словно ждали возвращения призрака.

Аромат жасмина доносится через открытые балконные двери, и внезапно я снова в тех садах. Губы Адиира на моих. Его руки в моих волосах. То, как он смотрел на меня – будто я был чем-то священным, прямо перед тем, как я…

Желчь подступает к горлу.

Я убил своего лучшего друга.

Даже если он пытался заманить меня в ловушку. Даже если он предал всё, что было между нами. Даже если он собирался выдать меня… кому? Я до сих пор не знаю, кто наблюдал через ту линзу. До сих пор не знаю, кто приказал ему записать наш момент слабости.

Был ли это его отец? Он всегда меня ненавидел.

Руки дрожат, когда я беру изящный стеклянный флакон со своего старого рабочего стола. Янтарная жидкость внутри ловит свет, напоминая мне о часах, проведенных здесь за изучением искусства целительства, к которому я не должен был прикасаться. Играя в то, кем я никогда не мог стать.

И посмотрите на меня теперь. Всё-таки целитель. Просто еще одно предательство всего, кем я был рожден.

– Это здесь ты вырос?

Я резко оборачиваюсь, флакон выскальзывает из пальцев. Айви ловит его с невероятной грацией; её глаза цвета океана изучают содержимое, прежде чем она осторожно ставит его обратно на стол. В своем белом сурхиирианском одеянии она выглядит неземной – так, словно принадлежит этому месту больше, чем когда-либо принадлежал я.

– Тебе не следует быть здесь, – хрипло говорю я, но не могу отвести от неё глаз.

– Как и тебе, судя по тому, как тебя трясет.

Мой смех звучит горько.

– Мне вообще нигде не следует быть.

Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. Сохранить ту тщательную дистанцию, которую я годами доводил до совершенства. Но я так устал бежать. Так устал прятаться.

– Расскажи мне, – тихо просит она.

– Ты не сможешь понять, – мой голос груб, но моя привычная клиническая отстраненность рушится. – То, что я сделал… кем я был…

– Испытай меня.

Ее голос мягок, но под ним скрывается сталь.

Что-то во мне ломается. Может быть, дело в мягком понимании в её взгляде. Может быть, в тяжести тайн, которые я носил так долго. Или, может, я просто устал бежать.

– Его звали Адиир. – Слова царапают горло, как битое стекло. – Мы выросли вместе. Он был… всем для меня.

Айви опускается на мягкое сиденье у окна, её белое одеяние растекается вокруг неё, как жидкий лунный свет. Она молчит, просто наблюдает за мной теми глазами, которые видят слишком много. Тишина растягивается между нами, как живое существо.

– В Сурхиире альфы не… – я провожу рукой по волосам, взволнованный. – Это не просто не одобряется. Это запрещено. Особенно среди знати. Особенно для принца. – Горький смешок вырывается у меня. – Но я всё равно любил его. Любил с тех пор, как мы были детьми, хотя никогда не смел сказать об этом.

Слова теперь высыпаются наружу, как вода, прорвавшая плотину.

– Он был сыном Командира Королевской Гвардии. Мы росли вместе. Он понимал меня так, как никто другой. Когда я пробирался в архивы, чтобы изучать медицинские тексты, он стоял на страже. Когда я восставал против жестких традиций, которые душили меня, он слушал.

Я меряю шагами свои старые покои, не в силах стоять на месте.

– Я знал, что он не чувствовал того же. Не мог. Но той ночью в саду… – Мои руки сжимаются в кулаки. – Он поцеловал меня. Когда он коснулся меня так, как я мечтал так долго, я забыл обо всём. О каждом правиле, каждой традиции, каждом последствии.

Воспоминание о его губах на моих, его руках в моих волосах посылает новую волну тошноты сквозь меня.

– Но всё это было ложью. В его броши было спрятано записывающее устройство. Он собирался разоблачить меня. Уничтожить всё.

Мой голос падает до шепота.

– Поэтому я уничтожил его первым.

Резкий вздох Айви заставляет меня вздрогнуть. Вот оно. Отвращение. Отторжение.

Но когда я осмеливаюсь взглянуть на нее, в ее глазах лишь понимание.

– Я убил его, – заставляю я себя продолжить. – Раздавил ему горло голыми руками. Теми самыми руками, которые годами учил исцелять, а не калечить. А потом я сбежал. Не мог вынести разочарования матери. Ярости отца. Поэтому я стал кем-то другим. Стал Чумой.

Признание повисает в воздухе между нами, тяжелое от груза вины, копившейся десятилетие. Я больше не могу смотреть на Айви, не могу вынести момента, когда понимание сменится отвращением. Вместо этого я смотрю на сияющий белый город, раскинувшийся под моими старыми покоями.

– Самое страшное? – Мой смех пустой, горький. – Я стал именно тем, кем всегда хотел быть. Целителем. Тем, что было мне запрещено, потому что я родился в этой семье. – Я указываю на роскошную комнату, на свидетельства жизни, которую пытался оставить позади. – Путь был проложен для меня еще до моего первого вздоха, хотя я младший из троих. Запасной для запасного.

Мои пальцы находят корешок одного из старых медицинских трактатов, очерчивая потертую кожу.

– Я тайком проносил их сюда, прятал под кроватью. Изучал при свечах, когда все думали, что я сплю. А теперь… – Еще один надломленный смешок вырывается наружу. – Теперь я именно тот, кем мне никогда не позволяли быть. Просто еще одно предательство в список.

Тишина затягивается. Я жду ее вопросов о моих братьях, о том, почему они не вышли поприветствовать нас. О том, где мой отец. Но вопросов нет. Она просто смотрит на меня.

– Мама ничего не говорила об отце. О короле, – продолжаю я, слова теперь льются свободно. – Или о моих братьях. А я боюсь спросить. Боюсь узнать, если… – Я с трудом сглатываю. – Если что-то случилось, пока меня не было. Если я бросил их, когда был им нужен.

Руки не перестают дрожать. Я сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони. – Я всё думаю о том, что мы будем обсуждать после ужина. О том, что она мне скажет. О том, кто всё еще… – Я не могу закончить фразу.

– Тебе не обязательно проходить через это одному, – мягко говорит Айви.

Мягкость в ее голосе почти ломает меня. Я резко поворачиваюсь к ней, внезапно разозлившись. Не на нее – никогда на нее – а на себя. На ситуацию. На всё.

– Ты не понимаешь? – требую я. – Я убийца. Трус. Я убил своего лучшего друга и сбежал от всего вместо того, чтобы встретить последствия. Я предал свою семью, свое положение, всё, кем я должен был быть. А потом стал тем единственным, чем мне было запрещено быть, словно всем назло.

Она поднимается с сиденья у окна, направляясь ко мне с той тихой грацией, которая всегда застает меня врасплох. Я отступаю, пока не упираюсь в свой старый рабочий стол. Склянки гремят позади меня.

– Стой, – предупреждаю я ее. – Не… не пытайся утешить меня. Я этого не заслуживаю. Ничего из этого. Этого второго шанса, который я никогда не заслужил. И особенно я не заслуживаю тебя.

Но она не останавливается. Она тянется к моей руке – руке, запятнанной кровью бесчисленных призраков, – и я отдергиваюсь.

– Эти руки спасали жизни, – твердо говорит она. – Я видела, как ты раз за разом собирал нашу стаю по кускам. Видела, как ты исцелял, а не калечил. Вот кто ты сейчас.

– Ты не знаешь, что я натворил. Жизни, которые я отнял, будучи Призраком…

– Я точно знаю, что ты сделал. – Она перехватывает мою руку, прежде чем я успеваю снова вырваться. – Я видела тебя в худшие и лучшие моменты. Мы все видели. И мы всё еще здесь.

Я смотрю вниз, туда, где ее маленькие пальчики обхватывают мои. Контраст разителен.

– Тебе нужно бежать, – шепчу я. – Всем вам. Пока я снова всё не разрушил. Пока…

– Мы никуда не уйдем. – Она сжимает мою руку. – Прошлое не определяет того, кто ты сейчас. То, что случилось, было трагедией, но ты был молод, напуган и загнан в угол. Он предал тебя первым.

– Это ничего не оправдывает. Я мог бы просто обезвредить…

– Нет, – соглашается она. – Но это объясняет. И с тех пор ты каждый день пытался искупить вину, сражаясь за лучший мир. Защищая, а не разрушая.

Слезы, которые я сдерживал десятилетие, жгут глаза.

– Всё было напрасно, – хрипло говорю я.

– Ты не знал, что Совет коррумпирован, – говорит она, касаясь свободной рукой моего лица. – Ты делал всё, что мог. Этого должно быть достаточно, Хамса.

Звук моего настоящего имени на ее губах что-то разбивает внутри меня. Плотина, которую я строил десять лет, рушится в одно мгновение. Колени подгибаются, и я оседаю на пол, увлекая ее за собой, потому что не могу выпустить ее руку. Не отпущу. Она единственное, что удерживает меня в реальности, пока тщательно выстроенные стены, за которыми я прятался, рушатся.

– Я не заслуживаю прощения, – выдавливаю я, слова вырываются из горла с болью. – Я позволил им думать о любых ужасах, которые только мог породить их разум. Позволил матери скорбеть, не зная, жив я или мертв. Позволил ей гадать, что она сделала не так, когда ошибка была моей. Всегда моей.

Руки Айви обвивают меня, и я должен был бы оттолкнуть ее. Должен сохранить дистанцию, которая помогала мне оставаться в здравом уме все эти годы. Но я не могу. Вместо этого я утыкаюсь лицом ей в шею, вдыхая ее аромат жимолости, пока дрожь сотрясает мое тело.

– И теперь ты здесь, – заканчивает она. – С нами. Со мной.

Мои руки находят ее талию, сжимая слишком сильно, но я, кажется, не в силах разжать пальцы.

– Я всё разрушаю, – предупреждаю я ее. – Это то, что я делаю. То, что я всегда делал. Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел.

Она просто смотрит на меня своими аквамариновыми глазами, видя насквозь каждую защиту, что у меня осталась.

– Я не боюсь твоей тьмы, – тихо говорит Айви. – У меня своей хватает.

И именно это ломает сильнее всего.

Мой лоб опускается к её лбу – последние стены внутри меня рассыпаются в пыль.

– Я так устал, – шепчу. – Устал притворяться. Прятаться. Быть тем, кем я не являюсь.

– Тогда перестань, – отвечает она, будто всё так просто.

Будто десятилетие тщательного самоконтроля можно выкинуть как старую одежду. Будто я не рассыплюсь снова, если отпущу хоть на миг.

А может, я уже рассыпался.

Шорох подошв по мрамору заставляет меня напрячься, но я не отстраняюсь от Айви. Слишком обнажён, слишком истощён. Пусть видят. У меня больше нет сил прятаться.

– Ну нихрена себе, – раздаётся грубый голос Виски. – Это было мощно.

Конечно он всё слышал. Конечно пошёл за нами.

Я должен бы разозлиться, выгнать его к чёрту. Но пальцы Айви всё ещё переплетены с моими – и это делает происходящее… не нормальным, но выносимым.

– Чего ты хочешь? – мой голос сиплый, сорванный.

– Хотел убедиться, что ты жив, – бурчит он. – Дикая кошка права. Мы некуда не свалим.

Горький смешок срывается сам:

– Никуда.

Виски фыркает:

– Сидишь тут, ревёшь на полу – и всё равно поправляешь меня. Значит, не сдался до конца. Мы твоя стая, придурок. Смирись.

– Я не плачу. Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь, – перебивает он. Его мёдовые глаза вспыхивают раздражением, когда я поднимаю взгляд. – Мы тебя любим, дубина. Все. Некоторые… даже больше, чем просто любим.

Я выгибаю бровь:

– Правда?

– Может, столько же, сколько Айви, – осторожно произносит он. – Подойдёт?

Жар заливает лицо.

– Это другое, – проборматываю.

– Почему? Из-за того, что было с тем парнем? – Виски фыркает. – Если ты путаешься – я не Адиир. И выгляжу точно не как «может быть Адиир». Слишком шикарное имя для меня.

Из меня вырывается удивлённый смешок:

– С этим трудно спорить.

Он улыбается – но не той наглой ухмылкой, которую я столько раз мечтал стереть кулаком.

Улыбка настоящая. Потом она смягчается.

– Колт, – говорит он.

Я просто смотрю.

Он… назвал своё имя?

Судя по тому, как Айви тоже таращится на него – она поняла то же.

– Тебя зовут Колт? – уточняет она.

– Ага.

Я моргаю:

– Типа Колтон?

– НЕТ. ПРОСТО КОЛТ.

Айви едва сдерживает смешок.

Лицо у Виски – у Колта – заливается красным:

– Почему все всегда это спрашивают?

– Логично предположить, – замечаю сухо. Тяжесть внутри слегка отступает, когда привычная пикировка возвращает нас к знакомому ритму. – Конечно, твоё имя – Колт. Подходит идеально.

– Хорошее имя для солдата, – кивает Айви.

– Или для упрямого жеребца, – добавляю я.

Он хмыкает, подходя ближе – его тяжёлые ботинки глушатся ковром.

– А твоё, Хамса, подходит тебе: пафосное и заносчивое, – усмехается он. – Если честно, немного разочарован, что ты всё-таки не Эггберт. Я почти привык. Ты же весь такой птичий. Знаешь, как сложно конч… думать о ком-то, когда веришь, что его зовут Эггберт?