Текст книги "Конец начала (ЛП)"

Автор книги: Гарри Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)

   Он забыл о красотах вокруг и обратил своё внимание на собравшихся механиков.

   – Не надо рассказывать мне, что эта модификация невозможна, – бросил он. – Мне нужны крепления для бомб на этом "Зеро" и на всех остальных на всём аэродроме. Вакаримасу-ка?

   – Да, мы всё понимаем, лейтенант-сан, – ответил один техник. – Но нас тревожат недостатки подобной конструкции. Что будет, если вы ввяжетесь в бой с американским истребителем? Подумайте о том, как дополнительный вес скажется на манёвренности.

   – Если я увижу американца, то сброшу бомбу, – сказал Синдо. – Однако мне нужно хоть что-нибудь, что позволит бить по подлодкам и кораблям. Если, конечно, янки посмеют ещё хоть раз сунуться в эти воды. Вы же не станете мне рассказывать, что крепление тоже меня замедлит?

   Всем своим видом он показывал механикам, что тем лучше бы ничего подобного не говорить.

   Старший механик помотал головой.

   – Нет, конечно, нет, господин. Но если случится неисправность? Как вы будете садиться на авианосец с прикрепленной бомбой?

   – Полагаю, очень аккуратно, – сухо произнес Синдо.

   Если бы механик был офицером, ему, наверняка, нашлось бы что сказать. Выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений. Но, так как он был ниже его по званию, то он сказал лишь одно:

   – Это не смешно, господин.

   – А я и не шутил, – ответил Синдо. – Как, по-вашему, мне ещё садиться при таких условиях? И как только я сяду – а я обязательно сяду – я сразу же пойду искать того криворукого идиота, который установил на мой самолёт неисправное оборудование. Так что, вам же лучше, чтобы на всех самолётах всё работало исправно. Вам всё понятно?

   Говорливый механик поклонился. Следом за ним поклонились и его товарищи. Они понимали, что Синдо не шутил. Если с креплением для бомбы что-то будет не так, он обязательно явится к ним, возможно, даже с мечом в руках. Ни один японский суд не станет привлекать к ответственности офицера за то, что тот мог сделать с подчинёнными.

   – Хорошо, – холодно кивнул Синдо. – Не надо говорить мне, что для этой работы у вас недостаточно металлолома. На Гавайях его больше, чем блох на собаке.

   Техники снова поклонились. Их лица совсем ничего не выражали. Синдо понимал, что это означало. Они ненавидели его всей душой, но дисциплина не позволяла им это демонстрировать. Какое-то мгновение он наслаждался этим, но лишь мгновение. Если механику не нравился какой-либо пилот, у него была тысяча способов ему отомстить. Самолёты постоянно ломались. Если случайность оказывалась не совсем случайностью... Как узнать наверняка? Как узнать, когда все доказательства, если они были, лежали на дне Тихого океана?

   Синдо поклонился в ответ. Он не хотел этого делать, но всё же поклонился. Механики начали переглядываться.

   – Домо оригато, – сказал он.

   Их брови вскинулись, словно напуганные олени. Не в привычках командиров было так тепло благодарить подчинённых. Лейтенант продолжал:

   – Все мы служим Японской Империи, и должны оказывать ей максимальную поддержку.

   – Хаи, – ответили несколько самых смелых. Это слово могло быть лишь принятием его мнения, однако самому Синдо казалось, что они согласны с ним. Что бы они ни думали о нём самом, Империю они любили. Поэтому они должны знать, что он разделяет их чувства.

   – Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Сделайте всё возможное. Никогда не знаешь, когда американцы снова к нам подкрадутся.

   Механики сделали всё, как он сказал. Если они старались ради Японии, а не ради него, то лейтенанта это не волновало. Если они старались ради Японии, значит, на него они будут злиться меньше.

   Однако через пару дней ему позвонил коммандер Футида.

   – Что это за крепления для бомб вы там ставите на свои самолёты? – поинтересовался он.

   Синдо медленно кивнул сам себе. "Нужно было догадаться", – подумал он. Чтобы выразить недовольство рабочие могли не только устроить саботаж. Слухи могут оказаться не менее опасными.

   – Это так, господин, – ответил Синдо старшему офицеру. – Если я замечу подлодку, я хочу быть готов её подбить. Пикировать как "Аити" я не могу, но я справлюсь.

   Он замер в ожидании. Если Футида ответит отказом, к кому тогда обращаться? К коммандеру Гэнде? Маловероятно, Гэнда и Футида – два сапога пара. К капитану Тоде? Неужели он согласиться пойти против правил, установленных его же собственными специалистами? Опять же, маловероятно. К адмиралу Ямамото? Синдо был храбрым человеком, но от одной этой мысли у него тряслись поджилки. К тому же Ямамото вернулся в Японию и, наверняка, будет полагаться на своих людей на местах.

   Однако Футида сказал:

   – Хорошо, Синдо-сан, работайте. Чем более универсальными будут наши самолёты, тем лучше.

   – Благодарю вас, господин! – радостно воскликнул Синдо. – Я и сам об этом подумал.

   Вообще-то, не подумал. Его голова была занята поиском способов больнее бить врага. Согласиться с мнением руководства нетрудно, особенно, когда оно даёт всё, что нужно.

   – Я и сам охотился на подлодки, но успеха не снискал. Никто не снискал, поэтому в армии растёт недовольство, – сказал Футида. – Я считаю, что нам на руку всё, что поможет самолёту затопить обнаруженную подлодку.

   – Мы полностью согласны.

   На этот раз Синдо говорил правду. Они ещё какое-то время поговорили, затем старший офицер повесил трубку.

   Когда Синдо сам повесил трубку, на его лице появилась довольная улыбка. Он отправился сообщить эту новость механикам. Значит, решили, что могут действовать за его спиной? Ну, пусть подумают получше!

   Сделав пару шагов, Синдо замер и неприятно рассмеялся. Лучше держать рот на замке. Пусть они сами узнают, что Футида на его стороне. И они скоро узнают. После этого механики начнут беспокоиться, знает ли он сам, что они натворили, и что намерен делать. Синдо снова рассмеялся. Да, будет лучше, если они останутся в неведении.

   Можно было легко понять, что механики узнали о словах Футиды. Прежде они работали над креплениями вполсилы. Теперь же они взялись за дело со всей серьёзностью. То, что, по идее, должно делаться медленно, внезапно стало выполняться очень быстро. Всего через несколько дней каждый "Зеро" в Халеиве был оснащён креплениями.

   Первым тестировать новинку отправился Синдо. Ему не хотелось, чтобы люди, которых он вёл в бой, думали, будто он не способен что-то выполнить самостоятельно. Оружейники прицепили к фюзеляжу "Зеро" учебную болванку и тот взлетел в небо. С бомбой на борту, самолёт летел немного медленнее, техники оказались правы. Но проблема оказалась не такой уж серьезной.

   Синдо выбрал цель неподалеку от аэродрома, ею оказался большой валун, выполнявший роль вражеской подводной лодки. Синдо нажал новую кнопку, которую механики установили на приборной панели. Бомба ушла вниз.

   В камень Синдо не попал, но он и не собирался. Подлодка представляла собой более крупную мишень, а на борту у него окажется бомба побольше. Если она упадёт рядом с подлодкой, то, без сомнений, пробьёт её корпус.

   Синдо вернулся на аэродром – топлива для тренировок было немного. На земле механики укатили самолёт в скрытый ангар. Несмотря на ограниченность в топливе, лейтенант сказал подчинённым:

   – Тренируйтесь столько, сколько потребуется. Это очень важно. Чем чаще у вас не будет получаться на тренировке, тем вероятнее, что у вас получится в бою.

   Пилоты закивали. Почти все они были опытными ветеранами, участвовавшими в налете на Перл Харбор в самом начале войны на Тихом океане. Они прекрасно понимали, что тщательная подготовка и тренировки стоили затраченных усилий.

   "Дайте мне найти подлодку, – думал Синдо. – Дайте мне найти её и я им такое устрою!".

   Интересно, на луне такие же кратеры? Этого Джо Кросетти не знал, однако дальность бомбардировки была чертовски большой. Он направил «Тексан» вниз, глядя, как стрелка на альтиметре поползла в обратную сторону. Когда он опустился до 750 метров, то выпустил расположенную под фюзеляжем самолёта бомбу.

   "Тексан" не был пикировщиком, как и не являлся истребителем. Но он вполне мог заменить обоих. Джо потянул штурвал на себя и поднял нос самолёта, выводя его из пике. Когда с огромной скоростью приближаешься к земле, возможности ошибиться не остаётся совсем, несмотря на то, что самолёт, в котором ты сидишь, более управляем, чем тот, на котором предстоит отправиться в бой.

   – Неплохо, мистер Кросетти, – сказал инструктор чуть более восхищённо, чем обычно. – Возвращайтесь на базу и садитесь.

   – Есть, сэр.

   Джо огляделся, чтобы понять, где находится и в какой стороне расположена база ВВС Пенсакола. Здесь, на земле, было достаточно привязок к местности, поэтому сделать это было нетрудно. Однако в море найти авианосец будет сложнее.

   У некоторых ребят в голове, казалось, был спрятан компас. Они всегда знали, где находятся и как добраться до нужного места без сомнений, метаний и дополнительных расчётов. Джо подозревал, что именно таким человеком был Орсон Шарп. Его сосед был странным парнем, но очень умелым. Джо очень хотелось находить дорогу домой так же легко, как сунуть руку в карман и извлечь монету в половину доллара. Однако навигация давалась ему очень непросто.

   Это не значит, что он совсем не разбирался в навигации, но дорогу молодой пилот всегда находил с трудом. Посадкой "Тексана" можно было бы гордиться. Жаль, так не получалось, когда он летал один... Но сейчас он стал намного опытнее. И чем опытнее он становился, тем лучше понимал, насколько этот опыт важен.

   – Я знаю, вы хотите стать истребителем, – сказал инструктор, выбираясь из "Тексана".

   – Так точно, сэр, – согласился Джо.

   – Это хорошо. Однако если вы не получите желаемое, вам придётся бить врага и на пикировщиках. Более того, бить вам придётся сильнее. Истребители сражаются с другими самолётами. Пикировщики же воюют против авианосцев.

   – Так точно, сэр, – повторил Джо.

   Не то, чтобы офицер был неправ, совсем нет. Но Джо мечтал сесть за штурвал истребителя с тех самых пор, как записался в палубную авиацию. Конечно, "Донтлесс" может очень сильно огорчить японский линкор или авианосец, но по сравнению с "Уайлдкэтом" – это просто неуклюжий хряк!

   – Ладно, – не без иронии в голосе произнес инструктор. Без сомнений, он прекрасно знал, о чём думал Джо. Лётчики-истребители овеяны ореолом славы, а слава – это именно то, о чём мечтает молодой парень, выпускающийся из лётной школы.

   Джо вернулся в общежитие, чтобы заняться решением задач по тригонометрии. Нет, навигация давалась ему непросто. Гранит этой науки он грыз с большим трудом.

   Распахнулась входная дверь и в комнату влетел Орсон Шарп. Джо удивлённо уставился на него. От неожиданности он даже карандаш уронил. Его сосед выглядел взволнованным, хотя человека, холоднее и спокойнее Орсона Шарпа, нужно было ещё поискать.

   – Что случилось? – спросил Джо.

   – Ты не слышал? – удивился Шарп.

   – Неа. – Джо помотал головой. – Если бы слышал, стал бы спрашивать?

   – Полагаю, нет.

   Парень из Юты кивнул сам себе.

   – Короче, днём к нам приедет один из пилотов с "Йорктауна"!

   – Ого!

   Джо тут же забыл о тригонометрии. Эта новость была поважнее решения задач по навигации. "Йорктаун" лежал на дне Тихого океана где-то к северу от Гавайев. Япошки его потопили в ходе провалившегося нападения на острова.

   – Их же совсем мало осталось.

   Орсон Шарп кивнул.

   – Очень мало. Им приходилось садиться на воду и надеяться, что их подберет эсминец.

   Впрочем, с "Йорктауна" осталось мало пилотов не только по этой причине. Японские пилоты здорово их потрепали. Об этом Шарп говорить не стал, а Джо и не настаивал.

   Курсанты не привыкли бросать занятия, однако зал, где выступал пилот, оказался набит людьми плотнее, чем трамвай туристами в разгар сезона. Преподавал навигацию строгий лейтенант-коммандер* по имени Отис Джонс. Он пользовался каждой возможностью, чтобы обучить курсантов морской науке, но пришёл даже он. От этого он казался ещё строже. И всё же Джо был убежден, что совершил какое-то нарушение.

   Лейтенант-коммандер произнес:

   – Джентльмены, рад представить вам лейтенанта Джека Хедли – бывшего пилота с авианосца "Йорктаун", ожидающего назначения на новый, пока ещё строящийся корабль. Прошу вас, лейтенант Хедли!

   Вышел Хедли и отсалютовал Джонсу. Курсанты приветствовали лейтенанта стоячей овацией. Тот посмотрел на них и ухмыльнулся. Лейтенант оказался ненамного старше большинства присутствующих. Некоторые, вероятно, даже были старше, чем он.

   – Спасибо, ребята, – сказал он.

   Как и его внешний вид, его акцент говорил о том, что родом Хедли был откуда-то со Среднего запада. Прожив уже какое-то время среди курсантов со всей страны, Джо намного лучше разбирался в акцентах, чем, когда жил в Сан-Франциско. Хедли продолжал:

   – Может, сядете уже? Я и сам присяду, если позволите.

   Что бы там ни утверждал лейтенант-коммандер Джонс, Хедли пока не собирался возвращаться в море. Передвигался он, заметно хромая, и пользовался тростью. Из-под манжеты его рубашки виднелся уродливый шрам от ожога. Интересно, как далеко по руке он тянулся, и какие ещё раны скрывал этот летний костюм. Джонс принёс стул, и лейтенант медленно сел, выставив перед собой травмированную левую ногу.

   – Благодарю, сэр, – сказал он Джонсу.

   Тот коротко кивнул и сам сел за чистый стол с самодельной табличкой "Зарезервировано". Джек Хедли вновь оглядел собравшуюся толпу.

   – Не забывайте, джентльмены: у меня не такой уж и богатый опыт в войне против япошек. Но его у меня больше, чем у большинства американцев, и похоже оно вот на что. Во-первых, важно помнить, что япошки – это серьёзно. Если забудете об этом, мигом погибнете. Все шутки, что мы шутили о них, представляя их зубастыми смешными очкариками, которые летают на самолётах из фольги и металлолома – это всё ахинея. Они все, конечно, паршивые трусы и всё такое, но со своей работой они справляются прекрасно. Постоянно кружили над нами.

   Лейтенант замолчал, вспоминая. Джо очень хотелось бы знать, что в этот момент он видел в своих воспоминаниях. Что бы это ни было, приятным это зрелище не являлось. Левая рука Хедли слегка дёрнулась. Возможно, это что-то значило, а возможно и нет. Наверняка сказать мог лишь раненый лётчик.

   После слегка затянувшейся тишины, Хедли продолжил:

   – Япошки – это не шутки, их самолёты – тоже далеко не шутки. Вы, наверное, кое-что слыхали о машинах под названием "Зеро" и том, на что те способны.

   Он снова замолчал, ожидая кивков.

   Когда несколько человек кивнули, лейтенант сказал:

   – В общем, всё, что вы слышали – это правда. Это очень мощный самолёт. Он быстрее "Уайлдкэта", быстрее набирает высоту, может заходить на атаку под таким углом, каких вы никогда не видали, а ведь "Уайлдкэт" – очень манёвренная машина. Если попытаетесь ввязаться в схватку с "Зеро", очень быстро окажетесь в гробу. Не надо этого делать. Больше одного шанса вам никто не даст.

   И вновь, складывалось впечатление, будто он видел что-то ещё. На этот раз лейтенант снизошёл до объяснений:

   – Мне рассказывали то же самое, что я рассказываю вам. Я никого не слушал. Я решил, что меня-то япошки никогда не собьют. Решил показать всё, что умею.

   Он собрался с мыслями.

   – Не связывайтесь с "Зеро", – повторил он. – Если записываете – запишите. Если не записываете – всё равно, запишите.

   Хедли вновь ухмыльнулся. Ухмылка вышла натянутой.

   – Вариантов у вас только два. "Уайлдкэт" лучше выходит из пике. Их можно обстреливать сверху и сзади. Если же у вас возникли проблемы, можно уйти в пике и, таким образом, выйти из боя.

   Джо жаждал услышать второй вариант. В ожидании он несколько раз подчеркнул записанные им слова о том, что нельзя ввязываться в схватку с "Зеро". Однако у Хедли, кажется, закончились силы. Лейтенант-коммандеру Джонсу даже пришлось толкнуть его.

   – Лейтенант..?

   – А?

   Джек Хедли вернулся из какого-то своего мира.

   – О, виноват, сэр. Я задумался... о боевых повреждениях, если можно так сказать. Ага. О боевых повреждениях.

   Говорил ли он о себе, о своём самолёте или обо всём флоте США, отправленном к берегам Гавайев?

   Но, разве это важно?

   Хедли вновь собрался.

   – Есть лишь один способ избавиться от этих обезьян. Его придумал один пилот, по имени Джимми Тах, и "манёвр Таха" неплохо себя зарекомендовал.

   Лейтенант вкратце описал схему того, как резкий манёвр атакуемого самолёта может предупредить о противнике сдвоенную пару других самолётов и позволить им зайти под удобным углом атаки.

   – Манёвр, конечно, не идеален, – заключил он. – Для его выполнения требуется очень слаженная командная работа и постоянные тренировки. Однако он даёт нам определенное превосходство над более маневренным противником.

   Далее пошли вопросы. Несколько человек, в их числе и Джо, заинтересовались "манёвром Таха". Хедли с трудом поднялся на ноги и начертил на доске диаграммы. Стало понятнее. Джо с трудом воспринимал тактические приёмы только лишь на словах. Круги и стрелки лучше помогали понять, что нужно делать. Сможет ли он его выполнить, да ещё в связке с другими пилотами – это уже совсем другой вопрос. Но Джо уже тренировался летать в строю, так, что, наверное, у него всё получится.

   Орсон Шарп спросил:

   – Сэр, не расскажете о том, как вас сбили?

   Прежде чем ответить, Хедли снова сел, выставив вперёд больную ногу. Он потянулся и коснулся колена.

   – К тому моменту меня уже ранило. Пуля прилетела откуда-то сбоку. Броня за сиденьем крепкая, чего не скажешь о кабине. Сказать по правде, япошка меня всего изрешетил. Движок начал кипеть. Хорошо, что у радиальных двигателей воздушное охлаждение. Если бы охлаждение было жидкостным, движок дал бы клина, и я бы утонул где-нибудь очень далеко от дома. Поэтому я направил самолёт туда, где были наши корабли. Надеялся, что останется хоть один рабочий авианосец. Не повезло. Каждый раз, когда в кабину прорывалось пламя, я пользовался огнетушителем.

   Лейтенант посмотрел на обожженную руку. Джо не был уверен, что он осознаёт, что делает.

   – Я посадил самолёт на воду настолько аккуратно, насколько мог, – произнес Хедли. – Затем я выбрался из кабины и, несмотря на все раны, даже сумел раскрыть спасательный плот. Потом меня подобрал эсминец и, вот, я здесь.

   Он снова лучезарно улыбнулся. По его словам, у него всё вышло легко. Но сколько страха и боли крылось за этой улыбкой? Достаточно для того, чтобы всё это увидел, даже такой парень, как Джо Кросетти, ни разу не бывавший в бою. Но раз Джек Хедли притворялся, что ничего не было, то и остальные не должны ничего замечать.

   "Смогу ли я, вот, так?" – задался вопросом Джо. Он надеялся, что сможет, но был вынужден признаться сам себе, что до конца уверен он не был.

   Джейн Армитидж стояла в очереди за ужином у общественной кухни Вахиавы. По поводу подаваемой еды ей вспоминалась шутка из комиксов «Кэтскилл»: «Еда здесь отвратная, зато её немного». Ей выдали вареную картошку, величиной чуть больше шарика для пинг-понга, но меньше теннисного мяча, какую-то зелень, которая в равной степени могла оказаться ботвой от репы и сорняками и кусок рыбы, размером не более спичечного коробка.

   Судя по запаху, рыбу поймали вчера или даже позавчера. Но Джейн не жаловалась. Вахиава находилась почти в самой середине Оаху. До океана, конечно, недалеко, как и из любой точки острова, но рыба редко покидала берег. В Гонолулу очень много голодных.

   Впрочем, как и сама Джейн, многие были рады такому разнообразию. "Разве не замечательно?" – тут и там слышала она. Женщина села за стол, установленный на школьной игровой площадке, и принялась есть.

   У рыбы был привкус нашатыря и такой же запах. Если бы ей подали такую рыбу в ресторане до войны, она бы с гневом потребовала замены. Теперь же она съела каждый кусочек, каждую щепотку зелени, всю картошку без остатка. Тарелку Джейн облизывать не стала, хотя многие так и делали.

   Хоули обычно держались вместе. Как и местные японцы. И китайцы. И филиппинцы. Даже небольшая группка корейцев – те старались держаться как можно дальше от японцев. Некоторые местные японцы сотрудничали с майором Хирабаяси и оккупантами, однако остальные старались по возможности, не иметь с ними никаких дел.

   Джейн сидела и слушала болтовню вокруг, в основном, на английском, но звучали и другие языки. Было бы несправедливо винить во всех бедах жителей Вахиавы только местных японцев. Некоторые, в самом деле, считали Японию, а не США, своей родиной. В чём они виноваты, когда множество хоули изо всех сил показывали им, что те намного хуже них самих?

   К тому же, с оккупантами сотрудничали не только японцы. Через стол от Джейн сидел Сэмми Литл, по прозвищу Лыба. До войны он торговал подержанными машинами с военными из казарм Скофилда. Крупным воротилой он не являлся, но его процентные ставки находились на верхней границе, дозволенной законом, а машины оставляли желать лучшего. Он продолжал улыбаться и в эти дни. Так как бензин кончился, машины он больше не продавал. Однако продолжал успешно торговать с япошками всем подряд.

   Его Джейн ненавидела сильнее, чем Ёса Накаяму. Сэмми Лыба напрочь забыл о том, что он – американец. Если бы Гавайи захватили русские, эфиопы или аргентинцы, он торговал бы и с ними.

   – Египет... Неподалеку от Александрии... Монтгомери, – доносились до Джейн обрывки разговоров за соседним столом. Она прислушалась, но старалась делать это так, чтобы это не выглядело слишком уж откровенно.

   У кого-то за тем столом было незаконное радио, либо он знал такого человека. Новости, отличные от японской пропаганды, продолжали циркулировать по городу, как бы оккупанты ни старались.

   Джейн беззвучно выругалась. Люди переговаривались слишком тихо, и она почти ничего не слышала. Что там в Александрии? Немцы, наконец, прорвались? Или Монтгомери удалось всё-таки их сдержать? Выяснить это она не могла.

   Джейн посмотрела на кастрюли и чайники, среди которых повара готовили ужин. Она в тайне надеялась на десерт, хотя понимала, что именно она получит. Если весь этот кошмар когда-нибудь закончится, она пообещала себе, что больше никогда в жизни не притронется к рисовому пудингу. На Гавайях рос сахар и рос рис, но всё это вместе превращалось в клейкую массу, и ела она её лишь потому, что ничего другого не было.

   Джейн взглянула на руки. С каждым разом ей казалось, что они становились всё тоньше. Как скоро от неё ничего не останется? Недолго, и она прекрасно об этом знала. Поэтому она и не отказывалась от бумажного клея под названием рисовый пудинг. Калории – есть калории, и неважно, откуда они поступают.

   Однако повара не собирались сегодня подавать никакого десерта. Джейн снова выругалась, довольно грубо. Она уже устала постоянно голодать. Настолько устала, что...

   Неужели она всего год назад ходила в ресторан и заказывала мясо на косточке, которое не могла доесть? Она об этом даже не задумалась. Даже не взяла пакет, чтобы забрать остатки с собой. "Господи, какой же дурой я была!". Пробовала ли она говядину с тех пор, как япошки оккупировали Вахиаву? Вроде, нет.

   Джейн отнесла тарелку и ложку в посудомойку. Все обернулись на неё. Одна женщина что-то говорила другой, но как только Джейн встала, та сразу замолчала. Когда она прошла мимо и отошла достаточно далеко, женщины продолжили разговор.

   Желудок скрутило, словно она ничего и не ела. Обсуждали ли они её? Или того, кого она знала, и они об этом знали? Или о том, что творилось на окраинах Александрии?

   Что бы это ни было, Джейн об этом не узнает. Женщины ей не до конца доверяли, чтобы посвятить в свои тайны. До войны она обсуждала с третьеклассниками разницу между свободой и диктатурой. Она рассказывала, но сама тогда ничего не понимала. Разница заключалась в том, что люди говорили друг другу и в том, чего они друг другу не говорили, когда боялись, что кто-то может их услышать. Дело в доверии.

   А доверие в Вахиаве закончилось вместе с американским правлением на Гавайях. Если американцы вернутся, если звёздно-полосатый флаг будет вновь развеваться над школой, почтовым отделением и казармами Скофилда, вернется вместе с ними это доверие? И сможет ли оно вернуться, будучи разрушенным?

   И если не вернется, станут ли эти острова по-настоящему свободными?

   Флетч Армитидж уже устал рыть. Он устал бы рыть, даже если бы не страдал от голода. Выглядел он как скелет с кривыми угловатыми руками. Япошкам было плевать. Если он ослабеет настолько, что не сможет копать, они явно не отнесут его в лазарет, чтобы отдохнуть. Они просто пнут его по голове, как люди пинают сбитую машиной собаку. Затем они передадут его лопату другому бедолаге и высосут все соки уже из него.

   Почему, нет? По их собственным убеждениям, они обращались с пленными справедливо. Им их досталось несколько десятков тысяч. Если япошки загонят военнопленных до смерти, им не придётся переживать насчёт их кормежки и вероятности побега. Скелеты с мозолистыми руками неспособны на какие-то радикальные поступки. Все их силы направлены на банальное выживание, а вся энергия уходила на работу. Если пленные не будут работать, младшие командиры японской армии быстро заставят их об этом пожалеть.

   Они работали над сооружением огневой позиции. Располагалась она в удачном месте: на южной стороне виднелся невысокий холм, поэтому с севера – самого вероятного направления атаки – заметить её будет трудно. А на самом холме будет сидеть наводчик и корректировать огонь орудия. Его заметить тоже будет непросто, особенно, когда позиция будет надёжно спрятана, а соединить проводной связью две точки будет легче лёгкого. Флетч по профессиональному высоко оценил старания япошек.

   Однако свой труд на них он не ценил ни капли. Принуждение Флетча к работам – это нарушение Женевской конвенции. Япошки даже гордились, что её не подписали. Любой, кто начинал жаловаться на нарушения, оказывался в аду, или даже хуже, чем в аду.

   Судя по всему, телефонный провод, который тянули с холма и орудие, которое япошки собирались тут поставить, были захвачены у американцев. Они очень активно использовали всё, до чего могли дотянуться.

   Разумеется, они укрепляли весь Оаху. Соединённые Штаты тоже вкладывали в оборону множество людских и материальных ресурсов, нагнали к Гавайям тучу кораблей. После чего, американцы решили, что ни у кого не хватит духу на них напасть. "И, вот, к чему это привело", – думал Флетч, откидывая очередной ком грунта.

   Япошки подобными иллюзиями не страдали. Они прекрасно знали, что США хотят вернуть Гавайи обратно. Если американцы решатся высадиться на островах, им придётся биться за каждую пядь этой земли, пробиваться через заграждения, выстроенные их собственными соотечественниками. С каждым взмахом лопаты Флетч помогал укрепиться своим врагам.

   Ощущать себя предателем ему не хотелось. Но и что с этим делать, он не знал. Если он перестанет делать то, что говорят япошки, те его убьют. И смерть его будет небыстрой, вроде удара ногой по голове. Они заставят его страдать так, что он и представить не сможет.

   – Исоги!* – выкрикнул стоявший рядом японский сержант. Как и все те, кто услышал команду, какое-то время Флетч и в самом деле работал чуть быстрее. Не нужно было оглядываться, чтобы выяснять, что длинноногий гад обращался именно к нему, он просто работал интенсивнее. Оглядываться означало, что ты чувствуешь за собой вину. Это, в свою очередь, позволяло найти япошкам повод тебя побить, если бы им вообще нужны были какие-то оправдания.

   Через десять минут Флетч оглянулся. Япошка стоял спиной к пленным, широко расставив ноги, и мочился. Флетч сразу же замедлился. И не он единственный.

   Одним из членов его отряда смертников был высокий парень с песчаного цвета волосами из Миссисипи по имени Клайд Ньюкомб.

   – Господь всемогущий, – одними губами произнес он, вытирая со лба пот грязным рукавом. – Теперь я понимаю, каково быть ниггером на хлопковых плантациях.

   Флетч откинул очередной ком земли.

   – Я бы всё сейчас отдал, чтобы стать ниггером на хлопковых плантациях, – сказал он. – Если только они будут на материке.

   – Глядя на эту работу, я бы тоже не отказался, – сказал Ньюкомб. – И ни цента бы за это не попросил. Только я не об этом. Пока я не бросил винтовку и не сдался, со мной никто не обращался, как с ниггером. Для япошек мы просто грязь, причём, самая низкопробная.

   – Значит, у вас на юге ниггеров считают грязью?

   Флетчу не было до этого никакого дела, но разговоры помогали тянуть время, а это уже хорошо.

   – Ты меня провоцируешь, – без злобы произнес Ньюкомб. – Но, если без шуток, ниггеры должны знать, кто главный. Если этого не делать, они быстро начинают думать, что ничем не отличаются от белых.

   – Типа, как гавайские япошки начали думать, что они хоули? – поинтересовался Флетч.

   Белые на Гавайях не линчевали местных японцев, как поступали с неграми в Миссисипи. Они пользовались иными, не такими жестокими способами, указать им на своё место. Но даже если так, сейчас они все расплачивались за свои дела. Если бы с японцами обращались лучше, с оккупантами сотрудничало бы меньше народу.

   Клайд Ньюкомб весело посмотрел на Флетча.

   – Ну, да, только ниггеры, на самом деле, ниже нас.

   Флетч не стал развивать эту тему. Какой смысл? Ньюкомб, очевидно, многого не понимал, даже не осознавал, что что-то не понимает. "И мы должны были победить в этой войне? Святый боже!". Неужели и среди япошек есть такие же олухи, как Ньюкомб? Наверное, есть. Если горячие головы с одной стороны не перебьют точно таких же с другой, нас всех ждут крупные неприятности.

   Очередная горсть земли оказалась на лопате, за ней ещё одна, и ещё. Скоро сержант снова начнёт требовать от пленных торопиться. И они поторопятся... какое-то время, пока он снова не отвернётся. Даже если Ньюкомб никогда не вынимал собственной головы из задницы, таково было правило хлопковых плантаций, правда, тех, что существовали во времена рабства ещё до Гражданской войны. Никто не работал активней, чем должен был.

   Надсмотрщики понимали это точно так же, как и рабы. Они устраивали показательную порку тех, кто двигался совсем уж медленно, или выбирали первого попавшегося. А ещё они были более жестокими, чем надсмотрщики на американском юге. Чернокожие рабы являлись весьма дорогостоящей собственностью; в те времена за слишком жестокое обращение с ними, надсмотрщик мог и сам пострадать. Япошкам не было до военнопленных никакого дела. Чем больше их дохло, тем счастливее они выглядели.