Текст книги "Избранные романы: Трудный путь. Волшебный час. Просто, как смерть. Чудо в Андах."

Автор книги: Кристин Ханна

Соавторы: Питер Джеймс,Ли Чайлд,Нандо Паррадо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 37 страниц)

Верхние комнаты оставляли такое же неприятное, нежилое впечатление. Три спальни, маленькая ванная комната.

Он заглянул в каждый из стоявших в доме шкафов и шкафчиков. В тех, что были наверху, лежали лишь постельное белье и полотенца. Внизу в буфете обнаружились припасы – чай, кофе, несколько консервных банок – и ничего больше. Никаких признаков присутствия Майкла Харрисона.

Надо будет выяснить, кому принадлежит этот дом и когда здесь в последний раз кто-нибудь жил. Грейс вышел из дома через заднюю дверь, прошелся вдоль стены и увидел два мусорных бака. Он поднял крышку первого – яичная скорлупа, использованные пакетики чая, пустой пакет из-под молока.

Грейс направился к фасаду дома, еще раз осмотрел его. И вдруг понял, что не так с этим домом. Там, где справа от парадной двери виднелось уродливое окно, должен был находиться встроенный гараж. Теперь Грейс видел все ясно – тон кирпичей этой стены был не таким, как у остального дома.

И внезапно Грейс вспомнил отца, который любил сам ухаживать за своей машиной – менять масло, ставить новые тормозные колодки. Он вспомнил смотровую яму в их гараже, в которой провел немало счастливых часов, помогая отцу управляться с целой чередой «фордов».

И Грейс подумал о линиях на ковре гостиной, которые только что видел, о недавно отодвигавшемся диване.

Повинуясь лишь интуиции, не более того, он снова вошел в дом и направился к гостиной. Он отодвинул диван – и увидел, что угол ковра слегка загибается кверху. Грейс опустился на колени, потянул за угол – ковер легко отстал от пола. Слишком легко. Под ковром был настелен слой плотного материала, под обычные ковры такого не кладут. Что это такое, он понял мгновенно. Звукоизоляция.

Он приподнял тяжелую ткань и увидел под ней большой лист фанеры. Грейс поднял его.

И мгновенно в ноздри ему ударила жуткая вонь.

Кошмарный коктейль из запахов пота, мочи, экскрементов. Задержав дыхание, боясь того, что ему предстоит сейчас увидеть, Грейс заглянул в двухметровую смотровую яму и различил на дне смутную фигуру человека со связанными руками и ногами, с запечатанным клейкой лентой ртом.

Поначалу Грейсу показалось, что человек мертв. Но тут глаза его приоткрылись.

Жив! Грейс ощутил, как его окатила волна неодолимой радости.

– Майкл Харрисон?

Ответом ему было приглушенное «мфффффф».

– Я детектив-суперинтендент Грейс из суссекского ДУР, – сказал он, спускаясь в колодец, забыв о вони, ему не терпелось выяснить, в каком состоянии находится молодой человек.

Опустившись близ него на колени, Грейс осторожно отлепил от губ мужчины клейкую ленту.

– Вы – Майкл Харрисон?

– Да, – прохрипел мужчина. – Воды. Пожалуйста.

Грейс мягко сжал его руку.

– Сейчас принесу. И вытащу вас отсюда. Все будет хорошо.

Он вылез из ямы, пробежал на кухню, открыл кран, одновременно вызывая по рации «скорую помощь». Потом, сжимая в ладони стакан с водой, снова спустился в яму.

Грейс поднес стакан к губам Майкла – тот выпил воду одним жадным глотком, лишь несколько капель ее остались на подбородке.

А после, когда Грейс взял у него стакан, Майкл поднял на него взгляд и спросил:

– Как Эшли?

Грейс, напряженно думая, взглянул ему в лицо, потом улыбнулся, ласково, успокоительно.

– Ей ничего не грозит, – сказал он.

– Слава богу.

Грейс снова сжал его руку:

– Хотите еще воды?

Майкл кивнул.

– Сейчас принесу.

– Слава богу, что ей ничего не грозит, – произнес слабым, дрожащим голосом Майкл. – Она была всем, о чем я думал, всем, что я… я…

Грейс вылез из ямы. Рано или поздно придется рассказать Майклу все, однако сейчас для этого было не время и не место.

Питер Джеймс

Окончив престижную английскую школу «Чартерхаус скул», Питер Джеймс решил обойтись без традиционного университетского образования и начал свою первую, кинематографическую карьеру, поступив в киношколу «Равенсбурн» в Лондоне.

Джеймс добился успеха как продюсер и сценарист. Недавно он стал исполнительным продюсером фильма «Венецианский купец», главную роль в котором сыграл Аль Пачино. Джеймс говорит, однако, что сочинение романов всегда было его любовью. Он написал три шпионских романа, которые по его словам, «провалились», и уже подумывал заняться чем-то другим. «В один прекрасный день друзья пригласили меня на спиритический сеанс. В конце сеанса медиум подошел ко мне и сказал, что видел за моей спиной человека. И подробно описал его. Это был мой покойный отец. Вскоре после этого мне пришла в голову идея романа, который я и написал за шесть недель. Отец всегда хотел, чтобы я начал писать, – и я убедил себя, что он пришел помочь мне».

Его книга «Одержимость», триллер о паранормальных явлениях, в 1987 году стала международным бестселлером. Ныне ее автора, на счету которого уже десять романов, нередко называют «британским Стивеном Кингом».

Нандо Паррадо
Чудо в Андах

13 Октября 1972 года самолет, на котором летела уругвайская команда по регби, потерпел крушение в Андах. Многие пассажиры погибли на месте. Тех, кто выжил, ожидали суровые испытания. Долгие годы Нандо Паррадо не находил в себе сил рассказать о том, что ему пришлось пережить. А теперь написал об этом книгу.

Пролог

В первые часы не было ничего – ни страха, ни тоски; пропало ощущение времени, не было ни мыслей, ни воспоминаний – только тишина, полная и беспросветная тишина. Затем появился свет – забрезжил серенький лучик, и я поднялся к нему из тьмы, как всплывает на поверхность ныряльщик. Ко мне постепенно возвращалось сознание, я хоть и с трудом, но проснулся и оказался в сумеречном мире – между явью и сном. Я слышал голоса, ощущал поблизости движение, но мысли путались, и все виделось словно в тумане. Я различал только пятна света и тени. Наконец я сообразил, что тени движутся и одна из них склонилась надо мной.

– Nando, podés oírme? Ты меня слышишь?

Я разглядел очертания человеческого лица. Увидел темные волосы и карие глаза.

– Давай, Нандо, просыпайся!

Почему так холодно? И почему так болит голова? Я пытался сказать об этом, но губы не слушались. Тогда я прикрыл глаза и опять оказался в мире теней. Но, услышав другие голоса, открыл глаза снова. Надо мной расплывалось уже несколько лиц.

– Он пришел в себя? Он тебя слышит?

– Нандо, скажи хоть что-нибудь!

– Не сдавайся, Нандо! Мы с тобой!

Я попробовал заговорить, но смог только что-то хрипло прошептать. Тут кто-то склонился надо мной и сказал мне в ухо:

– Nando, el avión se estrelló! Caimos en las montañas.

Мы разбились, сказал он. Самолет разбился. Мы оказались в горах.

– Нандо, ты меня понял?

По тому, с какой настойчивостью были произнесены эти слова, я догадался, что мне сообщили что-то крайне важное. Но смысл слов я понять не мог. Реальность казалась далекой и туманной – как во сне. Долгие часы я пребывал в полузабытьи, но наконец сознание начало проясняться, и я стал различать окружающие предметы. Поначалу, когда я пытался прийти в себя, я никак не мог сообразить, что за круглые просветы плывут над моей головой. Теперь я понял, это – иллюминаторы. Я лежал на правом боку фюзеляжа, а кресла нависали надо мной. Под потолком обнажились какие-то трубки и провода, сквозь дыры в корпусе виднелись клочья обшивки. Внизу валялись обломки железа и пластика. Был день. Я лежал на продуваемом насквозь полу, согреться было нечем, и каждую клеточку моего тела пронизывал холод.

Хуже холода была только боль – пульсирующая, нестерпимая боль в голове, будто в мой череп забрался дикий зверь и разрывал все когтями, пытаясь выбраться наружу. Я дотронулся рукой до темени. В волосах оказались спекшиеся сгустки крови, а над правым ухом три рваные раны. Я нащупал острые края раздробленной кости и почувствовал что-то мягкое. Меня замутило: это мозг, мой мозг. Сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Тут я снова увидел над собой карие глаза и наконец узнал своего друга Роберто Канессу.

– Что случилось? – спросил я. – Где мы?

Роберто наклонился осмотреть мои раны.

– Ты был без сознания три дня, – сказал он тихо. – Мы и надеяться перестали.

Смысл сказанного ускользал от меня.

– Что со мной случилось? – спросил я. – Почему так холодно?

– Нандо, ты меня понимаешь? – сказал Роберто. – Самолет упал. Мы в горах. И выбраться отсюда не можем.

Верить в это не хотелось, но поверить пришлось. Я слышал вокруг слабые стоны, крики и наконец понял, что это стонут и кричат раненые. Они лежали повсюду – а те, кто мог ходить, ухаживали за ними.

– Ты понимаешь меня, Нандо? – снова спросил Роберто. – Ты помнишь, что мы летели в Чили?

Я закрыл глаза и кивнул. Я наконец выбрался из сумрака, и теперь ничто не скрывало от меня горькую правду.

1. До катастрофы

Была пятница, тринадцатое. Тринадцатое октября. Мы еще шутили, что в такой день не стоит лететь через Анды. Но то была шутка, и не более. Мы летели чартерным рейсом из Монтевидео в Сантьяго на «фэрчайлде»: «Старые христиане», наша команда по регби, направлялась на дружеский матч с одной из лучших чилийских команд. На борту были болельщики, друзья, родственники, в том числе моя мать Евгения и моя младшая сестра Сюзи. Они сидели через проход от меня, на ряд впереди. Полет должен был занять три с половиной часа, но из-за плохой погоды самолет приземлился в Мендосе, старинном городе к востоку от предгорий Анд.

Мы рассчитывали, что через пару часов полетим дальше. Но метеосводки ничего хорошего не сулили, и скоро нам стало понятно, что придется здесь заночевать. Мы решили не терять времени даром. Я с друзьями отправился смотреть мотогонки, а моя мать и Сюзи занялись исследованием местных сувенирных лавок. Они накупили подарков всем родственникам, друзьям и знакомым.

На следующее утро вылететь опять не получилось, и мы снова отправились гулять по Мендосе.

К часу дня мы были в аэропорту, но командир экипажа Хулио Феррадас и второй пилот Данте Лагурара еще не решили, летим мы или нет. Феррадас побеседовал с пилотом грузового самолета, только что прибывшего из Сантьяго, и был уверен, что наш «фэрчайлд» легко доберется до места. Но днем в Аргентине с предгорий поднимается теплый воздух, и, когда он встречается с холодным воздухом над заснеженными вершинами, обстановка в горах становится крайне переменчивой и нестабильной.

С другой стороны, оставаться в Мендосе мы не могли. Наш самолет принадлежал военно-воздушным силам Уругвая, а по аргентинским законам иностранным военным самолетам запрещено задерживаться в стране дольше чем на сутки. Феррадас и Лагурара должны были срочно принять решение: либо рискнуть и лететь в Сантьяго днем, либо возвращаться в Монтевидео.

Наше нетерпение росло. Мы были молоды, отчаянны и уверены в себе, и нас злило, что поездка срывается – как мы думали, из-за робости летчиков. В аэропорту мы встретили их криками и свистом. Теперь уже не узнать, насколько мы повлияли на их решение, но в конце концов Феррадас объявил, что мы вылетаем в Сантьяго. Это известие мы встретили бурной радостью.

«Фэрчайлд» вылетел из аэропорта Мендосы в 14:18 по местному времени. Справа от самолета, на западе, виднелись очертания аргентинских Анд. Я смотрел в иллюминатор на горы, протянувшиеся под нами, на их величественно-торжественные вершины, поражавшие своей мощью. Они простирались на север, юг и запад – насколько хватало глаз. Неудивительно, что в древности эти горы считались обителью богов.

Анды – вторая по высоте горная цепь планеты, выше их – только Гималаи. Между Мендосой и Сантьяго Анды достигают максимальной высоты, здесь находится Аконкагуа, гора высотой 7036 метров – всего на 1800 метров меньше, чем Эверест.

Лететь напрямик здесь было нельзя. Наши летчики проложили маршрут, уводивший нас километров на сто пятьдесят к югу от Мендосы – к Планчонскому ущелью, узкому коридору между горами, где мог пролететь самолет. Полет должен был продлиться полтора часа, и в Сантьяго мы предполагали успеть до сумерек.

Поначалу небо было безоблачным, и мы меньше чем за час долетели до Планчонского ущелья. Я сидел у окна по левому борту и видел, как равнинный ландшафт сменился сначала предгорьями, а потом горами. Остроконечные вершины напоминали черные окаменевшие паруса. По крутым склонам змеились узкие ледниковые долины, рассекая склоны на глубокие заснеженные коридоры – бесконечный лабиринт из льда, снега и камня.

Тут кто-то положил мне руку на плечо.

– Нандо, давай поменяемся местами. Хочу на горы посмотреть.

Это был мой друг Панчито, сидевший рядом. Я кивнул и встал. Тут кто-то крикнул:

– Нандо, лови!

Я мгновенно обернулся и успел поймать мяч, который кинули с задних рядов. Я отправил мяч дальше, а сам сел. Кругом все смеялись и болтали, расхаживали по салону, пересаживались с одного места на другое. В хвосте играли в карты с членами экипажа, в том числе и со стюардом, но, когда по салону стал летать мяч, стюард попытался навести порядок.

– Уберите мяч! – крикнул он.

Но мы были молоды, обожали регби и никак не желали угомониться. Наша команда «Старые христиане» считалась одной из лучших в Уругвае, и к турнирным матчам мы относились со всей серьезностью. Но в Чили мы ехали на товарищеский матч, считай, на каникулы, и в самолете настроение у всех было праздничное и беззаботное.

Многие из нас были знакомы больше десяти лет – с тех пор, как еще школьниками играли в «Стелла марис», частной католической школе для мальчиков. Школа находилась в ведении «Ирландских братьев-христиан». Братья-христиане считали, что главное в воспитании – не развивать интеллект, а учить вырабатывать характер, поэтому особое внимание уделялось дисциплине, смирению, уважению к окружающим. Чтобы развивать эти качества за пределами классных комнат, «Братья» не поощряли страсти к футболу, столь горячо любимому во всей Латинской Америке, поскольку считали, что эта игра воспитывает эгоизм и самовлюбленность, и хотели привить нам любовь к более суровой игре – регби. Поначалу игра казалась нам чужой, слишком жесткой, ей не хватало легкости и изящества футбола. Но «Христианские братья» были твердо уверены, что регби развивает те качества, которые необходимы истинному христианину: самоотверженность, терпение, самодисциплину и преданность.

Тренировки на поле за школой были долгими и суровыми: регби не просто игра, где требуются сила и напор, в регби важны стратегия, умение быстро принимать решения, ловкость и, самое главное, безграничное доверие. «Братья» объясняли нам, что, как только кто-то из игроков падает, он тут же становится «травой» – противники имеют полное право топтать его, как будто это просто кусок поля.

– Вы должны защищать товарища, – учили они, – если надо, жертвовать собой, чтобы укрыть его. Он должен знать, что может на вас положиться.

Для «Христианских братьев» регби было не просто спортом, это была модель порядочного поведения. Никакая другая игра не учила тому, что ради достижения общей цели приходится и бороться, и страдать, и жертвовать собой.

По-моему, суть регби проявляется тогда, когда на поле начинается обговоренная правилами свалка – «схватка». Мое место было во второй линии – я был «замком» и должен был стоять за присевшими игроками первой линии, просунув голову между ними и положив руки им на спины. Когда вбрасывали мяч, я должен был изо всех сил помогать протолкнуть схватку вперед. В какой-то момент напряжение становится почти запредельным: ноги у тебя вытянуты, тело практически распластано параллельно земле, и ты словно упираешься в каменную стену. Но ты упираешься в землю и не сдаешься. Порой это длится бесконечно долго, но если каждый стоит на своем месте и все делают общее дело, противник поддается, и вся эта куча– мала начинает продвигаться вперед. Удивительно то, что ты не понимаешь, до какой степени важны твои усилия, а до какой – усилия твоих товарищей. В каком-то смысле ты перестаешь существовать как отдельная личность: на краткий миг ты становишься частью чего-то огромного и очень мощного. Твои сила и воля растворяются в коллективной воле, и если все действуют в унисон, то команда толкает схватку с места и продвигается вперед.

Восемь лет мы играли в команде «Братьев» и гордо носили на своей форме зеленый трилистник. Игра стала частью нашей жизни, и, когда мы окончили школу, нам трудно было представить, что дальше мы будем существовать без регби. Нашим спасением оказался клуб «Старых христиан» – частная команда по регби, основанная в 1965 году выпускниками «Стелла марис», для того чтобы у выпускников школы была возможность и дальше играть в любимую игру.

К концу шестидесятых регби стало популярной игрой, появилось много хороших команд, и нам было с кем потягаться. В 1965 году мы вошли в Национальную лигу по регби и вскоре зарекомендовали себя как одна из лучших команд страны, а в 1968 и 1970 годах стали чемпионами. Воодушевленные успехом, мы договорились о нескольких матчах с аргентинцами, и оказалось, что мы играем наравне с лучшими аргентинскими командами. В 1971 году мы отправились в Чили, где выиграли несколько трудных матчей. Поездка оказалась столь успешной, что было решено повторить ее и в 1972 году.

Я ждал этой поездки с нетерпением и теперь был рад, что столько моих друзей летит со мной в Чили. Здесь был Коко Николич, второй «замок», один из самых высоких и сильных игроков нашей команды. Энрике Платеро, человек серьезный и уравновешенный, был «столбом» – то есть помогал держать линию в схватке. Высокий и проворный Рой Харли выполнял роль фланкера. Роберто Канесса, один из самых сильных и жестких игроков команды, был левым форвардом. Артуро Ногуэйра был полузащитником, мастером длинного паса, и лучше всех владел мячом. Антонио Визинтин, широкоплечий здоровяк с бычьей шеей, был форвардом первой линии. Густаво Зербино – я всегда восхищался его хладнокровием и целеустремленностью – был игроком разносторонним и мог играть на многих позициях. А Марсело Перес дель Кастильо, второй фланкер, стремительный и отважный, отлично владел мячом и был мастером ставить противникам подножки. Это была его идея – еще раз поехать в Чили, и он нашел самолет, нанял летчиков и договорился о матчах.

Были и другие: Алексис Уне, Гастон Костемаль, Даниэль Шоу – все отличные игроки и мои друзья. Но самым близким своим другом я считал Гвидо Магри. Мы с ним познакомились в первый же день, когда я оказался в «Стелла марис» – мне тогда было восемь лет, а ему девять, – и с тех пор были неразлучны. Когда мне исполнилось пятнадцать, мы оба обзавелись мопедами, с которых по дурацкой подростковой моде поснимали глушители, поворотники и крылья. Мы гоняли в самое модное в нашем районе кафе, где глазели на девчонок и изо всех сил старались произвести на них впечатление. Гвидо был преданным другом и человеком веселым, с исключительным чувством юмора. А еще он был отличным полузащитником, быстрым и хитроумным. Мы оба играли в «Стелла марис», а после школы вошли в состав «Старых христиан».

Второго моего близкого друга звали Панчито Абал. Мы дружили всего пару лет, с тех пор как Панчито пришел в команду «Старых христиан», но уже стали как родные братья. Панчито был нашим нападающим – он идеально подходил для этой роли. Длинноногий, широкоплечий, стремительный, как пантера, Панчито играл с такой природной грацией, что казалось, будто игра ему дается очень легко. У Панчито была еще одна страсть – красивые девушки. Против его обаяния никто не мог устоять, он был блондином с внешностью кинозвезды и шармом, о котором я мог только мечтать.

Я, как и Панчито, обожал регби, но игра никогда не давалась мне без труда. В детстве я упал с балкона и сломал обе ноги и с тех пор немного хромал, поэтому в регби я не мог играть на тех позициях, где требовались быстрота и проворство. Меня сделали форвардом второй линии. Обычно форвардами назначают самых крупных и сильных игроков, я был хоть и высоким, но для своего роста достаточно худым. И когда на меня наваливались могучие соперники, я противостоял им только благодаря своему упорству и силе воли.

Как и Панчито, я сходил с ума по красивым девчонкам, но понимал, что до него мне далеко. Я был застенчив, долговяз, носил очки с толстыми линзами, и внешность у меня была самая обыкновенная, так что я понимал – девушки ничего особенного во мне не находят. Не то чтобы на меня вообще не обращали внимания – мне было кого пригласить на свидание, но девушки в очередь не выстраивались. Мне нужно было очень стараться, чтобы завоевать их расположение.

Панчито был проницательным и сильным, верным другом. Он оберегал и опекал мою сестренку Сюзи, с огромным уважением относился к моим родителям. Я понимал, что он больше всего на свете мечтает о счастливой семейной жизни, и знал, что из него получится прекрасный муж и отец.

Но мы были еще очень молоды и не торопились брать на себя серьезную ответственность. Мы с Панчито жили сегодняшним днем и не спешили взрослеть. Для меня жизнью было то, что происходило здесь и сейчас. У меня не было ни четких принципов, ни определенных целей. В те дни, спроси меня кто-нибудь, в чем смысл жизни, я бы рассмеялся и ответил: «В том, чтобы веселиться». Мне и в голову не приходило, что я могу позволить себе жить беспечно благодаря самоотверженности моего отца, который с детства относился к жизни серьезно, все тщательно планировал и обеспечил мне жизнь спокойную и надежную.

Мой отец, Селер Паррадо, родился в Эстасьон-Гонсалесе, захудалом городишке в сельскохозяйственном районе, там, где находятся скотоводческие фермы, эстансии, – оттуда и поступает знаменитая уругвайская говядина. Его отец, мой дед, был торговцем, разъезжал на тележке от одной эстансии к другой, продавал седла, уздечки и сбрую фермерам и гаучо, батракам, которые пасли скот. С восьми лет мой отец стал помогать ему и с ранних лет узнал, что такое тяжкий труд, и понял, что даром ничего не дается.

Когда отцу исполнилось одиннадцать, семья переехала в Монтевидео, и мой дед открыл магазин, где торговал все тем же товаром. Селер стал автомехаником – он всегда питал страсть к машинам и моторам, но, когда ему было лет двадцать пять, дед решил отойти от дел и магазин перешел в ведение отца.

Настали новые времена. Автобусы и машины стали куда популярнее лошадей и мулов, а потому спрос на седла и уздечки резко упал. Дело оказалось на грани краха.

Селер рискнул: половину лавки он выделил под скобяные товары – гвозди, болты, шурупы, проволоку. И попал в точку. Через несколько месяцев он перестал торговать упряжью, а лавка стала скобяной. Однако он жил почти в нищете, спал в комнатенке над лавочкой, но продажи росли, и он понимал, что сделал правильный выбор.

В 1945 году его будущее приобрело окончательные очертания: Селер женился. Евгения была такой же упорной, как и он, и с самого начала они стали не просто супругами: они были единомышленниками, стремящимися к счастливому будущему. У Евгении тоже была трудная юность. В 1939 году, когда ей исполнилось шестнадцать, ее семья эмигрировала из Украины, спасаясь от надвигающегося ужаса Второй мировой войны. Ее родители были пчеловодами, они завели пасеку в Уругвае, торговали медом и кое-как сводили концы с концами. Возможностей перед Евгенией не открывалось никаких, и в двадцать лет она, как и мой отец, перебралась в Монтевидео.

Она работала секретаршей в крупной медицинской лаборатории, а после того, как вышла за отца, помогала ему в свободное время. С деньгами было так туго, что им даже мебель купить было не на что – так и жили в пустой комнате. Но магазин стал приносить доход. К тому времени, как родилась моя старшая сестра Грациэла (а это было в 1947 году), моя мать уже ушла из лаборатории и работала только в магазине. Я появился в 1949 году, еще через три года – Сюзи. К тому времени Евгения возглавила семейный бизнес, и благодаря ее трудолюбию и смекалке мы жили весьма благополучно.

Когда мне было двенадцать лет, мать однажды сказала, что нашла отличный дом в Каррасо – одном из лучших районов Монтевидео. Никогда не забуду, как сияли ее глаза, когда она описывала современный двухэтажный дом рядом с пляжем. Там были огромные окна, большие светлые комнаты и веранда с видом на море. До сих пор помню, как она с восторгом воскликнула: «Мы будем сидеть и любоваться заходом солнца!» В ее голубых глазах стояли слезы. Она наконец нашла дом, где собиралась прожить до конца жизни.

Для жителей Монтевидео дом в Каррасо – знак престижа. Мы оказались в районе, где жили «сливки» уругвайского общества – промышленники, ученые, художники и политики. Но моя мать была уверена в себе, и ее нисколько не смущало подобное соседство. Она не собиралась забывать, кто она и откуда.

Первым делом, переехав в Каррасо, она помогла своей матери Лине, которая жила с нами, разбить на лужайке за домом огород. (Лина еще разводила уток и кур – то-то, наверное, удивились наши соседи, когда узнали, что эта голубоглазая седенькая старушка устроила в столь роскошном районе настоящую ферму.) И вскоре огород стал приносить урожай: фасоль, горох, зелень, перец, кукуруза, помидоры – чего там только не было! Мать с Линой часами возились на кухне – делали заготовки, чтобы мы могли есть собственные овощи круглый год. Мать терпеть не могла, когда что-то выбрасывали, и всегда работала до седьмого пота. Но главным в ее жизни были дом и семья. Она всегда провожала нас в школу, днем ждала с обедом, никогда не пропускала моих матчей и выступлений сестры. Она была женщиной спокойной, но энергичной, жизнерадостной и мудрой и пользовалась уважением всех, кто ее знал.

Когда я учился в старших классах, у родителей было уже три крупных магазина. Кроме того, отец закупал скобяные изделия по всему миру и занимался оптовой торговлей во всей Южной Америке. Деревенский мальчишка из Эстасьон-Гонсалеса проделал огромный путь, и ему было чем гордиться, но я никогда не сомневался, что все это было ради нас – он хотел обеспечить и защитить нас.

Когда я был маленьким, он брал меня с собой в магазин, водил по залу, показывал и рассказывал: вот это дюбель, Нандо. Его забивают, чтобы шуруп крепче держался в стене. Это – гайка, которой крепится болт. Это анкерный болт, а это барашковая гайка. Здесь у нас шайбы – стопорные, разрезные, плоские, всех размеров. Это гвозди обычные, а это – кровельные, паркетные, отделочные…

Отец разговаривал со мной серьезно, как со взрослым, и я был горд тем, что он доверяет мне секреты своего ремесла. В глубине души я понимал: он учит меня не только своей работе, но и своему взгляду на жизнь. Видишь, Нандо, для каждой работы нужен свой инструмент. Не витай в облаках. Обращай внимание на мелочи. Из мечты жизнь не построишь. Нужны трудолюбие, сосредоточенность, упорство. Жизнь не будет подстраиваться под твои желания, у нее свои правила. И твоя задача – понять эти правила. Если ты их усвоишь и не будешь лениться, все будет хорошо.

Мне ужасно хотелось стать таким, как отец, но когда я учился в старших классах, то понял – мы с ним совершенно разные люди. У меня не было его смекалки и трезвого ума. Отец считал, что жизнь человека зависит от его трудолюбия и силы воли. Я же полагал, что в жизни все открывается постепенно, что всему свое время. Я вовсе не был лентяем, я просто любил помечтать. И не мог себе представить, что всю жизнь буду торговать гвоздями. Я хотел путешествовать. Я жаждал приключений, впечатлений, свободы. И больше всего на свете мне хотелось стать автогонщиком – таким, как мой кумир Джеки Стюарт, трехкратный чемпион мира.

Но эти мечты казались невыполнимыми, и, когда настало время выбирать, где учиться дальше, я решил поступать на сельскохозяйственный факультет, куда шли все мои друзья. Отец, услышав про это, только улыбнулся. «Нандо, – сказал он, – твои друзья из семей фермеров. А у нас магазин скобяных товаров». И он довольно легко уговорил меня изменить решение. Я подумал и поступил в школу бизнеса, особо не задумываясь о том, к чему это приведет. Я не знал, окончу я ее или нет. Буду ли заниматься торговлей или нет. Когда настанет время, жизнь сама подскажет правильный выбор. И лето я провел как всегда: играл в регби, вместе с Панчито ухлестывал за девушками, ходил на вечеринки, загорал на пляже – то есть жил сегодняшним днем и был рад тому, что кто-то указывает мне путь.

Мы летели над Андами, и я думал об отце. Это он отвез нас в аэропорт Монтевидео.

– Ну, вы уж там отдохните, – сказал он на прощание. – В понедельник я вас встречу.

Он поцеловал мать и сестру, обнял меня и отправился назад – на работу. Мы ехали развлекаться в Чили, а он собирался, как всегда, трудиться от зари до зари. Он отлично все спланировал, и семье Паррадо не грозили никакие несчастия. Он верил в это так твердо, что и мы никогда не сомневались: с нами все будет хорошо.

– Будьте добры, пристегните ремни, – сказал стюард. – Мы приближаемся к зоне турбулентности.

Панчито по-прежнему сидел у иллюминатора, но за бортом был такой туман, что ничего было не разглядеть. Самолет мотало из стороны в сторону, а потом четыре раза здорово тряхануло. Я посмотрел на мать и сестру и ободряюще улыбнулся. У мамы вид был взволнованный. Она отложила книгу, которую читала, и взяла сестру за руку. Я хотел сказать, чтобы она не волновалась, но не успел, потому что самолет начал стремительно терять высоту. Летчики пытались стабилизировать ситуацию, а Панчито вдруг толкнул меня в бок:

– Нандо, а разве мы должны лететь так низко над горами?

Я выглянул в иллюминатор. Сквозь просветы в облаках я видел горы и ослепительно белый снег. Крыло самолета было всего метрах в десяти от горного склона. Несколько мгновений я смотрел вниз, не веря собственным глазам, потом завизжали моторы – пилоты пытались набрать высоту. Фюзеляж так сильно вибрировал, что мне казалось, он вот-вот разлетится на куски. Мама и сестра обернулись ко мне. Наши взгляды встретились, и тут самолет затрясло. Послышался лязг металла. И вдруг я увидел над собой небо. Лицо обдало ледяным холодом, но сообразить, что происходит, я не успел – все случилось в одно мгновение.

Какая-то невероятная сила сорвала меня с места и швырнула во тьму и тишину.