Текст книги "Крещение огнем"

Автор книги: Гарольд Койл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Глава 4

Истину никогда не удается переделать так, чтобы ее поняли, и поверили.

Уильям Блейк

29 июня, 07.00 Мехико, Мексика

За годы журналистской работы Джен Филдс много раз слышала один и тот же вопрос: «В чем секрет вашего успеха?».

Отвечая на вопрос, Джен прибегала к той же очаровательной, подкупающей манере, которой пользовалась, желая обезоружить собеседника во время интервью. Легким, почти неуловимым движением головы она откидывала длинные темно-русые волосы и на миг замолкала, искоса глядя на задавшего вопрос. Потом медленно поворачивалась к собеседнику, и на лице ее мелькала простодушная, чуть озорная улыбка. На секунду она отводила глаза и разглядывала свои руки, будто обдумывая ответ. А когда начинала говорить, голос ее звучал тихо, почти робко.

–     Знаете, по-моему, мне просто повезло, несказанно повезло.

Потом она доверчиво смотрела на человека, который задал

вопрос, широко раскрытыми карими глазами и, разводя руками, еще раз повторяла:

–      Это все везение, простое везение, и больше ничего.

Однако ее коллеги думали иначе. Если успех Джен Филдс

объяснялся везением, то она же сама его и создавала. И ее последнее задание как нельзя лучше подтверждало это. Ее направили в Мехико, чтобы сделать передачу о влиянии американских капиталовложений на экономику страны. Джен три дня подряд работала по шестнадцать часов в сутки, организуя различные интервью. Она получила приглашения на несколько коктейлей и другие мероприятия, включая официальный правительственный обед, где встретилась с людьми, стоящими на очень высоких ступенях бизнеса и политики. И они любезно согласились побеседовать с очаровательной американской сеньоритой.

При подготовке и проведении интервью Джен Филдс работала как художник, выбирающий нужную кисть и колорит, вкладывающий все разнообразие своей палитры и мастерство, чтобы добиться желаемого результата. Многогранность ее таланта поражала: она могла быть подчеркнуто деловитой, беседуя с одним государственным деятелем; с другим пускала в ход обаяние и улыбку; с третьими была робкой, почти застенчивой. Однако на самом деле она была из тех, кого голыми руками не возьмешь. Пробиваясь сквозь бюрократические заслоны, Джен умела быть жесткой и настойчивой.

Филдс любила свою профессию, была предана делу и стремилась достичь в нем совершенства, и требовала того же от тех, кто с ней работал. В то же время она умела, не впадая в командный тон, общаться со своей съемочной группой с тем же подкупающим обаянием, которым пользовалась, чтобы добиться непринужденного поведения от интервьюируемых. Она знала: для того чтобы сделать репортаж, необходимы объединенные усилия всей бригады, и действовала, исходя из этого. Сплотив всех в единую команду, Джен могла выжать из коллег максимум того, на что они были способны.

Готовясь к интервью, она не упускала ни одной даже самой незначительной, на первый взгляд, детали. В процессе предварительного изучения интервьюируемого Джен обращала особое внимание на то, как он и его окружающие одеваются. Если это был мужчина, она просматривала фотографии его жены, отмечая стиль и даже цветовую гамму ее нарядов, пытаясь выяснить, чему она отдает предпочтение. Джен не просто делала документальную передачу – она творила. И наряду с общим замыслом, идеей, которую она стремилась донести до зрителя, в расчет принималось многое другое: освещение, угол съемки, ее собственное платье, фон. Из всего ее творческого арсенала самым главным было умение превратить абстрактные образы в реальные картины, которые могла бы уловить камера.

Двадцать девятое июня должно было стать последним днем съемок. После интервью с президентом, которое было назначено на этот день, Филцс, вместе со своей съемочной группой, базирующейся в Остине, собиралась вылететь в Техас. Гибель президента нарушила весь этот план.

Утро началось с того, что в половине седьмого ей позвонил администратор-мексиканец, которого наняли, чтобы обеспечивать группу номерами в гостиницах и транспортом, а также улаживать все дела с правительственными бюрократами. Он предупредил Джен, что ей нужно срочно уезжать из Мексики, поскольку ходят слухи о перевороте. Разумеется, она и слышать не желала об этом. Напротив, она настаивала, чтобы Хуан – так звали администратора – устроил ей интервью с кем-нибудь из членов нового правительства. Хуан, которому совсем не улыбалось выходить из дома, не говоря уже о том, чтобы иметь дело с новым правительством, всеми силами пытался отговорить ее от этой затеи. Но Филдс держалась твердо и потребовала, чтобы он постарался, иначе потеряет свою работу. Мексиканец неохотно согласился.

Не успела она повесить трубку и начать одеваться, как телефон зазвонил снова. Не дожидаясь, пока Джен ответит, мужчина, говоривший на безупречном английском языке, отрекомендовался капитаном мексиканской армии, беспокоящим ее по поручению полковника мексиканской армии, о котором она никогда не слышала. Очень сжато, но вежливо он объяснил Джен, что полковник Гуахардо, просматривая перечень мероприятий, намеченных президентом на двадцать девятое июня, обнаружил, что глава государства собирался дать интервью американской журналистке в Паласио Насиональ. Джен медлила с ответом, слегка недоумевая, куда клонит капитан. Однако осторожность никогда не была ее отличительной чертой.

–     Да, – ответила она, – так оно и есть. Мне отведено, то есть, я хочу сказать, было отведено тридцать минут.

И тут ей пришло в голову попытать счастья и попробовать что-нибудь вытянуть из капитана. В конце концов, он ведь не знает, что ей что-то известно.

–     А что, капитан, возникли какие-то накладки со временем или продолжительностью интервью? У меня очень гибкое расписание, и я могу без особого труда изменить его так, как будет удобно президенту.

Теперь пришла очередь ее собеседника взвешивать слова, и он явно задумался, прежде чем ответить на каверзный вопрос. Наконец, понизив голос, он сообщил ей, что президентский самолет пропал, и подозревают, что произошло покушение. И добавил, что для обеспечения общественного порядка и внутренней безопасности сегодня, с пяти часов утра, мексиканские вооруженные силы объявили чрезвычайную готовность и ввели в стране военное положение. Джен ощутила волнение. Теперь она получила недвусмысленное подтверждение смерти Монтальво, к тому же, полученное из официального источника. Она была уверена, что капитан даже по поручению полковника мексиканской армии не стал бы беспокоить ее в такую рань, не будь у него на то веской причины. Решив пойти еще дальше, она тихонько вздохнула и упавшим голосом произнесла:

–    Какая трагедия! У меня просто нет слов. – И, прежде, чем капитан успел что-нибудь ответить, добавила: – Боюсь, это значит, что мне незачем приезжать в Паласио Насиональ.

Уловка Джен сработала. Ответ капитана прозвучал торопливо, будто он старался развеять опасения журналистки:

–     Нет-нет, мисс Филдс, совсем напротив. Полковник приказал передать, что будет рад встретиться с вами в полдень, если это время вас устроит. Он предоставит вам сводку событий за последние двенадцать часов и сообщит о действиях, предпринятых мексиканской армией для преодоления создавшегося кризиса.

Сделав паузу для пущего эффекта, Джен сказала капитану, что будет счастлива встретиться с полковником в полдень. Обменявшись еще парой любезностей, они закончили разговор. В восторге от удачного начала дня Джен радостно засмеялась и, подпрыгнув, торжествующе вскинула сжатый кулак. Ура! Ей было отлично известно: слава и успех – удел везучих.

Положив трубку, Филдс принялась будить свою группу. Сообщив всем последние новости, она велела готовиться к уличным съемкам – пусть снимают все подряд. Джен решила, что ей нет смысла тратить драгоценное время перед интервью с полковником и позвонила своему заказчику – в телекомпанию World News Network. Узнав, что журналистка все еще в Мехико, и с ней связались люди, заявляющие о том, что они осуществляют руководство страной, там навострили уши. Хотя WNN уже собрала две съемочные группы и техническую бригаду с автономным питанием, которые были готовы в любой миг вылететь из Далласа, Джен знала: пройдут часы, прежде чем они доберутся сюда, и еще больше времени, пока смогут начать репортаж. Умело поторговавшись, она вырвала у начальства согласие назначить именно ее главным корреспондентом в Мексике на весь период кризиса с правом монтировать собственный материал перед тем, как передавать его в Вашингтон.

Решив вопрос, Джен снова позвонила Хуану, чтобы проверить, как у него продвигаются дела. Новости, которые он изложил довольно бессвязно, обескураживали. Администратору, по его словам, не удалось связаться ни с кем, кто бы знал, что происходит.

–       Вокруг царит полный хаос, сеньорита Филдс. Все очень необщительны. Неизвестно, кто и за что отвечает.

–      Тогда нам всем придется отправиться по государственным учреждениям и поискать человека, который за что-то отвечает, – без колебаний выпалила Джен.

–     Нет! Нет! Это невозможно, сеньорита Филдс. Ведь мы имеем дело с революцией, с государственным переворотом. Могут начаться беспорядки. Женщине там не место.

Последние слова Хуана вызвали резкую отповедь:

–                  Послушайте, господин, я вам плачу деньги за работу. Или вы будете заниматься своим делом и отвезете меня туда, или попрощаетесь с работой, а заодно – и со своим добрым именем. До скорого.

Повисла секундная пауза: Хуан взвешивал "за" и "против". "Интересно, что для него хуже – потеря денег или потеря престижа?", – подумала Джен.

Впрочем, ее это не очень занимало. Главное – снять репортаж, любой репортаж – и передать его.

Наконец Хуан заговорил:

–     Si, да. Я отвезу вас. Только нужно пересмотреть мое жалованье. Обстановка изменилась. Сами понимаете, сеньорита, опасность очень велика.

–     Понимаю, Хуан, – уже мягче ответила Джен. – Во сколько же вы оцениваете работу человека с вашими талантами в обстановке кризиса?

Почувствовав, что снова овладел положением, Хуан стал размышлять вслух:

–       Видите ли, непредвиденные ситуации могут возникнуть в любой момент. Ходят слухи, что с правительственными войсками покончено, и высшие полицейские чины по всей стране арестованы. В любую минуту можно ждать волнений.

Джен терпеливо слушала, как Хуан выдвигает все новые доводы для повышения платы, время от времени вставляя "понятно" и "угу". Когда он закончил, Джен повторила вопрос.

С наглостью человека, уверенного, что американка никогда не согласится на такую возмутительную сумму, Хуан потребовал удвоить плату. Он не понял одного: Джен была готова повысить ее в четыре раза. Она без колебаний согласилась удвоить жалованье, велела ждать ее в вестибюле отеля через полчаса и положила трубку раньше, чем администратор успел вставить хоть слово.

Проезжая вместе со своей маленькой группой, в которую входили Хуан, телеоператор и звукооператор, по безлюдным улицам, Джен, ожидавшая увидеть картины хаоса и уличных боев, была несколько разочарована. Минут десять они снимали пустынные перекрестки и закрытые магазины, а затем выехали на главную площадь, где возвышался Паласио Насиональ. Там тоже не оказалось никого, кроме случайного "джипа", набитого солдатами. Выйдя из машины, Джен, в сопровождении съемочной группы, направилась к Паласио Насиональ, рассчитывая привлечь внимание хотя бы военных патрулей. И снова ее ждало разочарование: конные патрули и стоящие у дверей правительственной резиденции часовые не обратили никакого внимания ни на телекамеру, ни на саму Джен.

Тогда Филдс решила воспользоваться полученным приглаше– ниєм и взять интервью у одного из полковников, которые, по слухам, стояли у власти.

–       На сегодняшнее утро у нас было назначено интервью с президентом Мексики. Теперь мы должны встретиться с тем, кто его замещает, – улыбнувшись, она обратилась к Джо Бобу, своему звукооператору. – А это значит, мои верные друзья и коллеги, что нас ждут и готовы впустить. Давайте же воспользуемся радушным приемом и сделаем серьезный репортаж.

Джо Боб понял намек и стал подыскивать место для парковки фургона. Не спрашивая мнения своих спутников, Джен решительно зашагала в сторону Паласио Насиональ. Судя по тому, что она увидела, военный переворот – при условии, что он состоялся, – произошел быстро и организованно. Если ее предположения верны, значит, должна существовать какая-то система, которая за все отвечает и все контролирует. А если есть система, то к ней можно подобрать ключ. Раз новости самїі не идут к ней, пора начать их добывать, а откуда же лучше начинать, как не с самого верха?

Хуан был совершенно выбит из колеи утренними событиями, присутствием множества солдат и легкомысленным поведением Джен. Он старался уговорить корреспондентку вернуться в отель, пока неразбериха не прекратится. Но с Джен было не так-то легко сладить. Разозлившись на Хуана за его трусость, она накинулась на него с криком:

–      Пока не прекратится? Да как здесь что-то может прекратиться, если ничего и не начиналось?

Ни Хуан, ии Джен не брали в расчет того, что, рассматривая одну и ту же ситуацию, каждый подходил к ней со своей меркой. Для Хуана пустынные улицы Мехико, где можно встретить только вооруженных солдат, были новыми и пугающими. В конце концов, разве можно доверять этим зажравшимся офицерам-федералистам? А Джен, которая не раз своими глазами видела кровавые уличные бои и города, наводненные войсками и танками, начинала задумываться: неужели и вправду за всем этим стоят военные?

Еще раз обведя взглядом безлюдные улицы, она снова обратилась к Хуану:

–      Прекратится, говорите? Да если так будет продолжаться и дальше, мы просто умрем со скуки.

Джен секунду постояла в раздумье. И вдруг лицо ее осветилось лукавой улыбкой.

–      Немножко расшевелить ситуацию – вот что нам сейчас необходимо. – И не ожидая ответа, она направилась прямо в гущу солдат.

29 июня, 10.00

Здание Палаты представителей, Вашингтон, округ Колумбия

Каждый раз, когда телекомпания WNN передавала выпуск новостей, все находившиеся в приемной конгрессмена Эда Льюиса, как по команде, оставляли свои дела и поворачивались к телеэкрану. Даже сам конгрессмен, будто кукушка из старинных часов, каждые полчаса появлялся из своего кабинета посмотреть программу новостей. С тех пор как Льюис, представитель демократической партии от штата Теннесси, был назначен членом Комитета Палаты представителей по делам разведки, и он, и его сотрудники проявляли живейший интерес к любым новостям, в которых содержался хотя бы намек на кризисы или конфликты в других странах. Льюис, который запоем читал всю периодическую печать и на сенсациях был просто помешан, обладал способностью переварить и запомнить колоссальное количество информации, чтобы воспользоваться ею, как только возникнет необходимость. Когда коллеги по Палате говорили, что по объему сведений он уступает лишь Библиотеке Конгресса, это было незначительным преувеличением.

И в то же время, никто не смог бы сказать, что Льюис похож на книжного червя или кабинетного ученого. В свои сорок два года он скорее напоминал тренера университетской баскетбольной команды, чем политика: худощавый, но никак не тощий, рост – метр восемьдесят пять, русые волосы, тронутые сединой, подстрижены коротко, без затей. Лицо его часто освещала сердечная дружелюбная улыбка, однако наиболее точно внутреннюю сущность выражали глаза конгрессмена. На нового знакомого они могли смотреть приветливо или тепло, на противника – холодно или язвительно, на друзей – добродушно или лукаво. Да, глаза его говорили о многом и, как и глаза баскетбольного тренера, ничего не упускали. Немало свидетелей, кому доводилось предстать перед комиссией, в которой заседал Льюис, жаловались потом, что пронизывающий взгляд конгрессмена лишал их присутствия духа. В памятке для внутреннего пользования, распространяемой ЦРУ среди своих агентов, которым предстояла малоприятная перспектива предстать перед Льюисом, рекомендовалось просматривать записи или хотя бы для вида просто уткнуться в них, а отвечая на вопросы конгрессмена, постараться не встречаться с ним взглядом.

Стоя в дверях и следя за новостями о положении в Мексике, Льюис сравнивал их с теми сведениями, которые уже имел. К сожалению, они были не только скудны, но и противоречивы.

Встречи с работниками ЦРУ, Разведывательного управления Министерства обороны США (ВРУ), Управления национальной безопасности (УНБ) давали только разрозненные обрывки информации, которые, к тому же, плохо складывались в единое целое.

То, что он услышал, его не удовлетворило. От версии ЦРУ у него создалось впечатление, будто переворот в Мексике грянул как гром среди ясного неба. ВРУ, хоть и без особых подробностей, характеризовало его как эффективную и тщательно подготовленную операцию, которая обезглавила мексиканское правительство. Со своей стороны, УНБ отмечало, что в стране царят хаос и неразбериха. Опыт общения с разведкой подсказывал Эду, что на самом деле ситуация в Мексике складывается из всех вышеперечисленных элементов. Ведь каждое управление использовало свои источники, свои методы оценки информации и свои критерии установления истины. И хотя полученная информация оказалась интересной, это было совсем не то, в чем он нуждался в данное время. И ему, и тем, от кого в стране зависело принятие решений, был нужен ясный, четкий и исчерпывающий обзор ситуации – картина, в которой соединились бы все кусочки мозаики. А конгрессмен прекрасно знал: пройдут дни, прежде чем в разведке кто-то сумеет или захочет заняться таким подведением итогов. Пока же все, что они смогут получить, обречено оставаться лишь приблизительными данными.

Льюиса по-прежнему тревожил тот факт, что никто не предвидел грядущего переворота. Так же было с падением режима на Кубе в 1969 году, с вторжением в Чехословакию в 1968 году и в Афганистан в 1979-ом, с воссоединением Германии в 1989-ом, с вторжением в Кувейт в 1990-ом, с попыткой переворота в России в 1991 году. Можно было припомнить еще с десяток случаев, когда гром тоже "грянул среди ясного неба". Американские лидеры каждый раз оказывались лицом к лицу с кризисом, которого не понимали, и поэтому им приходилось пускаться на разные политические ухищрения. Вдвойне досадной нынешнюю неудачу делало то, что США разместили и в самой Мексике, и на границе с ней немало военнослужащих – то была часть операции, организованной с целью не допустить проникновения в страну наркотиков. "Наверняка, – думал Эд, – кто-то из тех, кто работал с мексиканским правительством или военными, должен был почуять неладное. Скрыть от всех столь серьезный заговор, сумевший в считанные часы покончить с правительством, да еще так, чтобы никто не заметил, – нет, такого быть не могло".

Просматривая выпуск новостей, Льюис обдумывал свои дальнейшие действия. Прежде всего, он даст председателю Комитета Палаты по делам разведки время до полудня, чтобы тот начал задавать вопросы своим сотрудникам. Если этого не произойдет, Эд сумеет испортить кое-кому настроение и начнет «трясти» людей, чтобы получить от них конкретные ответы. Конгресс всадил в разведку такую уйму денег, что у них не может быть никаких оправданий для своей неосведомленности. Почему страна теперь должна зависеть от какой-то девчонки вроде Джен Филдс, которая стала единственным источником информации о том, что творится в Мексике?!

И тут, как по мановению волшебной палочки, на телеэкране возникла Джен, которая вела репортаж из самого центра Мехико, стоя на фоне Паласио Насиональ. В окружении вооруженных до зубов, ухмыляющихся солдат журналистка непринужденно рассказывала о том, что ей удалось увидеть. Упомянула она и о встрече, которую ей назначил один из членов Совета тринадцати. По ее словам, эта организация состояла из офицеров сухопутных и военно-воздушных сил, взявших на себя функции правительства.

Льюис почувствовал, как в нем закипает гнев. Он отвернулся и пробормотал:

– Боже милосердный! За несколько часов ей удалось узнать о происшедшем больше, чем всему ЦРУ! Что за фарс! Что за дурацкий фарс!

29 июня, 12.35

Паласио Насиональ, Мехико

Свдя напротив полковника-мексиканца, Джен Филдс была, как никогда, довольна собой. Всего за несколько часов ей удалось отснять много материала, установить контакт с находящимся у власти Советом, договориться об интервью с одним из членов этого Совета и даже получить помощь мексиканских военных для передачи ее первого репортажа в штаб-квартиру WNN в Вашингтоне!

А теперь прямо перед ней сидит – так ей, во всяком случае, сказали – один из инициаторов переворота, "который положил конец корыстному правлению президента Монтальво, представлявшему интересы меньшинства". Хотя форма мексиканского полковника была порядком помята, и на ней виднелись следы пыли и грязи, держался он как заправский военный. И это, вместе с его безупречным английским языком и положением, занимаемым в Совете тринадцати, давало Джен шанс сделать отличный репортаж – он будет гораздо лучше любого материала, который другие агентства новостей могут надеяться получить в ближайшее время. Теперь ей необходимо одно: вытянуть из полковника несколько интересных фактов, чтобы добавить их к той основе из официального материала, которая у нее уже есть.

–      Скажите, полковник, что именно убедило вас в том, что законно избранное правительство Мексики больше не выражает интересы народа?

Вопрос американской журналистки не понравился Гуахардо, но он ничем не выдал своего недовольства. Глядя Джен прямо в глаза, он мысленно сформулировал ответ, переводя его в уме с испанского на английский. Затем наклонился к ней:

–      Боюсь, на этот вопрос нельзя дать однозначный ответ. За последние несколько недель я сам не раз задавал его себе. – Альфредо помолчал и откинулся в кресле. Продолжая говорить, он жестикулировал правой рукой: то отводил ее в сторону ладонью вверх, то, желая подчеркнуть свои слова, наставлял указательный палец на журналистку. – Я много раз спрашивал себя: неужели никак не обойтись без насильственных мер? Неужели нет лучшего выхода? Не проходило дня, когла бы я не говорил себе: надо дать режиму шанс. Может бцть, все-таки дела изменятся к лучшему. – Гуахардо замолчал и, со вздохом опустив правую ладонь, склонил голову, будто разглядывая свою руку. – Но, увы, ничего не менялось. Одни политики приходили, другие уходили. Под звуки фанфар и пламенных речей вводились в действие все новые программы уменьшения национального долга, создания новых рабочих мест и решения социальных проблем. На какое-то время дела в той области, на которую была направлена конкретная программа, начинали улучшаться...

В следующий момент Гуахардо изменился, и столь внезапное преображение застало Джен врасплох. Она встретилась с холодным, отчужденным взглядом полковника; правая рука Альфредо теперь была стиснута в кулак, и он, размеренно ударяя себя по бедру, хрипло и отрывисто продолжал:

–     Но как только все переставали обращать внимание на данный вопрос, политики Извращались в свои великолепные виллы, а о выполнении программ и думать забывали. Единственное, что оставалось неизменным, – это лица людей. Мы видели, как надежда в их глазах медленно умирает под гнетом суровой реальности: жизнь в Мексике становится все невыносимее.

Выслушав ответ полковника, Джен на миг растерялась и замолчала. Более получаса ей потребовалось, чтобы расшевелить его, и наконец-то это удалось. Чувствуя, что такую возможность упускать нельзя, она продолжала задавать вопросы:

–       Так, значит, вы и ваши товарищи решили,, что пришла пора действовать. Но, скажите, неужели это требовало устранения всего правительства и руководства ИРП и других политических партий? Ведь наверняка не было необходимости преследовать ОСПМ и ПНД. И разве не лучше иметь их соратниками, а не противниками, когда вы начнете формировать новое правительство?

И снова Альфредо ответил не сразу. Размышляя, он продолжал смотреть журналистке в глаза. Она пытается его спровоцировать. У него возникло такое ощущение, будто американка вонзила ему в грудь нож и теперь медленно его поворачивает. "Ну что ж, – подумал он, – ты хочешь от меня реакции? Сейчас ты ее получишь!".

И все же Гуахардо, профессиональный солдат до мозга костей, всеми силами старался сохранить самообладание.

–         ИРП, как огромная раковая опухоль, расползлась по всей стране. Ее метастазы есть везде и всюду. И тот, кого они затрагивают, тоже становится жертвой болезни. Люди, подобные моему отцу, десятилетиями пытались бороться с этой опухолью изнутри. Отец был предан своей партии, и выполнял все, что ему приказывали, веря, что действует на благо Мексики. И все это время закрывал глаза на взяточничество, на коррупцию, на фальсифицированные результаты выборов, на растрату денежных средств. Я слышал, как он по ночам говорил матери, что если у него будет власть, он сделает все, как нужно. Он выступит вперед, как рыцарь на белом коне, и все изменит.

Сделав паузу, полковник повернулся в кресле и взглянул на огромную фреску, с изображением героев первой революции. Не глядя на Джен, он продолжал:

–      Думаю, что в глубине души он действительно считал, что поступает правильно. Я искренне верю, что он, как и лидеры ОСПМ и ПНД, делал все от него зависящее. Но опухоль поразила и отца. Ее метастазы постепенно разъели его, лишив остатков сострадания. В конце жизни он походил на человека, который так долго смотрел на солнце, что стал слеп к окружающему его миру. Он не понимал, что вокруг него – мрак, грозящий уничтожить все, что олицетворяла собой революция.

–      А вы сами, полковник, видите себя спасителем на белом коне, явившимся, чтобы казнями и террором избавить Мексику ото всех зол?

Гуахардо почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он весь подобрался и повернулся к американке. Альфредо в упор смотрел на Филдс, изо всех сил стараясь сохранить выдержку. "Какая самоуверенность, – думал он. – Как может она, сидя здесь в этом костюме и туфлях, за которые заплатила больше, чем средняя мексиканская семья может заработать за полгода, понять, чего мы добиваемся? Что ей известно о нищете, о разбитых мечтах, о мертворожденных надеждах? Как посмела она явиться в мою страну и навязывать свою мораль моему народу, даже понятия не имея, что это значит – быть мексиканцем?".

Молчание затянулось. Джен чувствовала на себе тяжелый взгляд собеседника. "Пожалуй, я хватила через край", – пожалела она.

Как будто прочитав мысли журналистки, Гуахардо поднялся и, вытянувшись в струнку, встал перед ней. Все молчали, ожидая, когда полковник объявит, что интервью окончено. Но он легким движением руки подозвал ожидавшего поодаль капитана.

Пока офицер приближался, Джен оглянулась на свою группу. Телеоператор Тед, которого за круглые очки в тонкой металлической оправе прозвали Теодором, не получив от Джен никаких указаний, продолжал снимать, не отрывая глаз от камеры. Джо Боб, звукооператор и единственный в группе коренной техасец, в недоумении качая головой, смотрел на Джен. Ничего не понимая, она пожала плечами и развела руками. Только притулившийся у стены Хуан был явно расстроен. Будто стоя босиком на раскаленном песке, он нервно переминался с ноги на ногу. Взгляд его перебегал от Гуахардо, разговаривавшего с капитаном, к двери, расположенной в дальнем конце помещения. У Джен создалось впечатление, что Хуан прикидывает расстояние, которое придется преодолеть, если случится что-то неладное. "Неужели он знает нечто такое, что нам неизвестно? – подумала Джен. – Или просто разыгрывает комедию?". Она впервые начала оценивать ситуацию всерьез, напомнив себе, что стоящий перед ней человек имеет прямое отношение к революции, которая начала с того, что уничтожила тех самых людей, которым он присягал.

Услышав, как капитан, прежде чем отойти, щелкнул каблуками, Джен обернулась к полковнику. За это время лицо его преобразилось; глаза, все повадки неузнаваемо изменились. Сдержанный человек, только что сидевший напротив в мягком кресле, теперь навис над ней как скала. Продолжая сидеть, она смотрела на него снизу вверх. Коричневая форма придавала полковнику сходство с огромным медведем гризли. Мягкие карие глаза, еще недавно глядевшие столь приветливо, потемнели и, казалось, пронизывали насквозь. Если он решил запугать Джен, это ему удалось: ей стало страшно, хотя она и старалась скрыть это.

– Мисс Филдс, минуту назад вы спросили, что, в конечном итоге, заставило меня выступить против правительства и той политической системы, которая привела его к власти. Пойдемте со мной, и я покажу вам это наглядно.

Не дожидаясь ее согласия, он повернулся и вышел рз комнаты. Журналистка знала, что задела его за живое, и понимала: то, что он собирается ей показать, может обогатить материал, который ей удалось получить во время интервью. Без малейших колебаний она поспешила к выходу, предоставив Теду и Джо Бобу торопливо собирать аппаратуру и кабели. Воспользовавшись общим замешательством, Хуан решил, что жизнь и свобода куда важнее двойного жалованья, и быстро и незаметно выскользнул из двери, на которую уже давно с тоской поглядывал.

Джен и ее спутникам пришлось почти бежать по коридорам, чтобы не отстать от стремительно шагавшего полковника. Никто из них не заметил отсутствия Хуана, даже коща они вышли на просторный двор, где военный автомобиль и взятый напрокат фургон, которым пользовалась группа Джен, уже ожидали их с открытыми дверцами и включенными двигателями. Ни Джен, ни водивший фургон Джо Боб не подумали спросить, как он здесь оказался: сейчас такие мелочи не имели никакого значения.

Важно было другое – куда они направляются, и что хочет показать им полковник. Остановившись у открытой боковой дверцы, Джен почти втолкнула внутрь Теда и Джо Боба, и, крикнув: "Вперед, быстрее" – собралась последовать за ними, но на ее плечо легла чья-то ладонь. Обернувшись, она увидела, что ее задержал тот самый капитан, с которым разговаривал Гуахардо. Едва заметно улыбаясь, он сообщил Джен, что полковник предпочел бы, чтобы она ехала в его машине. Захваченная врасплох, Джен оглянулась на Джо Боба, и только теперь заметила, что за рулем фургона сидит солдат.

Джен мгновенно поняла, что больше не владеет ситуацией. Первым ее движением было обратиться к капитану и объяснить, что ее место – рядом со съемочной группой. Но она быстро рассталась с этой мыслью, и заметив, что Хуана с ними больше нет, решила не спорить, а постараться потянуть время, чтобы оценить ситуацию.