Текст книги "Конец начала (ЛП)"

Автор книги: Гарри Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

   – Это ты, Датч? – спросил Лес. – Тут два япошки, похоже. Одного я подстрелил. Второй решил присоединиться к нам. Порезал меня слегонца, но Кастил вспорол ему брюхо.

   Кто-то ещё в темноте тихо что-то спросил. Датч Вензел ответил достаточно громко, чтобы Лес его услышал.

   – О, да, сэр. Это точно он. По-английски так ни один япошка говорить не умеет.

   – Я вам ещё немного сульфатного порошка насыпал, сержант, – произнес Кастил.

   – Хорошо. Здорово. Ты всё правильно сделал. Сколько там время?

   – Половина одиннадцатого.

   – Поспишь ещё полтора часа? Я пока на часах постою. Всё равно, не засну, пока рука не успокоится.

   О бешеном ритме сердца, которое тоже требовало покоя, он упоминать не стал. Ночью нужно оставаться начеку, несмотря даже на близко прошедшую смерть.

   – Ну, попробую, – ответил Кастил.

   В этот раз, чтобы начать посапывать ему потребовалось минут десять. Лес завидовал его молодости и стойкости. "Это я должен быть тут самым умным, – думал он. – Так, почему же порезали именно меня?".

   Японский офицер, лежавший на Джейн Армитидж, стиснул её грудь, застонал и кончил. Она так и пролежала всё время, пока он дергался на ней. Но ему было плевать, чтоб его. Он похлопал её по голове, словно она была собакой, верно выполнившей команду. Затем он оделся и вышел.

   Джейн тупо лежала и ждала следующего. Она понимала, что нужно сходить в душ, но какой смысл? Когда каждый день через неё проходит столько япошек, душ – слабая защита от беременности или болезни.

   Сколько уже длится эта "временная работа на станции утешения"? Сколько потребуется сил и выносливости, чтобы выдержать одного за другим мужиков, которым до тебя нет совершенно никакого дела, за исключением одной, или пары, дырок, в сочетании с ненавистью к самой себе и мыслями о том, что ты уже не выдержишь ещё один член, не то, что ещё один день? Джейн держалась. Она жила, желая увидеть, как подыхают япошки, сильнее, чем желая умереть сама. Но на смену первому набору приходили новенькие, а тех, кто остался, никуда не отпускали. Они умирали, умирали по собственной воле.

   Когда дверь открылась, Джейн дёрнулась. Но это оказался не очередной озабоченный япошка, возжелавший несколько минут веселья перед тем как отправиться убивать американских солдат. Это была одна из китаянок, что при оккупантах управляли борделем. Она пошевелила пальцами, что означало, что на сегодня это был последний.

   Джейн устало кивнула. Китаянка закрыла дверь и отправилась в следующую комнату. "Оккупанты". Это слов эхом отдалось в голове Джейн. В шекспировские времена, вспомнила она семинары по литературе в университете штата Огайо, оккупировать женщину означало трахнуть её. Джейн и не подозревала, что подобная связь слов так звонко отзовётся в ХХ веке.

   Неподалёку грохотали японские орудия, сдерживавшие продвигавшихся с севера американцев. Ей захотелось, чтобы эти орудия взорвались вместе с япошками. Она не понимала тщетности своих желаний, пока не очутилась здесь.

   Вскоре послышался свист американских снарядов. Контрбатарейный огонь – так это называется. Эти знания Джейн почерпнула ещё будучи женой артиллериста. Бывшей женой. Почти бывшей женой. Она помотала головой, не веря происходящему. Джейн считала, что Флетч не был тем любовником, которого она заслужила. Может, и не был. Но миллион лет рядом с Флетчем покажутся настоящим раем, по сравнению с тем, что она пережила за эти две недели.

   В её комнату заглянула белая женщина. Беула жила, точнее, сидела взаперти в соседней комнате.

   – Идём, – сказала он. – Надо поесть.

   – Ладно.

   Джейн заставила себя сползти с кровати и встать. В нескольких сотнях метров от превращённого в бордель здания прогремели взрывы.

   – Надеюсь, пара снарядов ляжет прямо сюда и разнесёт тут всё к чертям собачьим.

   Она понимала бессмысленность своих слов, но совладать с собой не могла. А что ещё ей оставалось?

   Беула лишь пожала плечами. Это была широкоплечая, бесстрастная и, как подозревала Джейн, не слишком далёкая женщина. Вероятно, ей это помогало. Не думать о происходящем – вполне себе решение.

   – Надо идти, – сказала она. – Что ещё делать-то?

   "Повеситься". Однако вслух Джейн этого не сказала. Её воспитывали так, что, раз сказал, то, скорее всего, сделаешь сказанное. Она особо в это не верила, особенно, после занятий по психологии, но любой английский майор сказал бы, что у слов есть сила. Если нет, почему на них обращают внимание в первую очередь?

   Женщины собирались в помещении, которое когда-то было кладовой. Теперь же, сюда добавили несколько стульев и столов, наверняка, вынесенных из чьих-то домов, и превратили комнату в столовую. Некоторые женщины не желали ни с кем общаться. Джейн была одной из них. Другие постоянно рассказывали о том, что сделали и о том, что япошки сделали с ними, словно, были работницами на заводе и обсуждали станки. Если они и разговаривали, то других тем, обычно, не находилось.

   На ужин был рис и овощи – намного больше, чем Джейн получала до похищения. Вряд ли япошки станут её трахать, если она будет умирать с голода. Ей было плевать. Она не стала бы этим заниматься даже за всё золото Форт-Нокс*. Она не стала бы этим заниматься и за кусок мяса на косточке, обжаренное с луком и грибами.

   Кто-то спросил:

   – Если япошек выкинут из Вахиавы, что они будут делать?

   Видимо, новая тема для разговоров, всё-таки, нашлась.

   – Поскорее бы, Господи! – воскликнула другая женщина.

   Сидевшая напротив Джейн перекрестилась. Любой, кто продолжал верить в бога, восхищал её. И пугал. Почему до них, до сих пор, не дошло, что на том конце провода никого нет?

   – Может, отпустят нас, – сказала Беула.

   – Только не япошки! – ответила на это Джейн. – Они ничего не делают для людей. Они делают с ними.

   – Ну, и что они с нами сделают? – поинтересовалась Беула. – Что они могут с нами сделать такого, чего ещё не делали?

   Джейн поморщилась. Весьма справедливый вопрос. После нескольких недель секса с мужчинами, которых она ненавидела, куда ей ещё падать? Однако кто-то, всё же, ответил:

   – Они могут нас всех перебить. Тогда мы никому не расскажем, что с нами делали.

   Какое-то время все молчали. Вынужденные работницы борделя прикидывали возможности. Смогут ли япошки всех их хладнокровно убить? В этом Джейн ни капли не сомневалась. Мертвые женщины молчат. Она сказал:

   – Нужно выбираться отсюда.

   – Как? – разом спросили трое.

   На окнах решётки. У дверей охрана. Китаянки работавшие в борделе – их начальницей была змеюка по имени Аннабель Чанг – постоянно за всеми шпионили. Опасно даже говорить о побеге. Кто-то из этих отчаявшихся женщин, наверняка, стучал. Неизвестно точно, кто именно, но факт этот неоспорим. Что же они такое получали взамен на доносы на сестёр по несчастью? Явно не больше еды, которой обычно и платили за предательство в остальной Вахиаве. Меньше озабоченных япошек? Но, в итоге-то, какая разница? Ничего, кроме общей озлобленности, Джейн придумать не смогла. Разумеется, такое тоже вполне вероятно.

   Сколько бы женщин не спросило, отвечать никто не стал. Самой Джейн на ум ответ пришёл: дать охранникам то, что они обычно дают посетителям. Не успев обдумать эту мысль как следует, она поняла, что, скорее покончит с собой, чем станет отсасывать незнакомцу ради получения желаемого.

   Когда-то она и думала, что, скорее покончит с собой. Теперь же... Она уже так часто становилась на колени за просто так, что ещё один раз ради чего-то стоящего не сделает погоды. Мысли о самоубийстве тоже частенько её посещали.

   Она оглядела других работниц борделя. Думали ли они о таком раскладе? Почему нет? За эти несколько недель, те, кто не умерли, стали грубее. Некоторые, даже не потрудились одеться, когда шли на ужин. Иногда, бывало, что Джейн тоже не одевалась, но сейчас набросила на себя муу-муу*. Думали ли они: "Почему нет? Что стоит ещё один раз?".

   Если, вдруг так случится, и они выберутся, во что превратятся их жизни? Джейн попыталась представить, будто хочет, чтобы до неё дотронулся мужчина. Картинка отказывалась представать перед глазами. Затем она попыталась представить, что до неё дотрагивается мужчина, который знает, что япошки с ней вытворяли. Эта картинка тоже отказывалась появляться. Джейн помотала головой. Что ей оставалось? Мало чего.

   Иногда женщины срывались и начинали рыдать. Иногда эти рыдания распространялись на всех, подобно ветрянке. Но не сегодня. Вероятно, все прикидывали шансы.

   Ни орудийный грохот, ни стрельба не разбудили Джейн. Никто не говорил ей, что секс весь день – это тяжёлый труд. И душу он выматывал посильнее, чем тело.

   На рассвете не закричал ни один петух. Насколько знала Джейн, всех петухов, за исключением одного в курятнике, давно пустили на суп. Попав сюда, она пару раз задумывалась, не надоело ли этому петуху весь день трахать незнакомок. Вряд ли, решила она. Он же, всё-таки, самец.

   Крик петуха заменил удар в гонг, призывавший к завтраку. Женщины просыпались и выходили. Если они не выйдут на завтрак, то еды не получат до самого ужина. Сегодня же, едва небо на востоке начало розоветь, в бордель угодил 105мм снаряд.

   Джейн, буквально, вылетела из постели. В себя она пришла, лёжа на полу, одна стена потрескалась, а с потолка на неё осыпалась штукатурка. Кто-то заорал:

   – Пожар!

   Кто-то просто вопил, визжал, агонизируя от боли.

   Джейн поднялась на ноги. Одну ногу она порезала о стекло, но едва заметила это. Она накинула муу-муу и выскочила за дверь. Обычно её запирали снаружи, но взрыв сломал замок.

   Дверь в комнату Беулы тоже оказалась не заперта. Джейн заглянула внутрь.

   – Бежим отсюда! – крикнула она. – Другого шанса не будет!

   – Наверное, не будет.

   Когда раздавали мозги, она, вероятно, стояла в другой очереди. Одета она была лишь в одни трусики. Задерживаться и одеваться она не стала. Если подумать, не такой уж и глупый поступок.

   – Куда собрались?

   В коридоре стояла, уперев руки в бока, Аннабель Чанг. Джейн не стала тратить время на разговоры. Она подбежала и ударила мучительницу прямо в челюсть. Китаянка вскрикнула и пошатнулась, но начала отбиваться. Джейн приложила её качественной "двойкой". Видать, дали о себе знать бесконечные рассказы Флетча про Джо Луиса и Хэнка Армстронга*.

   Китаянка упала на колени. Когда она попыталась подняться, Беула пнула её под рёбра. Это, конечно, было совсем не по правилам маркиза Куинсберри*, но сработало, как надо. Больше Аннабель Чанг не вставала.

   – Идём! – крикнула Джейн.

   В стене дома зияла дыра размером с автобус. Через неё выбегали женщины. Некоторые были одеты в такие же муу-муу, как и Джейн, другие же бежали совершенно голые. Кое-кто хромал, у кого-то текла кровь. Всем было плевать. Они хотели выбраться.

   Джейн выбежала. Снаружи их ждали охранники. От одного осталась лишь нижняя часть туловища, другому практически оторвало голову. Джейн внимательно посмотрела на лежавшую "Арисаку". Она прекрасно умела обращаться с винтовкой с ручной перезарядкой. Но в Вахиаве всё ещё полно япошек. Из винтовки она всех их не перебьёт. "Но, как же хочется!". Её могут убить, и обязательно убьют, если увидят в руках "Арисаку". Ей совершенно не хотелось бросать винтовку, но она пошла дальше.

   – Бежим отсюда! – крикнула она.

   Её подруг по несчастью не надо было просить дважды. Они и так разбегались, кто куда. У некоторых оставались друзья и семьи, у которых можно спрятаться. Останутся ли эти друзья и семьи, когда узнают, что эти женщины вынуждены были делать? Возможно. Кто-то, наверняка, останется. Что же до остальных – хуже, чем япошки, они себя не поведут.

   У Джейн здесь никого не было. Флетч, если не умер, сидит в лагере военнопленных. В любом случае, он уже – бывший муж и практического смысла в нём не было. "Вернусь ли я к нему?". Джейн рассмеялась, пока бежала. Вопрос, ведь, не в этом. "Вернётся ли он ко мне?". Она не знала. Всё, что она делала, она делала по принуждению. Это все должны понимать. Будет ли до этого кому-то дело и не останется ли она посрамлённой в глазах всего мира до самой смерти?

   Об этом она подумает позже. Сначала нужно убраться подальше от борделя, подальше от япошек, а потом уж пусть её судят.

   Снова засвистели снаряды. Джейн упала на землю. Её этому тоже научил Флетч, да она и сама видела, как это работает, когда с севера шли япошки. Теперь же её пыталась убить её собственная родина. Но Джейн её простила. Лёжа среди обломков, среди пролетавших над головой осколков, она кричала и плакала от непередаваемой радости и облегчения.

   Лейтенант Сабуро Синдо помогал механикам потрошить разбитые «Зеро» и «Хаябусы», снимая с них пулеметы и 20мм пушки, чтобы использовать их против американцев уже на земле. Свой истребитель он уже распотрошил. К огорчению лейтенанта, янки подловили самолёт на земле и сильно повредили. Он надеялся погибнуть в небе, забрав с собой, как можно больше врагов. Ответственный за это ками* решил не обращать внимания на желания Синдо.

   Он уже и забыл, когда в последний раз видел в небе японский истребитель. Небом владели американцы. Их наводящие ужас самолёты пролетали над Оаху, ревя подобно тиграм, и уничтожали всё, что шевелится. Когда здесь высаживались японцы, небом правили "Зеро". Теперь Синдо предстояло на своей шкуре познать, что такое – воздаяние по заслугам. Сам бы он, конечно, предпочёл держаться подальше.

   – Передай ножницы по металлу, – попросил Синдо.

   Помогавший ему механик выполнил просьбу. Синдо разрезал алюминиевую шкуру крыла "Зеро". Фюзеляж обгорел и второе крыло вместе с ним. Это, по какой-то нелепой случайности осталось нетронутым. Если переставить пушку на удобную насыпь, то несколько американцев пожалеют, что родились.

   Едва эта мысль промелькнула в голове лейтенанта, как над головой вновь раздался тот самый ненавистный звук – рёв двигателей вражеских самолётов. Синдо бросил ножницы и побежал в ближайший окоп. Японцы много таких выкопали, когда думали, что ещё смогут взлететь с Уилера. Задумка оказалась слишком оптимистичной, но вырытые окопы спасли уже немало жизней.

   Некоторые солдаты принялись стрелять по истребителям и пикировщикам из винтовок. Американцы в начале войны поступали точно так же – смелый, но безнадёжный поступок. Пару японских самолётов они сбили, но господства в воздухе тогда не вернули. Без сомнений, японцы тоже сбили несколько американских самолётов, но и им это ничем не помогло.

   Строго говоря, вспышки выстрелов помогали янки обнаружить окопы. Когда крупнокалиберные пулемёты начали выдергивать куски почвы, Синдо бросился лицом в вонючую грязь. Несколько раненых кричали так, словно в них попала ружейная пуля. Если в человека попадала пуля толщиной с большой палец, этот человек оказывался слишком мёртвым, чтобы кричать.

   От взрывов бомб задрожала земля. Звук этот потрясал, в самом буквальном смысле. Синдо и слышал его, и, одновременно, чувствовал кожей. Сверху сыпалась земля. Прямо над головой просвистел осколок бомбы.

   И, вдруг, словно ливень, всё прекратилось. До следующего раза. Синдо взглянул на часы и медленно помотал головой от удивления. Весь этот ужас сумел уместиться в какие-то десять минут? Налёт казался заторможенным, как и воздушный бой, и даже медленнее. Находясь в воздухе, Синдо мог бы ударить в ответ. На земле же он мог только терпеть.

   Американцы не полетели на север. Наоборот, они направились на юг, бомбить Перл Харбор и Эву. Значит, вероятно, на обратном пути на авианосцы они снова ударят по Уилеру. Синдо равнодушно пожал плечами и выбрался из окопа. Если ударят, то ударят. Ничего не поделаешь. Нужно помочь армии встретить американских захватчиков.

   Либо, он думал, что помогает. Взглянув на истребитель, который он разбирал, Синдо был уже не столь в этом уверен. Одна бомба угодила прямо в него, ещё одна упала рядом. Ударная волна отшвырнула ножницы в сторону и воткнула их прямо в ствол пальмы. Чтобы их вытащить, понадобятся инструменты. Более того, ствол пушки, которую он пытался снять, от взрыва изогнулся. Против американцев пушка уже непригодна.

   Плечи Синдо осунулись. Как сражаться с врагом, когда он предупреждает все твои действия? Наверняка, американцы и сами себя спрашивали об этом в конце 1941-го. Теперь настал черёд Японии, и нужных ответов у Синдо не нашлось.

   Джим Петерсон стоял по стойке «смирно» в одном ряду с прочими несчастными в долине Калихи. Большинство, как и он сам, выглядели, как натуральные скелеты. Другие, благодаря берибери раздулись до неестественных размеров. По сравнению с ними, худой Чарли Каапу выглядел, как настоящий атлет.

   Пленные пытались сбежать из этого ада и до возвращения американцев на Оаху. Теперь же, зная о помощи с воздуха, этих попыток стало гораздо больше. Однако больные, изголодавшиеся люди быстро бежать не могли. Как правило, их ловили. А когда ловили, наказывали.

   Этот бедняга был похож на мешок с костями. Мясницкий кот не обратил бы на него внимания и до того, как япошки принялись его бить. Парень был весь в синяках и крови. Ему сломали нос. Пара охранников прихватила его под руки, чтобы стоял. Сам он держаться на ногах уже не мог.

   – Что с ним сделают? – прошептал Чарли Каапу Петерсону.

   Он быстро обучился навыку разговаривать, не открывая рта.

   – Не знаю, – прошептал Петерсон в ответ. – Потому и стоим тут – они решили устроить шоу.

   Шоу получилось неважным. Охранники позволили пленному упасть на колени. Лейтенант вытащил меч. Петерсон слышал, что самурайские мечи могут разрезать что угодно с одного удара. То ли соврали, то ли япошка плохо ухаживал за лезвием. В любом случае, чтобы отрубить пленному голову ему потребовалось три удара. Тело начало дёргаться, но недолго. Голова лежала рядом. Она словно обрадовалась, что мучения, наконец, закончились.

   – Блядь, – прошептал Чарли.

   Его смуглая кожа позеленела.

   Он был гражданским и ничего подобного не видел. Петерсон лишь пожал плечами. Япошки вытворяли вещи и похуже. Лейтенант быстро заговорил по-японски. Сержант, который немного знал английский, указал на обезглавленное тело и на растекавшуюся по земле лужу крови.

   – Ты, бежать. Ты...

   Он снова указал в сторону. Смысл понятен, но, очевидно, часть красноречия лейтенанта оказалась утеряна при переводе. "Ага, как будто мне не похер", – подумал Петерсон.

   Где-то вдалеке рвались бомбы и трещали крупнокалиберные пулемёты. Никаких сомнений, это американцы устраивают япошкам добротную взбучку. Охранники успешно притворялись, будто вокруг всё спокойно. Пленные тоже были вынуждены притворяться. Тех, кто ухмылялся или смеялся, били. Некоторых забили до смерти. Не так торжественно, как обезглавленного, но забили. Охранники вели себя нервно, и становились неадекватнее с каждой минутой, притворялись они там, или нет.

   Говоривший по-английски сержант указал на вход в туннель через хребет Кулау.

   – Вы идти! – выкрикнул он.

   И пленные пошли.

   Безумие какое-то. Петерсон это понимал. Все это понимали, и пленные, и охрана. Единственная причина, по которой они продолжали рыть этот туннель, заключалась в том, что последние надеялись, что работники перемрут от тяжёлого труда и плохой еды. Некоторых япошкам можно было даже не бить. Рутина убивала сама по себе.

   Кроме того, если раньше в изнурительной работе и был какой-то смысл, то теперь нет. С прокладкой этого туннеля япошки ничего не добьются. Насколько мог судить Петерсон, Оаху они не удержат. Над островом вновь будет развеваться звёздно-полосатый флаг. Единственное, чем пленные занимались в долине Калихи, это упражняться в бесполезной работе.

   Но они всё равно продолжали работать. Более того, они работали усерднее. Вероятно, япошки боялись, что, если они не будут работать на износ, поднимется бунт. Возможно, они были правы.

   Подойдя ко входу в туннель, Петерсон взял кирку. Чарли Каапу взял лопату. Судя по выражению его лица, он скорее проломит ей голову япошке, чем откинет кусок камня.

   – Спокойно, – пробормотал Петерсон.

   Инструмент охранял пулемёт. Любой, кто дёрнется, быстро получит пулю. Поэтому пленные и не дергались.

   Полугаваец глухо зарычал, но всё же не стал проламывать ничью голову, а ушёл с лопатой вглубь туннеля. Свет потускнел. Внутри оставалось бы темно, даже если бы Петерсон питался нормально. А берибери только ухудшил его зрение. Он вообще почти ничего не видел.

   Света ламп хватало на то, чтобы продвигаться вперёд. Звуки ударов металла о камень говорили о том, что он уже близко. Как и крик япошки:

   – Шевелись! Быстро!

   Петерсону захотелось поинтересоваться, зачем. Ответить япошка мог либо ударом, либо штыком, либо пулей. Весьма убедительные ответы. И как с ним спорить? Никак, если сам не держишь винтовку. Петерсону захотелось взять винтовку. Ещё ему захотелось пулемет и сил, чтобы поливать из него с бедра. В кино так делали. А в реальности? Никогда.

   Япошка ударил его бамбуковой палкой без видимой причины. Кирка – тоже оружие. Ею можно проломить этой твари башку. Можно, но он не станет этого делать. Смерти Петерсон не боялся, хоть и понимал, что непременно умрёт, стоит ему замахнуться на охранника. Но в наказание япошки перережут множество других пленных. С таким грузом на совести он погибать не желал.

   Вместо того, чтобы вонзить кирку в голову врага, он воткнул её в скалу. Чтобы выдернуть её обратно, пришлось приложить все силы. Как и опустить её вновь. Сколько раз он уже так делал? Много. Очень много.

   Он оттащил кусок скалы от стены. Чарли Каапу поднял его лопатой и опустил в корзину. Другой, такой же несчастный бедолага оттащит мусор наружу. Другие пленные тоже таскали и махали лопатами. Охранники кричали на них, требуя ускориться. Петерсон подумал, какой в этом смысл. Вряд ли они скоро пробьются наружу, или нет? Если так, какое преимущество получат япошки от переброски войск на восточное побережье? Там бои не идут. Неужели они решили обойти американцев и ударить во фланг? Во время своего вторжения они вышли на них с западного направления, но тогда они сражались с более слабым противником, не имевшим господства в воздухе. Петерсон не верил, что в ближайшее время у них это получится.

   Время от времени кто-нибудь падал. Япошки относились к таким вещам отнюдь не как к небольшой передышке. Они набрасывались на них, словно стая волков, и пытались поднять пинками и тычками. Некоторые пленные, в итоге, поднимались. Другие же вымотались полностью, и продолжали лежать, что бы япошки с ними ни делали. Кто-то падал не потому, что устал. Эти люди падали, потому что умерли.

   Те, кто выносил камни, также выносили и трупы. Работа из-за этого останавливалась, потому что камень начинал накапливаться. Япошки и на них орали, требовали, чтобы они шевелились быстрее, и били их, когда этого не происходило – всё по стандартам Японской Империи.

   Часы растянулись в одну продолжительную агонию. Наконец, спустя целую вечность, охранники позволили пленным выйти из туннеля. Те выстроились за скудной порцией риса, что выделяли скупые япошки. Сегодня выдали меньше, чем обычно. Пленные ворчали, к еде они относились очень серьёзно. Япошки лишь пожимали плечами. Тот, что говорил по-английски, сказал:

   – Больше нет. Виновата Америка.

   Неужели, американские истребители (те, что видел Петерсон, были не "Уайлдкэтами", а какими-то новыми, более мощными машинами) разбомбили все рисовые поля в долине Калихи? Или у япошек появились дела поважнее, чем кормить кучку обречённых, в буквальном смысле, пленных, и они ничего не прислали? В любом случае, смерть от голода стала практически неизбежной.

   Практически.

   Когда Хиро Такахаси подошёл к зданию консульства, то был шокирован, не увидев на его фасаде флага с восходящим солнцем. Зато он заметил на стенах следы от пуль. Видимо, персонал решил не привлекать внимание истребителей, размахивая флагом.

   Почти всё время оккупации охрана посольства имела чисто символическое значение. Больше нет. Они установили пулеметные точки и обложили их мешками с песком, уперев стволы в небо. Самих охранников тоже стало меньше. Кто-то, предположил Хиро, отправился на фронт. Кто-то... Судя по отметинам на стенах, некоторые пули, таки, нашли свою цель.

   – Это же Рыбак! – воскликнул один охранник.

   Те, что остались, узнали Хиро. Старику полегчало. Тот же охранник заговорил вновь:

   – Ты принёс нам свеженького ахи, Рыбак, или хотя бы, скумбрии?

   Хиро нервно рассмеялся. Они и сами видели, что он шёл с пустыми руками.

   – Не сегодня, гомен насаи.

   Ему было искренне жаль. В лучшие времена, он приносил рыбу и консулу, и советнику, и часовым.

   – Кита-сан здесь? – поинтересовался он.

   – Наверное, – ответил болтливый охранник. – Ты, всё равно, проходи. Тебя будут рады видеть. Нынче они всех рады видеть.

   Он рассмеялся, но как-то мрачно.

   Думая о таком проявлении юмора висельника, Хиро прошёл. Даже секретари отложили ручки и взялись за "Арисаки". Один из оставшихся, седовласый мужчина, бесполезный на поле боя, сказал:

   – О, конечно, Такахаси-сан, консул здесь. Уверен, он будет рад пообщаться с тобой. Минутку, пожалуйста.

   Он поспешил в кабинет Нагао Киты.

   Вернулся он очень быстро и предложил Хиро войти.

   – Добро пожаловать, Такахаси-сан, здравствуй, – сказал Кита, после того, как они обменялись поклонами. – Рад, что ты нас не бросил.

   Он вовсю излучал боевой дух, но выглядел консул более худым и усталым, чем, когда Хиро видел его в последний раз.

   Хиро снова поклонился.

   – Я бы так никогда не поступил, ваше превосходительство, – сказал он, хотя такая мысль его и посещала. Ложь, которую он передавал по радио, до сих пор не давала покоя.

   – Многие поступили, – сказал Кита. – Решили вдруг забыть о Японии и Великой азиатской сфере сопроцветания. Приспособленцы, – последнее слово он произнес с презрением. – Видимо прятали в шкафах американские флаги, дожидаясь подходящего момента.

   – Я всё ещё тут, – сказал Хиро и вспомнил о сыновьях, которые считали его дураком за то, что он продолжал держаться своей родины. Эта его фраза навела его на другую мысль.

   – Прошу прощения, Кита-сан, но где советник Моримура?

   – Где-то воюет, – ответил консул.

   От удивления Хиро моргнул. Тощий чиновник с вечно красными глазами вряд ли подходил на роль военного. Консул продолжал:

   – Я слышал, он закончил Этадзиму, но уволился из флота из-за проблем с желудком. После этого он, эм, занялся другими делами. Но сейчас, когда для того, чтобы сдержать американцев, нужен каждый, он решил вновь стать военным.

   Тадаси Моримура – если это, вообще, его настоящее имя – выпускник военно-морской академии? Хиро не мог этого даже представить, не то, что поверить. Однако, видимо, так оно и есть. И какими это "другими делами" занимался Моримура? Судя по тому, как консул Кита это сказал, он был шпионом.

   – Я впечатлён, Кита-сан, – сказал Хиро.

   – Я тоже, – ответил тот. – Думаешь, что знаешь человека, а потом выясняется, что совсем его не знаешь. – Он пожал плечами. – Сигата га наи.

   – Хаи – кивнул Хиро.

   Он считал Моримуру другом, а не разведчиком. Теперь всё стало яснее. Понятно, зачем советник Моримура познакомил Хиро с Осами Муратой. Он хотел, чтобы радиоведущий из Токио использовал старого рыбака, как инструмент пропаганды. И получил то, что хотел.

   "Попадись мне сейчас Моримура, я бы ударил его по носу", – подумал Хиро. Он рассмеялся собственным мыслям. Молодой человек, наверняка, вытер бы им пол. Он пожал плечами. "И, что с того? Иногда так и нужно поступать, чтобы люди поняли, что ты не марионетка". Ему показалось, что его руки и ноги обвивали нити.

   Вероятно, Нагао Кита прочёл его мысли.

   – Мне жаль сообщать тебе такие вести, Такахаси-сан, – сказал он. – Боюсь, это пошатнёт твою верность.

   Он не зря боялся. Но Хиро сказал:

   – Я зашёл слишком далеко. И выпрыгнуть из этой лодки уже не могу.

   "Слишком поздно. Ничего хорошего меня не ждёт".

   Поняв, что поставил консула в неудобное положение, он набрался сил спросить:

   – Как идут бои?

   – Нас теснят, – безрадостно произнес Кита. – Мы сражаемся храбро, с именем Императора на устах и пожеланиями ему десяти тысяч лет жизни. Но, что бы мы ни делали, небо принадлежит им, у них больше танков и артиллерии.

   – Это нехорошо.

   – Верно. Нехорошо, – согласился консул. – Не знаю, что ещё мы можем сделать, кроме как храбро погибнуть, не отступив ни на сантиметр и не отдав врагу ни пяди завоёванной земли.

   Прозвучало помпезно. А ещё, в его словах слышалось поражение. Современная Япония не потерпела ещё ни одного поражения. Она победила Китай и Россию. Во время Первой Мировой войны она присоединилась к Антанте, и победила Германию в Китае и на море. Сама мысль о том, что Япония могла проиграть, казалась невозможной. Только, Хиро, всё прекрасно осознавал.

   – Если... случится худшее, что вы будете делать, Кита-сан?

   – Я дипломат. Для меня действуют другие правила, не такие, как для солдат, – ответил тот. – Меня могут обменять.

   Его слова натолкнули Хиро на мысль.

   – А я родился в Японии. Меня могут тоже обменять?

   Если Гавайи вновь окажутся под Америкой, оставаться здесь он не хотел. Люди будут ненавидеть его за то, что он сотрудничал с Японией. И даже больше, чем просто ненавидеть. Люди могут решить, что он предатель и тогда его повесят или расстреляют.

   Консул Кита, казалось, удивился.

   – Ну, не знаю, Такахаси-сан. Я могу, наверное, внести тебя в списки персонала.

   – Сможете? – жадно переспросил Хиро.

   Если он вернется в Японию, то бросит сыновей. Он это понимал. Но Хироси и Кензо уже живут своей жизнью. К тому же, они американцы, как он сам остался японцем. Они, наверное, и сами обрадуются, если он уедет. Может, даже им станет от этого легче.

   – Это непросто.

   Консул Кита сделал какие-то пометки на листе бумаги.

   – Будем пока надеяться, что худшее не наступит. Но, если наступит, посмотрим, что сможем сделать.

   – Домо аригато, Кита-сан.

   Хиро поклонился, не вставая со стула. Об этом теперь можно не переживать. Конечно, его могли и убить, но это уже переживания иного рода. С этим он ничего поделать не мог. Но, если Япония проиграет, месть американцев будет неизбежна, как утренний рассвет. Теперь же у него появилась возможность её избежать.

   Когда Минору Гэнда подъехал на велосипеде ко дворцу Иолани, то заметил некоторые перемены. Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что именно не так: здоровенные, крепкие гавайские гвардейцы, стоявшие у подножия лестницы, ведущей к главному входу, исчезли. Коммандер поинтересовался у караульного на вершине, куда они делись.