Текст книги "Избранные романы: Трудный путь. Волшебный час. Просто, как смерть. Чудо в Андах."

Автор книги: Кристин Ханна

Соавторы: Питер Джеймс,Ли Чайлд,Нандо Паррадо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)

5. На произвол судьбы

На следующее утро – шел наш одиннадцатый день в горах – я стоял снаружи и грелся на солнышке. Небо было ясное. Со мной рядом были Марсело, Коко Николич и Рой Харли. Рой лучше всех нас разбирался в электронике. После крушения он нашел транзисторный радиоприемник и, немножко над ним поколдовав, его починил. В горах радио ловило плохо, но Рой соорудил из проволоки антенну, и мы смогли ловить чилийские радиостанции. Каждое утро Марсело настраивал антенну, а Рой ловил передачи. До сих пор удавалось поймать только спортивные новости, прогноз погоды и какую-то политическую болтовню.

В то утро мы услышали голос диктора, зачитывавшего новости. Никогда не забуду этот бесстрастный, равнодушный тон. После десяти дней безуспешных поисков, сообщил диктор, чилийские власти решили прекратить операцию по розыску уругвайского самолета, пропавшего в Андах 13 октября. Поиски велись в очень тяжелых и опасных условиях, и по прошествии стольких дней не осталось надежды, что хоть кто-то выжил.

Несколько мгновений мы ошарашенно молчали. И тут Рой разрыдался.

– Что? – взволнованно спросил Марсело. – Что он сказал?

– Поиски прекращены! – заорал Рой. – Они бросили нас на произвол судьбы!

Марсело, услышав слова Роя, рухнул на колени и завыл по– звериному, так, что горы, казалось, содрогнулись. Я молча наблюдал за реакцией моих друзей. Все страхи, которые я пытался сдерживать, прорвались наружу. Меня еще сильнее охватило животное желание бежать в горы, и я безумными глазами уставился на горизонт, словно надеясь увидеть тропу, которой здесь прежде не было. Затем я медленно повернулся на запад, к горам, которые преграждали мне дорогу домой. И отчетливо понял, какая это глупость – рассчитывать на то, что я, не имея ни навыков, ни знаний, сумею победить эти беспощадные скалы. Жизнь показала мне свой звериный лик, и я понял, что все мои мечты о побеге были лишь детскими фантазиями. Я знал, мне остается только одно: забраться повыше и броситься головой вниз с утеса. Скалы вышибут из моего тела страх, страдания, жизнь. Но даже представляя себе вечные тишину и покой, я шарил взглядом по горам, прикидывал расстояние, пытался представить себе крутизну склонов, и невозмутимый голос нашептывал мне на ухо: «На этих серых камнях можно будет удержаться…»

Теплившаяся во мне надежда убежать через горы была сродни безумию – ведь я понимал, что убежать невозможно. Но внутренний голос был настойчив. Я осознавал, что никогда не перестану бороться. Здесь у меня есть только один выход – бросить вызов горам. Я понимал, что эта попытка будет для меня смертельной, но не мог побороть желание лезть в горы.

И тут я услышал чей-то испуганный голос.

– Нандо, скажи, скажи, что это неправда! – умолял меня Коко Николич.

– Это правда, – прошипел я. – Мы мертвы.

– Они нас убивают! Они бросили нас на верную смерть!

– Я должен уйти отсюда! – заорал я. – Я больше не могу здесь оставаться!

– Нас услышали, – сказал Коко и кивнул на корпус самолета.

Я обернулся и увидел нескольких человек, выбирающихся из салона.

– Какие новости? – крикнул кто-то. – Нас обнаружили?

– Мы должны им сказать… – шепнул Коко.

Мы оба посмотрели на Марсело, который сидел на снегу.

– Я не могу, – пробормотал он. – Я этого не выдержу.

– Что происходит? – спросили нас. – Что вы услышали?

Я пытался им ответить, но слова застревали в горле. И тут вперед шагнул Коко.

– Пойдемте внутрь, – сказал он твердо, – я все объясню.

Мы все забрались в салон.

– Значит, так, ребята! Нас перестали искать.

Кто-то выругался, кто-то заплакал, но большинство недоверчиво уставились на Коко.

– Вы только не волнуйтесь, – продолжал он. – Нужно сохранять спокойствие. Ждать больше не имеет смысла. Нужно решать, как выбираться отсюда самим.

– Я уже все придумал! – выкрикнул я. – Я ухожу немедленно! Я не собираюсь здесь умирать.

– Нандо, успокойся, – сказал Густаво.

– Не собираюсь я успокаиваться! Дайте мне с собой мяса! Есть у кого лишняя куртка? Кто со мной? Если что, я и один пойду. Здесь я больше оставаться не намерен.

Густаво взял меня за руку.

– Не говори ерунды, – сказал он. – Если пойдешь сейчас, ты умрешь. У тебя нет теплой одежды, ты не знаешь гор, и ты очень слаб. Уйти сейчас равносильно самоубийству.

– Густаво прав, – согласился Нумо. – Ты еще очень слаб. У тебя еще даже кости на черепе не срослись.

– Мы должны идти! – заорал я. – Нам подписали смертный приговор! Вы что, собираетесь сидеть и ждать смерти?

Я уже метался по салону в поисках хоть чего-нибудь теплого – перчаток, носков, одеял, которые могли бы пригодиться в походе. И тут заговорил Марсело:

– Нандо, что бы ты ни собрался делать, думай о благе остальных. Не делай глупостей. Не трать силы попусту. Мы – одна команда, и ты нам нужен.

Говорил он спокойно, но в голосе чувствовалась горечь. В нем что-то сломалось, когда он услышал, что поиски прекращены, и он в одно мгновение потерял силу и уверенность, благодаря которым и стал нашим лидером. Марсело словно стал меньше, слабее, и я чувствовал, что он поддался отчаянию. Но я глубоко его уважал и не мог не признать справедливости его слов, поэтому я нехотя кивнул и сел рядом с остальными.

– Нандо прав, – сказал Густаво. – Если мы здесь останемся, мы погибнем, и рано или поздно нам придется идти в горы. Но мы должны все продумать. Нужно понять, как это лучше сделать. Пусть двое или трое пойдут сегодня в горы. Может, нам удастся увидеть, что там, за горами.

– Хорошо, – сказал Фито. – А по дороге поищем хвост самолета. Там могут быть еда, одежда, батарейки для рации.

– Я иду! – вызвался Густаво. – Если поторопиться, успеем вернуться до заката. Кто со мной?

– Я! – откликнулся Нума. Он уже один раз ходил в горы.

– И я, – сказал Даниэль Маспонс.

Густаво кивнул:

– Соберем всю теплую одежду – и в путь. Времени терять нельзя.

Густаво организовал все меньше чем за час. У каждого участника экспедиции были снегоступы и солнечные очки: кузен Фито Эдуардо их смастерил, соединив медной проволокой куски цветного пластика от солнцезащитного щитка из кабины. Но в целом экипированы они были неважно. На них были рубашки, тонкие свитера, легкие брюки и кожаные мокасины. Ни перчаток, ни одеял не было. Однако день выдался ясный, солнце пригревало, так что было не так уж холодно. Главное, чтобы они успели вернуться до заката.

– Молитесь за нас, – сказал Густаво, и они отправились в путь.

Мы глядели вслед троим смельчакам, начавшим путь по леднику к вершине горы – по следу, который оставил на снегу наш самолет. Они медленно поднимались вверх по склону, удалялись все дальше и дальше, пока не превратились в три крохотные точки.

Мы выставляли дежурных, которые ждали их возвращения. Стало смеркаться, но они не появлялись. Наступила тьма, и холод загнал нас в самолет. Подул сильный ветер, и мы все думали только о тех, кто еще не вернулся с гор. Мы горячо молились о них, но надежда слабела с каждой минутой. Теперь мы все знали, что такое смерть, и я представлял своих друзей в снегу, с восковыми лицами, с припорошенными снегом бровями.

– Может, они устроились на ночлег, – предположил кто-то.

– В горах укрыться негде, – сказал Роберто.

– Но вы же поднимались туда и выжили.

– Мы ходили днем, и было очень тяжело, – сказал Роберто. – Там градусов на пять холоднее.

– Они сильные, – сказал кто-то.

Остальные только молча кивали.

И тут заговорил Марсело.

– Это все моя вина, – тихо произнес он. – Это я вас всех погубил.

– Зачем ты так говоришь, Марсело? – сказал Фито. – Мы все в одинаковом положении. Тебя никто не винит.

– Я нашел этот самолет! – отрезал Марсело. – Я нанял экипаж! Я договорился о матчах и сагитировал вас.

– Моих маму и сестру ты не звал, – сказал я. – Их пригласил я, и теперь они мертвы. В том, что самолет упал, нашей вины нет.

– Каждый из нас решал только за себя, – сказал кто-то.

– Ты отличный капитан, Марсело. Не падай духом!

Марсело всегда был для меня героем. На поле он умел и подзадорить, и организовать команду, но я уважал его не только за это. Марсело был ответственнее и взрослее многих из нас. Он был по-настоящему религиозен и старался вести добродетельную жизнь. Он нисколько не зазнавался, наоборот, держался всегда скромно.

Марсело верил в порядок мира, верил в то, что мудрый и любящий Господь наставляет и оберегает нас. А мы должны соблюдать Его заповеди, любить ближних – как учил Иисус. Это было его жизненным кредо, в этой мудрости он черпал уверенность, поэтому и стал таким замечательным капитаном. Легко следовать за тем, кто не сомневается. Мы всегда полностью доверяли Марсело. Как он может колебаться теперь, когда он так нам нужен?

Наверное, подумал я, он не так силен, как кажется. И тут я понял: Марсело сломался не потому, что слаб, а, наоборот, потому, что слишком силен. Он верил в спасение окончательно и безоговорочно, а когда мы узнали, что поиски прекращены, у него словно земля ушла из-под ног. Господь отвернулся от нас. И уверенность, решительность Марсело, благодаря которым он и стал нашим лидером, теперь мешали ему выдержать удар.

Глядя на Марсело, который тихонько плакал в уголке, я подумал о том, что излишняя уверенность может нас погубить. Правила игры были слишком странные и жестокие. Я должен был научиться жить в полной неопределенности. Терять было уже нечего.

Наконец наступило утро. Мы вышли из самолета и с ожиданием посмотрели на горы. Небо было голубое, солнце уже согрело все вокруг, дул легкий ветерок. Видимость была отличная, но на склонах мы никого не разглядели.

Когда солнце было уже высоко, кто-то вдруг закричал:

– Там что-то движется! Вон над той скалой!

– Я тоже вижу! – подхватил еще кто-то.

Я пригляделся и рассмотрел три темные точки на снегу.

– Это просто камни, – пробормотал один из нас. – У вас воображение разыгралось.

– Да ты посмотри повнимательнее. Они движутся.

Чуть ниже по склону лежала груда валунов. Приметив расстояние от нее до трех точек на снегу, я стал наблюдать. Через пару минут стало ясно, что точки стали ближе.

– Они живы!

Мы кинулись обнимать друг друга.

– Вперед, Густаво!

– Давай, Нума! Давай, Даниэль! У вас все получится!

Со склона они спускались еще часа два, и все это время мы подбадривали их криками. Но радость угасла, как только они подошли поближе и мы смогли их разглядеть. Они едва волочили ноги, опирались друг на друга, а Густаво щурился и брел спотыкаясь, словно слепой. Они все словно постарели лет на двадцать, и в глазах их я увидел страх и отчаяние.

Мы кинулись к ним навстречу, помогли забраться в самолет, уложили поудобнее. Роберто осмотрел их. У всех были почти отморожены ступни. Из глаз Густаво текли слезы.

– Меня ослепил солнечный свет, – объяснил он.

– А где же твои очки? – спросил Роберто.

– Они сломались, – ответил Густаво. – Ощущение такое, будто глаза песком засыпало. По-моему, я ослеп.

Роберто закапал Густаво в глаза лекарство, которое нашел в одном из чемоданов, обмотал ему голову фуфайкой – чтобы защитить глаза от света. А остальным велел растирать нашим путешественникам ступни. Кто-то принес им мясо, на которое они с жадностью набросились. Немного отдохнув, они рассказали про свой поход.

– Гора очень крутая, – сказал Густаво. – Иногда приходилось ползти чуть ли не по отвесным скалам.

– Да, и воздух совсем разреженный, – добавил Маспонс. – Начинаешь задыхаться, сердце колотится. Сделаешь пять шагов, а ощущение такое, словно три километра пробежал.

– Почему вы не вернулись вечером? – спросил я.

– Мы весь день шли вверх и добрались только до середины склона, – ответил Густаво. – Не хотели возвращаться ни с чем. Надеялись вас хоть чем-нибудь обрадовать. Поэтому мы решили заночевать в горах и утром продолжить подъем.

Они отыскали ровную площадку у какой-то скалы, сложили валуны в кучу и попытались за ней укрыться. Они и представить не могли, что ночью может быть так холодно – куда холоднее, чем у нас в самолете.

– Холод там неописуемый, – сказал Густаво. – Он выжимает из тебя все силы, до капли. И жжет хуже огня.

Тянулись долгие ночные часы, они уже отчаялись и готовились к смерти, но кое-как дотянули до утра. Отогревшись на солнце, они полезли дальше, вверх по склону.

– Вам удалось отыскать хвост самолета? – спросил Фито.

– Мы нашли только часть обломков и немного багажа, – ответил Густаво. – И несколько тел. – Он рассказал, что некоторые из погибших так и сидели, пристегнутые, в креслах. – Мы забрали вот это. – Он достал часы, медальоны, бумажники. – Тела лежали высоко на склоне, но до вершины было все равно очень далеко. Сил идти дальше у нас не было, и мы не хотели оставаться в горах еще на одну ночь.

Вечером, когда все стихло, я подошел к Густаво.

– Что вы там видели? – спросил я. – Что там, за горами?

– Горы слишком высоки, – устало ответил он. – За ними ничего не видно.

– Но что-то же вы видели!

– Я смотрел между двумя вершинами…

– Ну?

– Там виднелось что-то желто-коричневое, но что это было, я не понял. Одно тебе скажу, Нандо: когда я смотрел сверху на наш «фэрчайлд», он казался крохотной точкой на снегу. Его можно было принять за тень или за обломок скалы. Летчик с самолета его бы не заметил. Так что шансов, что нас найдут, у нас не было и нет.

Неудача этого горного похода нас всех расстроила, но еще больше огорчило то, что Марсело, впав в отчаяние, тихо сложил с себя обязанности нашего вожака. Занять его место было некому. Густаво был измотан походом в горы и никак не мог восстановить силы. Роберто был, безусловно, человеком сильным, и мы полагались на его ум и сообразительность, но он был слишком упрям и раздражителен, поэтому так, как Марсело, мы ему доверять не могли. При отсутствии сильного лидера стали объединяться те, у кого были схожие характеры, схожие интересы. Например, Фито дружил со своими кузенами Эдуарде Штраухом и Даниэлем Фернандесом. Фито был самым молодым и самым одаренным из этой троицы. Прежде он казался тихим, застенчивым пареньком, но теперь проявил себя как человек умный и уравновешенный, и я знал, что он положит все силы на то, чтобы мы выжили. Всех троих мы называли просто Братья. Они и стали центром нашей команды, объединяющим началом. Они сумели убедить остальных, что надо делать все возможное, надо бороться за жизнь. Даже те, кто сначала отказывался есть мясо – Нума, Лилиана, Кохе и другие, – решили, что получать силы из тел умерших друзей – это почти то же самое, что получать духовную силу тела Христова во время причастия. Я радовался, что они наконец согласились есть, ведь у нас не было иного способа выжить.

Теперь угроза погибнуть от голода отступила. Из уважения ко мне все пообещали не трогать тела моих матери и сестры, но мяса и так хватило бы на несколько недель.

Но чувство голода все равно не отпускало меня. А еще я думал, что мы попусту теряем время. Ведь мы слабели с каждым днем и скоро просто не смогли бы выбраться отсюда. Провал экспедиции Густаво показал, как трудно будет подняться до вершины горы. В минуты слабости я говорил себе: спастись невозможно, мы здесь в ловушке. Нам конец, и все наши страдания напрасны.

Но всякий раз, когда я поддавался отчаянию, я вспоминал отца, вспоминал о том, как он страдает. И голос внутри меня твердил: когда пойдешь в горы, держись крепче. Помни, под снегом могут быть расщелины.

Я думал об отце, и мое сердце переполняла любовь к нему, и эта любовь была сильнее страданий и страха. Я понимал, что однажды мне придется отправиться в горы, даже если я обреку себя на верную смерть. Да разве в этом дело? Даже умирать лучше хоть на шаг ближе к дому. Во мне все еще теплилась надежда, что я смогу пробраться через неприступные горы, что я выйду к людям. Я с нетерпением ждал той минуты, когда смогу оставить наш самолет. Я понимал, что одному этот подъем мне совершить не удастся. Мне нужен был напарник, человек, на которого можно положиться. Я стал приглядываться к своим товарищам по несчастью, прикидывал, насколько кто силен, у кого какой характер, старался представить, кого из этих голодных, тощих, оборванных юношей я хотел бы взять с собой.

Сутки назад я бы назвал Марсело и Густаво. Но Марсело впал в отчаяние, а Густаво почти ослеп на солнце. Поэтому я принялся изучать остальных. Фито Штраух показал свою смелость во время первой вылазки в горы, заслужил наше уважение своим спокойствием и рассудительностью. Он был одним из первых кандидатов в моем списке. Так же как и Нума Тур– катти. Хотя мы его почти не знали до крушения, он быстро завоевал наше расположение. Он с огромной заботой ухаживал за ранеными. По-моему, Нуму любили все.

Вторым кандидатом был Даниэль Маспонс, который ходил в горы вместе с Густаво. Думал я и о Коко Николиче, человеке самоотверженном и рассудительном. Антонио Визинтин, Рой Харли и Карлитос Паэз были здоровые и крепкие ребята. И Роберто – человек яркий, но со сложным характером.

Роберто был сыном знаменитого в Монтевидео врача-кардиолога. Будучи человеком одаренным, он привык жить по собственным правилам. В школе он слыл хулиганом, его мать вечно вызывали к директору. «Христианские братья», надеясь приучить его к порядку, взяли его в свою команду. Он был левым форвардом, а Панчито правым, но если Панчито умело скользил к зачетной зоне, то Роберто всегда шел напролом. Не самый лучший игрок, Роберто был малым крепким, и его прозвали Мускулом.

Из-за упрямства Роберто дружить с ним было трудно, он бывал и жесток, и бестактен. Он мог наплевать на решение команды и действовал всегда по собственному усмотрению. Из– за своей резкости он часто ввязывался в драки. Но я его уважал. Именно он сообразил, как лучше всего помогать раненым, и многие из тех, кто мог бы погибнуть, теперь почти выздоровели. Именно Роберто понял, что чехлы с сидений можно использовать как одеяла, и он же придумывал, как делать подручные инструменты из любых обломков.

Изобретательность Роберто могла пригодиться. Кроме того, я ценил его трезвый взгляд на вещи. И главное, Роберто был самым решительным из всех, кого я знал. Я понимал, с Роберто будет нелегко, но его упрямство отлично дополнит мою интуицию. И я решил, что позову с собой Роберто.

Как-то раз, оставшись с ним наедине, я спросил, пойдет ли он со мной.

– Ты что, спятил, Нандо? Ты посмотри на эти горы. Представляешь, какие они высокие?

Я взглянул на вершину:

– Ну, раза в два или в три выше, чем Пан-де-Азукар, – сказал я, имея в виду самую высокую «гору» в Уругвае.

– Не пори чушь! – фыркнул Роберто. – На Пан-де-Азукар снега нету. У нее высота всего пятьсот метров. А эта гора раз в десять выше.

– У нас нет другого выбора, – ответил я. – Мы должны попробовать. Я для себя все решил. Я пойду на вершину, Роберто, с тобой или без тебя.

– Ты видел, что стало с Густаво? А они ведь прошли только половину пути.

– Мы не можем здесь оставаться. И ты это прекрасно понимаешь. Нам нужно выбираться отсюда как можно скорее.

– Нет! – с жаром сказал Роберто. – Все нужно тщательно продумать. До мельчайших деталей. Как мы пойдем? По какому склону? В каком направлении?

– Я думаю об этом все время, – сказал я. – Нам понадобятся еда, вода, теплая одежда…

– Нужно правильно выбрать время. Надо подождать, пока погода наладится.

– Но если мы будем ждать слишком долго, мы ослабеем окончательно.

Роберто задумался.

– Мы можем погибнуть…

– Возможно, – ответил я. – Но если мы останемся здесь, то погибнем наверняка. Роберто, один я не справлюсь. Прошу тебя, пойдем вместе!

Роберто пристально посмотрел на меня. А потом взглянул на самолет.

– Пошли в салон, – сказал он. – Ветер усиливается.

6. Могила

В последнюю неделю октября мы решали, кто войдет в группу, которая отправится через горы за помощью. То, что иду я, понимали все – чтобы оставить меня, им пришлось бы приковать меня к скале. Роберто идти согласился. А еще в нашу команду вошли Фито и Нума. Все остальные стали называть нас «исследователями». Было решено, что нам увеличат рацион – чтобы мы накопили сил. Нас одевали теплее, выделили нам лучшие места для ночлега и освободили от повседневных обязанностей. Нам надо было окрепнуть и подготовиться к походу.

Настроение у всех потихоньку улучшилось. Мы провели в горах уже две недели, у нас был план действий, мы теперь надеялись только на собственные силы. Мы верили, что самое ужасное позади. Верили в то, что нам суждено выжить. Вечером 29 октября перед сном многие из нас об этом и думали.

Ночь была ветреная, но я прикрыл глаза и довольно скоро задремал. А потом вдруг проснулся – испуганный и растерянный. Грудь мне сдавило. Лицо мое покрывало что-то холодное и мокрое. Через несколько секунд я наконец догадался, что случилось: с гор сошла лавина, и самолет оказался погребен под снегом. Я услышал глухой скрип – это снег оседал под собственным весом, накрыв меня, как могильной плитой. Я пытался пошевелиться, но тело будто было замуровано в бетон. Я не мог даже пальцем пошевелить. Снег забил мне рот и ноздри, стало нечем дышать.

«Пришла смерть, – спокойно подумал я. – Теперь я узнаю, что там, по ту сторону». Я не кричал, не пытался высвободиться. Просто ждал, и, когда я осознал свою полную беспомощность, на меня снизошел покой. Я покорно ждал смерти.

И тут вдруг чья-то рука сгребла снег с моего лица и меня втянули назад, в мир живых. Кто-то откопал меня из-под снега. Я выплюнул забивший рот снег, судорожно вздохнул.

– Кто это? – услышал я крик Карлитоса.

– Это я, Нандо, – пробормотал я.

Я услышал над собой шум, крики, плач.

– Откапывайте лица! Им нечем дышать!

– Коко! Где Коко?

– Помогите!

– Марсело кто-нибудь видел?

– Сколько их? Посчитайте всех!

Суета продолжалась несколько минут, затем все стихло.

Меня наконец откопали всего, и я выбрался из снежного кокона. Тускло мерцал огонек зажигалки в руке Панчо Дельгадо. Кто-то лежал без движения. Некоторые, пошатываясь, поднимались – как зомби из могил. Хавьер стоял на коленях и держал в руках Лилиан. Голова ее безжизненно повисла, и я понял, что она мертва. Хавьер зарыдал.

Я посмотрел на остальных. Кто-то плакал, кто-то просто безучастно смотрел в пустоту. Поначалу никто не мог произнести ни слова. Потом наконец мне все рассказали.

Рой Харли проснулся оттого, что услышал грохот в горах. Через несколько секунд лавина смела перегородку в хвосте салона, и Рой с ужасом увидел, что все, кто спал на полу, погребены под снегом. Он бросился разгребать снег и вскоре откопал Карлитоса, Фито и Роберто. Они принялись ему помогать, но всех спасти не успели. Мы потеряли многих. Марсело был мертв. Погибли Энрике Платеро, Коко Николич и Даниэль Маспонс. Карлоса Рока и Хуана Карлоса Менендеса придавила рухнувшая перегородка. Не стало Диего Шторма и Лилиан.

Смерть друзей потрясла нас. Мы позволили себе поверить, что опасность миновала, но теперь мы поняли – она подстерегает нас каждую минуту. Даниэль и Лилиана лежали в нескольких сантиметрах от меня. Я вспомнил маму и Сюзи, которые сами выбрали, куда сесть. Вспомнил Панчито, который поменялся со мной местами за несколько минут до катастрофы. Эта случайность пугала и злила меня: ведь если смерть действует наобум, значит, сколько человек ни решай, сколько ни планируй, защититься он никак не может.

Немного оправившись, мы перетащили погибших в конец салона, где снег был глубже всего. Живым осталась только небольшая площадка перед кабиной. Девятнадцать человек сбились в кучу там, где могли разместиться человека четыре. Мы были с головы до ног в снегу, он начал таять, и вся наша одежда промокла насквозь. Хуже того, все наши пожитки оказались погребены под снегом. У нас не было ни одеял, ни подушек, ни обуви. Здесь было так мало пространства, что нам приходилось сидеть, уткнув подбородок в колени. Пытаясь устроиться поудобнее, я почувствовал, как подкатывает паника. Мне нестерпимо хотелось кричать во весь голос. Я пытался представить, сколько снега может быть над нами. Метр? Пять метров? Неужели мы погребены заживо? Неужели «фэрчайлд» стал нашим гробом? Снег приглушал все звуки, в самолете стояла тяжелая тишина, и наши голоса подхватывало эхо – как будто мы были на дне колодца. Теперь я понимал, что значит оказаться в подводной лодке на дне океана.

Следующие несколько часов были самыми мучительными. Хавьер горько оплакивал Лилиану, да и все остальные переживали смерть тех, кто стал им близкими друзьями.

Вскоре многие начали чихать и кашлять, и я понял, что нам не хватает воздуха – снег перекрыл его доступ. Если мы не пробьемся наружу, то задохнемся. Я нащупал конец алюминиевого шеста, который торчал из-под снега. Не раздумывая я схватил его и, как копьем, стал тыкать в потолок. Я наносил удар за ударом и наконец сумел пробить фюзеляж. Я просовывал шест все дальше, и наконец проткнул толщу снега.

Все оказалось не так уж и плохо. Над нами было чуть больше метра снега. Через дыру, которую я проделал, в салон начал поступать свежий воздух. Дышать стало свободнее. И мы попытались уснуть.

Когда наконец наступил рассвет, в иллюминаторах тоже посветлело – солнце пробивалось сквозь снег. Мы не теряя времени стали выбираться из нашей алюминиевой могилы. Самолет лежал на склоне так, что боковое стекло в кабине было обращено к небу, а поскольку наш обычный выход был завален, мы решили, что выбираться надо через кабину. Обломками железа и пластмассы мы расчищали путь к кабине. Места там было только для одного, поэтому мы сменяли друг друга каждые пятнадцать минут. А остальные оттаскивали снег в хвост салона.

На это ушло несколько часов, но наконец Густаво добрался до кресла летчика и сумел дотянуться до окна. Он надавил на него, но снег лежал слишком плотно, и стекло не поддалось. Окно сумел выбить Рой Харви. Он вылез из кабины и сумел пробраться через снег наружу. Оглядевшись, он увидел, что в горах бушует метель. Самолет был полностью погребен под снегом.

– Снег очень глубокий, – сообщил он, спустившись к нам. – Можно провалиться с головой. Так что, пока буран не кончится, мы здесь как в тюрьме.

Оставалось только ждать. Чтобы поднять настроение, мы стали придумывать, как будем отсюда выбираться. И тут появилась новая идея. Две первые экспедиции закончились провалом, и многие решили, что на запад пути нет. И обратили внимание на долину, которая расстилалась к востоку от нас. Они полагали, что если Чили действительно так близко, то, когда тают снега, вода уходит через предгорья Чили в Тихий океан. Если мы обнаружим этот путь, дорога к спасению будет открыта.

Меня этот план не вдохновлял. Мы знали, что на западе Чили, так зачем идти тем путем, который заведет нас только дальше в горы? Но поскольку остальные приняли эту идею с воодушевлением, я спорить не стал.

– Я устал ждать, – заявил я. – Почему вы думаете, что завтра погода будет лучше?

Педро Альгорта вспомнил разговор с таксистом в Сантьяго.

– Он сказал, что весна в Андах наступает как часы – пятнадцатого ноября.

– Ждать осталось чуть больше двух недель, Нандо, – сказал Фито. – Ты уж потерпи.

– Ладно, потерплю, – ответил я. – Но только до пятнадцатого ноября. Тогда, если никто не согласится пойти со мной, я отправлюсь в путь один.

Эти дни выдались самыми тяжелыми. Мы были заперты внутри, и лотки для таяния снега оказались бесполезны. Жажду мы могли утолять только грязным снегом, по которому ходили и на котором спали. До тел, оставшихся снаружи, мы добраться не могли и без пищи скоро стали слабеть. Тела тех, кто погиб во время схода лавины, были совсем рядом, но мы не хотели их есть. Прежде о том, чьи тела мы едим, знали только те, кто их резал. К тому же тела были замерзшие, и их было проще воспринимать как мясо.

На третий день мы поняли, что больше не продержимся. Кто– то отыскал кусок стекла, сгреб снег с одного из тел и стал резать. Когда мне протянули кусок мяса, я содрогнулся. Раньше к нам попадало мясо, чуть подсушенное на солнце, поэтому вкус чувствовался не так остро. Но теперь передо мной был кусок сырого мяса. Я с трудом заставил себя положить его в рот и через силу проглотил. Фито многих уговаривал поесть, даже запихнул кусок в рот своему кузену Эдуардо. Но некоторых, в том числе Нуму и Кохе, убедить не удалось. Особенно меня беспокоило упрямство Нумы. Он был участником будущей экспедиции, и мне не хотелось идти в горы без него.

– Нума, – сказал я ему, – ты обязан есть. Ты должен идти с нами в горы. Тебе понадобятся силы.

Нума поморщился и покачал головой.

– Я и раньше-то с трудом это ел, – сказал он. – А теперь и вовсе не могу.

– Если хочешь увидеть своих родных, – строго сказал я, – ешь!

– Извини, Нандо, – ответил он и отвернулся. – Я просто не могу.

Я понимал, что отказывается Нума не просто из отвращения. Он уже не мог себя превозмогать, и его отказ был бунтом против того кошмара, в который превратилась наша жизнь. Кто может пережить те муки, которые выпали на нашу долю? Чем мы заслужили такие страдания? Разве может Бог быть так жесток? Эти вопросы терзали меня, но я понимал, что думать так опасно. Это вело только к бессильной злобе, за которой обычно следует апатия, а для нас апатия означала верную смерть. Я гнал от себя эти мысли и думал о своей семье. Я представлял свою сестру Грациэлу и ее новорожденного сына. Я так мечтал о племяннике. Со мной все еще были красные ботиночки, которые мама купила ему в Мендосе, и я воображал, как надеваю их малышу, как целую его в макушку и говорю: «Soy tu tío Nando» – «Я твой дядя Нандо». Я думал о бабушке Лине, о ее голубых глазах и ласковой улыбке. Я бы все отдал за то, чтобы оказаться в ее объятиях. Я даже вспоминал своего пса Джимми, добродушного боксера, который ходил за мной повсюду. И с тоской представлял, как он сидит у двери и ждет меня.

Тридцать первого октября, на третий день после схода лавины, был день рождения Карлитоса – ему исполнилось девятнадцать. Ночью, лежа рядом с ним, я пообещал, что мы отпразднуем это, когда вернемся домой.

– У меня день рождения девятого декабря, – сказал я. – мы все соберемся в доме моих родителей и отпразднуем все дни рождения, которые пропустили.

– Кстати, о днях рождения, – сказал он. – Завтра день рождения моего отца и моей сестры. Я все время думал о них, и, знаешь, я все больше верю, что снова их увижу. Господь спас меня после крушения, я пережил лавину. Он наверняка хочет, чтобы я вернулся домой, к родным.

– А я и не знаю, что теперь думать про Бога, – сказал я.

– Неужели ты не чувствуешь, что Он рядом? – сказал Карлитос. – Здесь я особенно остро ощущаю Его присутствие. Посмотри, как величественны, как прекрасны горы. Господь здесь, и, когда я ощущаю Его присутствие, я знаю, что все будет хорошо.