332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Конн Иггульден » Чингисхан. Пенталогия (ЛП) » Текст книги (страница 123)
Чингисхан. Пенталогия (ЛП)
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:56

Текст книги "Чингисхан. Пенталогия (ЛП)"


Автор книги: Конн Иггульден






сообщить о нарушении

Текущая страница: 123 (всего у книги 133 страниц)

– Я без оружия специально, чтобы сказать: капитулировать не могу, – начал Лю Цзинсян. – Приказ императора касается каждого города. Если сдамся, Шаоян сожгут в назидание другим.

– Ты встречался с императором? – спросил Хубилай.

– В Шаоян он не приезжал, – ответил префект.

– Как же он отдает приказы?

Лю Цзинсян нахмурился, гадая, как объяснить, что такое верность, вожаку тех, кто, по слухам, чуть разумнее диких зверей. Обнадеживало, что Хубилай говорил с ним на беглом мандаринском, диалекте цзиньской знати.

– Когда вступал в должность префекта, я принес клятву, – ответил он. – Я выполняю четкие приказы и попросту не могу сделать, как вы хотите.

Сунец потел, и Хубилай отлично понимал его положение. Если капитулирует, город уничтожит разгневанный хозяин; окажет сопротивление – то же самое сделают враги. Интересно, Лю Цзинсян нашел выход – или попросту выехал навстречу врагам в надежде, что ему перережут горло?

– Стань я императором, ты поклялся бы мне в верности? – спросил Хубилай.

Лю Цзинсян застыл, крепко задумавшись.

– Не исключено. Но, господин мой… вы не император.

Голос префекта звенел от волнения: Лю Цзинсян понимал, что его жизнь висит на волоске. Хубилай с трудом сдержал улыбку. Префект держался бы иначе, если бы знал, что в этот самый момент к городу приближается сунская армия. Попасть в западню в Шаояне царевичу не хотелось. Он глянул на солнце и подумал, что нужно поторапливаться.

– Лю Цзинсян, ты не оставляешь мне выбора, – объявил он. Префект чуть побледнел, решив, что ему вынесли смертный приговор. Не дав ему ответить, Хубилай продолжил: – Здесь я задерживаться не собирался. Меня ждут другие битвы. От тебя я хотел лишь провизии и снаряжения для моих воинов. Что же, раз не желаешь капитулировать, отдам другой приказ.

Хубилай повернулся в седле и поднял руку. Монголы снова обнажили мечи и подняли луки.

– Погодите! – крикнул Лю Цзинсян звенящим от напряжения голосом. – Я могу… – Он замялся, что-то для себя решая. – Нет, не могу отвести вас к казармам, которые в миле отсюда по этой самой дороге.

Хубилай медленно повернулся к нему и поднял брови в безмолвном вопросе.

– Шаоян я не сдаю, – заявил Лю Цзинсян; пот катился с него градом. – Я прикажу своим людям забаррикадироваться в домах и стану молиться, чтобы кровь не пролилась, чтобы вы взяли, что нужно, и ушли.

– Мудрое решение, префект, – с улыбкой проговорил Хубилай. – Езжай со своими людьми домой мимо казарм; если нападут, будьте готовы отбиваться. Только, думаю, сегодня этого с вами не случится.

Лю Цзинсян развернул и повел коня прочь. Руки у него заметно дрожали. Свита последовала его примеру на глазах у монголов, постоянно ожидая стрел в спину. Хубилай ухмыльнулся, но тотчас поехал за ними, увлекая тумены к городским казармам. На широкой площади монгольские воины немного успокоились. Обрамляли ее двухэтажные здания, в которых могли укрыться тысячи солдат.

Тут Лю Цзинсян остановился, и Хубилай понял, что префект до сих пор ждет казни.

– Наступит день, когда я снова предложу тебе сдать город, – пообещал Хубилай. – И ты мне не откажешь. Езжай домой, сегодня никто не погибнет.

Лю Цзинсян ускакал вместе со своими людьми, многие из которых то и дело оглядывались. Свита уменьшалась, уменьшалась – и, наконец, растаяла вдали. Больше никто не показывался, и Хубилай понял: горожане и впрямь заперлись в домах, вместо того чтобы дать отпор захватчикам.

Монголы распахнули двери казарм, за которыми скрывались огромные конюшни, арсеналы, дормитории и кухни. Один из воинов сунул пальцы в рот и резко свистнул, чтобы привлечь внимание Хубилая. Тот повел коня через плац и с другой стороны увидел колонну Урянхатая. Царевич повернулся к дозорным, которые всегда держались неподалеку от него.

– Один из вас пусть скачет к орлоку и передаст, что я его жду. Другой пусть разыщет Баяра, куда бы тот ни подевался.

Дозорные ускакали. Их кони отбивали копытами звучный ритм, эхом разносившийся по казармам. Хубилай спешился, вошел в длинный коридор и… расплылся в улыбке. На стеллажах стояли тысячи пик, чуть дальше, на деревянных подставках лицом друг к другу, – щиты. Вон луки, стреляющие куда лучше монгольских.

[26]

Склады располагались анфиладами. Когда Урянхатай добрался до внешнего уровня, Хубилай стоял в зале лучников, пропахшем клеем, деревом и перьями. Десятки верстаков показывали, где ежедневно трудились рабочие. Результатами их труда набили колчаны, которые сложили с разных сторон. Хубилай вытащил стрелу и осмотрел, большим пальцем теребя перья. Сунские полки снабжали лучшие мастера.

Царевич быстро снял свой лук и натянул тетиву. Он услышал, как в арсенал кто-то вошел, обернулся и увидел Урянхатая. В кои веки орлок казался довольным. Хубилай кивнул ему, снова натянул тетиву и выстрелил в дальнюю стену. Стрела пробила дерево и исчезла. На пол упали яркие перья. Впервые за несколько дней Хубилай почувствовал, как отступает усталость.

– Урянхатай, вели своим людям собрать луки, да побыстрее. Дозорные пусть разыщут место для привала и ночлега, причем за пределами города. Уже завтра придется уходить отсюда.

Он оглядел арсенал и улыбнулся. Кто-то подсчитает точнее, но ему кажется, что им достался миллион стрел в новых колчанах, а то и больше.

– Орлок, у нас снова есть зубы. Теперь грех не кусаться.

*

Сюань, Сын Неба, никогда не видел сунцев на войне. Численность их впечатляла, а вот скорость передвижения показалась недопустимо низкой. В столицу на сбор сунских вельмож его везли целый месяц. Вельмож собралось больше ста; рассадили их ярусами, в зависимости от статуса: самых влиятельных – у платформы, где велись дебаты, менее важных – на балконы, чтобы слушали. Когда вошел Сюань в сопровождении сунских чиновников, воцарилась тишина.

Первым впечатлением было буйство красок, внимательные глаза, стоящие колом наряды зеленого, красного и оранжевого цветов. У каждого гостя свой стиль – кто-то явился в простой рубахе с жемчугом, кто-то потел в наряде с длинным рукавом и в головном уборе с павлиньими перьями, а то и с невероятно массивными драгоценностями. Мало кто из молодых был похож на воинов – всё больше на пестрых птиц, едва способных порхать от обилия шелка и украшений.

Появление Сюаня всполошило слуг, не получивших конкретных указаний. Происхождением наследник был выше всех присутствующих, но при этом он лишь формальный правитель другого народа и командующий крохотной армии стареющих воинов. Решение приняли, как всегда, компромиссное – усадили Сюаня на нижнем ярусе, но в глубине зала.

Первый месяц подробнейших обсуждений наследник лишь смотрел и слушал, пытаясь разобраться в сунской политике и ее игроках. Кого-то он знал еще раньше, когда просто гостил у сунцев; знал и то, что присутствующие здесь способны отправить на поле боя миллион человек, если сочтут нужным или по приказу императора. Двоюродного брата Сюань еще не видел – престарелый император редко покидал дворец, и военными делами занимались непосредственно вельможи. Однако император настоял, чтобы Сюань посетил совет как один из немногих, кто пережил встречу с монгольскими ордами. Цзиньца терпели, но явно не привечали. Гордые сунские дворяне с трудом сдерживали презрение. Они мирились с его присутствием, но в число докладчиков не внесли. Многие этому втайне радовались, решив, что высокое собрание подавит Сюаня.

Совет собирался дважды в месяц, но столько участников, сколько в самый первый раз, Сюань больше не видел. Благодаря регулярным – в пример половине вельмож – посещениям совета он узнал, что огромная армия монголов снова вторглась на территорию империи, теперь под предводительством Мункэ-хана. Угроза казалась такой серьезной, что даже затмила мелкие проблемы двора, и двое вельмож-соседей все утро разговаривали без обычной плохо скрытой злобы. Дальше, впрочем, дело не пошло, и после полудня один бросился вон из зала, сопровождаемый вереницей слуг, а второй остался кипеть от возмущения за оскорбление себя и своей семьи.

Вопреки хаотичной смене командующих, на фронте велись настоящие бои. Сюань услышал, что тумены Хубилая разбили одиннадцать армий, общей численностью в три четверти миллиона человек. Сунцам оставалось лишь направлять против монголов один полк за другим. Хубилая решили вымотать: пусть постоянно движется и отбивается. При Сюане четверо придворных – участников совета попрощались и ушли воевать. Назад они не вернулись, зато прилетели недобрые вести, и их имена занесли в список героически погибших.

В начале третьего месяца Сюань вошел в зал куда увереннее. Половина мест пустовала, но совет еще собирался. Наследник пробрался к писцу, который протоколировал дебаты, и замер перед ним, вынудив поднять голову.

– Сегодня буду говорить я, – заявил он.

В глазах писца мелькнуло удивление, но он кивнул и, макнув кисть в чернила, добавил полное имя Сюаня к списку. Писал он долго, но благодаря опыту безошибочно.

Вельможи заметили инициативу цзиньца. Одни просто глазели на него, когда он возвращался на свое место, другие направили посыльных к своим союзникам. Пока Сюань дожидался начала собрания, вельмож собиралось все больше. Они съезжались из своих столичных домов, и вскоре свободных мест осталось не больше, чем на первом для Сюаня собрании.

Интересно, знает ли хоть один из вельмож, что накануне вечером наследника вызывали в императорский дворец прямо из казарм, где он остановился со своими воинами? Встреча получилась короткой, но Сюань с удовольствием выяснил, что пожилой император, его двоюродный брат, осведомлен и о войне, и о неудачах сунских войск. Раздосадованный этим не меньше, чем Сюань, он отдал единственный приказ – вернуть самодовольных вельмож к действительности. Остаток вечера наследник провел с сунскими писцами – в кои веки ему открыли все нужные ему записи. Он даже спать не лег: хотел прочесть побольше. А сейчас сидел в зале заседаний, чувствуя, как в голове теснятся факты и военные хитрости.

Сюань дождался окончания торжественного открытия, которое растянулось на целую вечность. Перед ним выступали еще двое – он их вежливо слушал, – потом состоялись формальные голосования. Один из ораторов понимал, что вельмож интересует выступление Сюаня, и говорил кратко; зато этого не понимал другой и битый час вещал о запасах руды в восточных регионах.

Когда ораторы сели на свои места, а председатель императорского совета назвал его имя, Сюань поднялся. Вельможи вытянули шеи, чтобы его увидеть, и наследник, поддавшись порыву, вышел в центр зала и встал лицом к полукруглым ярусам, поднимающимся к балконам. Никто не шептался, не шаркал ногами. Сюань полностью завладел вниманием собравшихся.

– По данным императора, в Ханчжоу более двух миллионов вооруженных солдат – точнее, было до недавних поражений. У достопочтимых участников совета в общей сложности одиннадцать тысяч пушек. Тем не менее сотня тысяч монголов выставила нас малыми детьми.

По залу прокатился ропот негодования, но вельможи понимали, что факты упомянуты сознательно. Такими фактами мог владеть лишь император, и это закрыло рты тем, кто иначе заставил бы Сюаня замолчать. Тот продолжал, игнорируя ропот:

– Думаю, со временем численный перевес принес бы нам успех, вопреки отсутствию единого командования. Мы наделали массу ошибок – например, предположили, что в итоге Хубилаю придется увести войско восвояси для пополнения запасов. Господа, им это не нужно. Монголы не на поле боя, а на новом месте. На очередном новом месте. Тактика выжидания, которую много раз предлагали в этом зале, не пройдет. Если монголов не уничтожить, они придут в Ханчжоу – через год, через два или через десять. Северную империю Цзинь они покоряли дольше, а она куда больше империи Сун. Но покорили.

Сюаня перебивали – ему даже потребовалась пауза, – но многие вельможи хотели его выслушать, и без поддержки оживленные споры стихли.

– В любом случае первая армия пала бы пред сунскими полками. Но монгольский хан привел сюда новое войско, куда больше прежнего. По донесениям, его численность свыше миллиона человек, и это без лагерей. Пушек у них нет, так что стратегия их ясна.

Воцарилась полная тишина, все вельможи обратились в слух. Сюань намеренно понизил голос, чтобы его никто не перебивал.

– Монгольский хан обходит сунские города стороной, быстро покрывая огромные расстояния. Я не поверил бы, если бы не видел донесения дозорных, но тумены ежедневно преодолевают невероятный путь. Они скачут на юг – очевидно, к Хубилаю – и истребляют на своем пути все армии. Стратегия отчаянно смелая, в ней полное презрение к сунским войскам. Мункэ-хан истребит наших воинов, а потом спокойно возьмет города – либо осадой, либо с помощью захваченных пушек. Если его не остановить, менее чем через год он подберется к воротам Ханчжоу.

Вельможи чуть ли не хором разразились криками негодования. Их силу и отвагу поставили под сомнение, и кто? Побитый врагом император. Невыносимо, просто невыносимо! В то же время рассудительные и здравомыслящие вспомнили, что к Сюаню прислушивается император, его двоюродный брат. Возмущенных становилось все меньше; вскоре последние крикуны сели на свои места, и Сюань продолжил, словно его и не перебивали:

– Хватит несогласованных выступлений поодиночке. Они не остановили угрозу, которая за последнее время усилилась. Необходимо не что иное, как полная мобилизация сунских войск.

Двое вельмож молча поднялись и знаком показали председателю, что желают выступить.

– Настала пора нанести удар, – продолжал Сюань. – Монгольский хан привел войско. Если остановить его, появится шанс завоевать монгольские и цзиньские земли.

Поднялись еще четверо желающих выступить.

– Тогда, господа, начнется новая фаза войны, не оборонительная. Если собрать ваши войска под единым командованием, появится шанс снова объединить цзиньскую и сунскую империи.

Сюань остановился. Поднялись уже двенадцать сунцев, глядя то на него, то на председателя, обязанностью которого считалось следить за порядком дебатов. По правилам, пока Сюань не сядет, прерывать его запрещалось, хотя это правило частенько нарушали. Сейчас формальность соблюдали, ибо чувствовали: дебаты предстоят важные. Сюань нахмурился, понимая, что следующие ораторы вряд ли его поддержат.

– Поодиночке воевать больше нельзя. Назначьте главнокомандующего. Отправьте полмиллиона воинов против Хубилая и столько же против монгольского хана. Окружите их армии и раздавите. В таком случае вы не увидите Ханчжоу в огне. Я видел, как горит Яньцзин, господа. Зрелище незабываемое.

Под безмолвным давлением множества глаз Сюань сел, гадая, достучался ли хоть до кого-нибудь из присутствующих.

Зазвучал голос председателя:

– Слово предоставляется господину Сун Вину.

Услышав имя, Сюань подавил насмешливую гримасу и стал ждать. О запрете перебивать оратора он не забыл.

– Господа, у меня два вопроса к досточтимому оратору, – начал Сун Вин. – Это вам император приказал объединить армии? Вы намереваетесь взять на себя командование сунской армией?

Насмешливые крики захлестнули зал, и Сюань нахмурился. Вспомнились короткая встреча с двоюродным братом и его слезящиеся глаза. Император – человек слабый, Сюань не забыл, как он схватил его за рукав. Цзиньский изгнанник просил у него письмо о полномочиях, высокий мандат, но император лишь отмахнулся. Что примут вельможи, а что нет – в этом заключалась власть. Приказ об объединении армий император отдать боялся. Это наверняка, иначе зачем призывать в покои старого недруга? Если он отдаст приказ, а вельможи откажутся его выполнять, вскроется слабость императора как владыки, и империя распадется на вооруженные группировки. Гражданская война добьет сунское государство куда быстрее монголов.

Все эти мысли промелькнули в голове Сюаня, пока он неловко поднимался.

– Господин Сун Вин, император не сомневается, что вы прислушаетесь. Он уверен, что вы не позволите политическим играм уничтожить империю, что прочувствуете истинную угрозу. Господин, на монголов вас поведу не я. Тот, кто это сделает, должен заручиться полным доверием данного собрания. Если такую ответственность возьмете на себя вы, господин, я вас поддержу.

Сун Вин поднялся, хлопая ресницами. Он явно гадал, не уничтожил ли Сюань его шансы стать главнокомандующим. Знатный цзинец был бельмом на глазу у вельмож. Его поддержка преимуществ не давала.

– Я надеялся увидеть личную печать императора, – заявил Сун Вин с откровенной неприязнью. – Вместо этого я слышу туманные, лишенные сути слова, истинность которых невозможно проверить.

Члены совета притихли, и Сун Вин понял, что зашел слишком далеко, фактически обвинив Сюаня во лжи. Потом он вспомнил, на каких правах тут Сюань, и успокоился. Цзиньский император свергнут, значит, требовать наказания или компенсации никто не станет.

За заминку Сун Вина наказал председатель совета, лучше других осведомленный о том, что накануне вечером произошло между императором и его цзиньским родственником.

– Слово предоставляется господину Цзин Аню, – громко объявил он.

Сун Вин закрыл рот и грузно опустился на свое место, а молодой вельможа кивнул председателю.

– Кто из присутствующих станет отрицать, что на юге и западе нас теснят тумены монгольского хана и его младшего брата? – громко и уверенно осведомился он. – Эти люди заметят угрозу, лишь когда монголы постучат в ворота Ханчжоу. Давайте сразу перейдем к голосованию. Предлагаю себя в командующие одной из двух армий, которые нужно выслать.

На миг Сюань перестал хмуриться и поднял голову, но возмущенные крики заглушили голос молодого вельможи. Спорили даже из-за числа армий. С болью в сердце наследник подумал, что участники совета никогда не взглянут в глаза реальности. Мгновение спустя обозленный Цзин Ань клялся, что в одиночку выступит против Хубилая, если больше никому не хватает здравомыслия понять, сколь это необходимо. Сюань устало потер глаза: начал сказываться недосып. Подобные всплески он видел уже четырежды: молодые вельможи отправлялись биться с монголами. Их воинский пыл еще не поостыл. Зал оглашался угрозами и обвинениями: вельможи старались перекричать друг друга. Сюань понял: решение не примут ни сегодня, ни вообще до прихода врага. Он покачал головой: все это чистое безумие. Можно снова обратиться к императору, но просьба о встрече должна сперва просочиться через тысячи придворных, которые вряд ли ее передадут. За годы в плену Сюань насмотрелся на сунскую бюрократию и особых надежд на лучшее не питал.

Во время полуденного перерыва наследник подошел к молодому вельможе, до сих пор спорившему с двумя другими. При нем спорщики замолчали, а Цзин Ань поклонился: Сюань как-никак император, хоть и бывший.

– Я надеялся на лучший исход, – признался Сюань.

Цзин Ань горестно кивнул.

– Сын Неба, у меня сорок тысяч воинов, да еще двоюродный брат обещал помочь. – Молодой вельможа вздохнул. – Из надежных источников мне известно, что Хубилая видели возле Шаояна. Зря я теряю здесь время и спорю с трусами. Мое место там, я должен выступить против более слабого из двух войск. Против ханской армии на севере сорок тысяч – ничто. – Цзин Ань раздосадованно скривился, потом рассек ладонью воздух, показывая на разбредающихся вельмож. – Может, этим идиотам нужно увидеть, как хан скачет по улицам Ханчжоу? Может, тогда они поймут, что действовать надо сообща?

Негодование молодого вельможи вызвало у Сюаня улыбку.

– Боюсь, даже тогда они ничего не поймут, – предположил он. – Жаль, что не могу отправить с вами войско… Впрочем, мои восемь тысяч воинов ваши, если вы, конечно, нас примете.

Цзин Ан отмахнулся: приму, мол, разумеется. На деле воины Сюаня в расчет не шли, и они оба это понимали. В расцвете сил они принесли бы пользу, но после шестнадцати лет ужасного полуголодного существования последние несколько месяцев восстановили их лишь частично. Тем не менее молодой вельможа проявил великодушие.

– Я выступаю в первый день нового месяца, – объявил он. – Почту за честь, если вы согласитесь меня сопровождать. Очень рассчитываю на ваши советы.

Сюань улыбнулся, искренне обрадовавшись. Давненько сунские вельможи не были с ним так любезны.

– Мой опыт и знания в вашем распоряжении, господин Цзин Ань. Может, к началу похода найдутся другие господа, которые разделяют ваши взгляды.

Цзин Ань глянул на опустевший зал.

– Да, может, – пробормотал он с сомнением.

Орлок Серянх расхаживал перед собравшимися военными. Это были двадцать восемь темников, командующих туменами, а за их спинами по ранжиру выстроились двести восемьдесят командующих минганами.

– Я выслал дозорных на север, к ямщикам, – объявил Серянх, охрипший от тысячи приказов. А как еще спасти войско от хаоса, если спорщиков тоже тысяча? Убитого Мункэ-хана обернули тканью и уложили в отдельную юрту. Воины собрались и приготовились выступить по первому приказу Серянха. – Царевич Хулагу узнает о гибели хана через месяц, самое большее через два, и вернется из похода. Арик-бокэ в Каракоруме получит весть быстрее. Снова соберут курултай и выберут нового хана. Я отправил дюжину всадников на юг, чтобы разыскали и известили Хубилая. Он тоже вернется. Пока не избрали нового хана, мы здесь не нужны.

Вперед выступил Салсанан, старший из темников, и орлок ему кивнул.

– Орлок Серянх, я могу повести наших воинов к Хубилаю, чтобы прикрыть его при отступлении. Он не обрадуется тому, что надо уходить. – После небольшой паузы Салсанан добавил: – Хубилай может стать следующим ханом.

– Придержи язык! – рявкнул Серянх. – Не след догадки строить и сплетни распускать… – Затем задумался. У Мункэ много сыновей, а после смерти Чингисхана наследование ханского престола никогда не шло гладко… Наконец орлок произнес: – Защищать войско при отступлении – другое дело. Мы потеряли хана, а царевич Хубилай – старшего брата. Возьмите восемь туменов и выведите войско с сунской территории. Я отвезу тело хана домой.

Глава 28

Хубилай сидел на открытом воздухе под сенью старых дубов. Боль он терпел без жалоб: Чаби промывала ему порез на правой руке архи. Хубилай то и дело прикладывался к бурдюку, чтобы согреться. Не раз и не два на их памяти воины отделывались царапинами, а через несколько дней, а то и недель умирали в горячечном бреду. Бормоча себе под нос, Чаби понюхала рану и сморщилась. Хубилай шумно выдохнул, когда она сжала лиловые края раны и выдавила ему на пальцы струйку гноя.

– У меня ведь шаманы есть, – мягко напомнил он.

– Они заняты и не станут с тобой возиться, пока у тебя рука не позеленеет, – фыркнула жена.

Она снова сдавила рану, да так сильно, что Хубилай вздрогнул. Потек гной с кровью, и Чаби довольно кивнула. Одну руку она держала на округлившемся животе, в котором рос плод. Царевич протянул руку и ласково погладил тугую выпуклость. Затем Чаби перевязала рану чистой тканью.

Пока войско билось с сунцами, оставшиеся в лагере углубились в лес и замели следы, чтобы не выдать себя врагам. В чащу Хубилаю пришлось послать сотни воинов.

Только чтобы добраться до лагеря, пришлось сражаться с двумя сунскими армиями и потратить недавно восполненный запас стрел и копий. Воинов Хубилай старался беречь, хотя без отдыха и помощи целителей раненые умирали ежедневно.

Царевич поднял голову. В лесном полумраке не слишком уютно, зато безопасно. Лес укрыл его лагерь, но Хубилаю казалось, что чаща прячет и подбирающихся врагов. Лес не равнина, и даже после Каракорума царевич чувствовал себя в нем запертым.

Он пригляделся к жене. Под глазами у Чаби темные круги, исхудала… Хубилай отчитал себя за плохую подготовку. Он мог предвидеть, что, дожидаясь его, обитатели лагеря перебьют скот. Если стада большие, по весне поголовье восстанавливается. Только в лесах пастись негде. Земля покрыта прелыми листьями; травы и так было немного, и ее общипали буквально за месяц. Обитатели лагеря быстро переловили всех кроликов, оленей и даже волков в радиусе пятидесяти миль. Поголовье скота уменьшилось настолько, что в лагере теперь ели раз в день, а мясо – лишь изредка.

Когда Хубилай наконец вернулся, обитатели лагеря откровенно расстроили его своим видом. Они собрались, чтобы встретить тумены, и царевич похвалил их за мужество, хотя и не был доволен тем, как без него справились. У волов торчали ребра, а сколько из них сможет тянуть повозки, когда настанет пора сниматься с места? Его беременную жену и сына недокармливали. Хубилай собрался отчитать жителей лагеря, но увидел, что сами они не упитаннее Чаби.

– Лагерь нужно перемещать, – тихо сказала жена. – Не хочу даже думать о том, что случилось бы, появись вы чуть позднее.

– Я не могу вывести вас из леса, – проговорил Хубилай. – Сунцы идут и идут. Конца и края им не видно.

Чаби поджала губы.

– Даже если и так, здесь оставаться нельзя. Вокруг на двадцать миль ни одного кролика, доедим волов и начнем голодать. Кое-кто порывался уехать, не дожидаясь твоего возвращения.

– Кто? – осведомился Хубилай.

Чаби покачала головой.

– В основном семейные. И их не упрекнешь. Хубилай, мы понимали, что положение ужасное.

– Я пригоню скот из окрестных деревень. И волов найду, чтобы тянули подводы.

Он негромко выругался, понимая, что так не получится. Даже если пригнать стадо, в лесу останутся следы, в которых разберется любой сунский дозорный. Раз тумены вернулись в лагерь, значит, он и так под угрозой. Еще один марш, и лесные тропы превратятся в дороги. Хубилай надавил на уголки глаз, чтобы снять усталость. В лагере для воинов есть все – и стрелы, и ночлег, и горячая еда, – но ситуация сложилась тяжелейшая.

– Могу отправить воинов за съестным и за скотиной на убой. Или чтобы наши стада пополнить… – Хубилай снова выругался. – Нет, Чаби, так нельзя! Я забрался в сердце сунских земель, но нужно двигаться вперед, иначе все труды пойдут насмарку.

– Неужели зимой нельзя передохнуть? Тогда ребенок при тебе родится! Отправь людей за провизией. Пусть в окрестных городах побольше соберут. Весной снова выступишь.

От таких слов Хубилай аж застонал. Отдохнуть хотелось страшно: еще никогда в жизни он так не выбивался из сил.

– Чаби, я расчистил путь до Шаояна и дальше. Если сейчас не остановлюсь, попаду в сунскую столицу весной или летом. Если остановлюсь, битвам не будет конца: вражеские армии пойдут одна за другой, свежие и сильные.

– Если уйдешь, потеряешь лагерь, – резко парировала Чаби. – Потеряешь лучников, дубильщиков, шорников – трудолюбивых мужчин и женщин, которые помогают вам на поле боя. Станут ли воины отважно сражаться, зная, что их семьи голодают?

– Вы голодать не будете, – пообещал Хубилай.

– Обещаниями живот не набьешь. Нам пришлось очень туго, пока твои дозорные нас не разыскали. Кое-кто хотел присвоить остатки провизии, пусть слабейшие умирают от голода.

Хубилай замер, во взгляде его появилась безжалостность.

– Этих ты мне назовешь, Чаби. Я повешу их прямо в лесу.

– Они же от отчаяния! Имена сейчас не важны. Ты лучше выход найди! Знаю, сколько у тебя проблем… точнее, думаю, что знаю. Ты справишься!

Хубилай отошел на пару шагов, глядя на зеленый подлесок.

– Чаби, это богатая земля, – наконец проговорил он. – Поискам скота могу отдать месяц. Мы пригоним скотину сюда, но потом половина лагеря вернется в Каракорум. – Он поднял руку, не давая жене и рот раскрыть. – Это не та война, которую вел Чингисхан. Тут атаку из центра не развернешь, сунцев численным преимуществом не подавишь. Они, как муравьи, наползают армия за армией. Нужен штурм, то есть я должен двигаться налегке с минимальным количеством провизии. Выделю охрану и отправлю женщин с детьми домой. Вы с Чинкимом уедете в первую очередь. Вот, ты просила найти выход, и я нашел. Месяцем пожертвовать могу.

– Прекрасно, только с места я не снимусь. Не хочу терять еще одного ребенка в трудных странствиях. До родов я остаюсь в лагере.

В лице Чаби читалась такая решимость, что Хубилай горестно вздохнул.

– Сил нет с тобой спорить!

– Вот и славно, – отозвалась жена.

Царевич считал потерянным каждый день, потраченный туменами на поиски скота. От леса отдалились на сто с лишним миль. Зимой поиски заняли больше времени, чем рассчитывал Хубилай. Миновало два полнолуния, прежде чем удалось вывести семьи из леса. Темные месяцы выдались холоднее, чем год назад. На сучьях трещал лед – прекрасное зрелище, веющее смертью. Хвороста для растопки хватало – юрты всегда окружали кучи выше человеческого роста.

Еще до оттепелей начали сворачивать лагерь и выбираться из чащи. Следы остались обычные – от кругов из-под юрт до могил. В основном погибли раненые, которых не спасли шаманы, но были и маленькие могилы – в них лежали дети, не прожившие и года. Гор нет, стервятникам тела́ не скормить, дым от погребальных костров наверняка заметят враги, поэтому мерзлую землю раскапывали ровно настолько, чтобы лишь прикрыть умерших.

Обитателей лагеря Хубилай собрал на равнине. Повозки тянули сотни быков, значительно поправившихся со дня возвращения царевича. Из сунских городов привезли зерно, пригнали скот – холеный, с блестящими шкурами. Двести тысяч человек, в основном женщин и детей, Хубилай отправил домой. Сопровождали их десять тысяч воинов, раненых, покалеченных в битвах, но еще способных сражаться.

Новому приказу воины не обрадовались, но о сунских армиях знали все, поэтому с женами и детьми расставались не без облегчения. Семьи быстро доберутся до цзиньской границы и к весне попадут на безопасную территорию. Хубилай уже отослал дозорных на свои земли. Путь на север должен пройти спокойно. Самых опытных пастухов, кузнецов, канатных мастеров и кожевников царевич оставил. Большинство юрт увезут, воины будут спать под снегом и дождем.

Часть телег он оставил под кузницы, материалы и трофеи. Его серебро поедет с ним на восток. Хубилай чувствовал: веселья в лагере поубавится. Кочевая нация превратится в военный лагерь, в котором каждый закреплен за своим туменом.

Две большие группы медленно расходились. Раздавались последние крики прощания. Всадники смотрели, как их семьи тают вдали. Чаби и Чинким остались со свитой. Хубилай – брат хана, оспаривать его приказ никто не решался. Дозорные добрались до цзиньской границы, вражеских армий не встретили. Опасно было лишь на востоке; каждый воин понимал, что дело еще не сделано. В такой день трудно сохранить хорошее настроение. При Хубилае осталось огромное полчище, но без лагеря по сунским землям оно двигалось куда быстрее. Войско словно избавилось от лишней тяжести. Вечерами у костров больше не пели, но спокойная решимость сохранилась. В отсутствие женщин питались все вместе, каждый воин вечером получал по миске наваристого бульона.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю