Текст книги "Женщина для утех семьи Бэкхейм (СИ)"

Автор книги: Ефимия Летова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 38 страниц)

Глава 73
Девятое письмо

Светлого дня тебе, моя Изумрудная принцесса!

В Хорренхае началась осень. Идут дожди. Жалкий старик, которым я стал после этих сорока пяти лет нашей разлуки, чувствует её особенно остро – ноют колени, болит голова, да и другие старческие и военные болячки иногда напоминают о себе. Никогда бы не подумал, что старость столь утомительна. А вот ты до сих пор красавица, и двигаешься легко, как ирталийский ветер. Нет, я лично не видел тебя, но один из моих людей по моей просьбе не так давно смог посетить званый благотворительный обед, на котором присутствовала и ты, так что мои утверждения не голословны. Ты всё такая же, и я рад тому, что ты по крайне мере не была одинока, что у тебя есть дети, достойные во всех отношениях дети, есть внуки… Дорогая моя, любимая моя девочка, кто бы мог поверить, что у нас с тобой когда-нибудь будут внуки! Меньше всего на свете, видит Изначальный, я хотел бы тревожить твой покой и бередить старые раны.

Я долго думал, несколько солнечных фаз писал и переписывал эти строки, не зная, стоит ли правда покоя. Твой рубиновый принц оказался отъявленным трусом, милая, впрочем, ты и так это знаешь.

Сорок пять лет назад я покидал тебя, ни о чём не зная и не догадываясь, уверенный в том, что наша разлука продлится не больше солнечной фазы. Я ждал обещанных тобой писем больше, чем иные фанатики ждут пришествия Изначального. Викон должен был передать мне твои послания, как мы и договаривались. Ты же верила ему, отправляя письма на его адрес? Такой замечательный, отзывчивый человек, настоящий друг, прекрасный семьянин, которому можно доверить тайну, от которой зависели наши жизни. Он же готов был прикрывать нас от всего остального мира, даже Райсмуса убедил, что ты встречаешься с ним, как мне тогда казалось – из лучших побуждений, ради нашей дружбы…

Верил и я. Но я не получил этих писем, ни одного, ни единого письма. Смог их прочесть совсем недавно, год с лишним назад, уже после смерти «нашего общего друга». Склонен верить тому, что у тебя, моя милая, есть какой-то особый дар очаровывать и влюблять в себя, дар, увы, не приносящий счастья. Мой «друг» все эти годы хранил, как сокровище, точно жадный гном, твои письма, не показав их почти ни одной живой душе, и перечитывал их, очевидно, с каждым годом всё больше убеждая себя, что они были адресованы ему самому. Мы с тобой видели только друг друга и не обращали внимания на окружающих. Кто же мог представить, что и он не смог устоять перед тобой? Он не устоял, Мири. Сейчас я даже не могу его в чём-либо обвинять – сам виноват.

Я не знаю, помнишь ли ты или благоразумно вычеркнула из памяти, что когда осаждавшие Римий хорренхайцы отступили, наше убежище обнаружили и мне пришлось уехать, потому что никто, кроме меня, не мог вывезти юного оболтуса Райсмуса и душку Викона. Твой не в меру религиозный папаша, который сейчас, я надеюсь, подыхает на дне адова моря, благоволил храмовникам. И я сделал то, что должен был: снабдил двух своих спутников соответствующими документами и одеждой и вывез их прочь, за хорренхайскую границу, как только смог.

А потом, разумеется, поехал обратно. За тобой. Потому что уже тогда я знал, что нет на свете такого закона, ни божеского, ни человеческого, который мог бы разлучить нас. Но я не добрался до тебя, милая. Мне просто не повезло, мой маленький отряд попал пол обстрел, я был ранен – видела бы ты сейчас мою перекошенную изуродованную физиономию! – контужен и провалялся в госпитале почти полгода, без документов, никем не узнанный, и даже целители махнули на меня рукой. Говорят, с такими травмами головы не выживают, но я всё-таки выжил, хотя поначалу и плохо помнил, зачем и для чего. А потом меня нашёл мой тогдашний наставник, мой Высокий магистр, я так плохо помню это время, словно кто-то вырезал его памяти ржавым целительским скальпелем.

Викон сказал мне, что никаких писем от тебя не было, ни единой строчки. В дальнейшем я пытался пересечь границу ещё трижды, но безуспешно, наши безумные страны ощерились друг на друга тысячами клинков и копий. Так и не покинул Орден, в нём единственном черпая силы и надежду, а потом узнал от третьих лиц, что ты вышла замуж за этого азланского хлыща – прости, знала бы ты, как я ненавидел его тогда! Писем, обещанных тобою мне писем так и не было, и я решил… Да, я решил, что всё кончено. Для тебя со мной всё закончено. И старался, так долго старался выкорчевать твой образ из сердца, как сорную траву. Не преуспел, разумеется, но эта боль с годами стала частью меня. Я привык и перестал её замечать. Знал бы я, что эта боль – ничто по сравнению с твоей…

Как мне жаль, что я не могу повернуть время вспять! Подобное под силу лишь Изначальному, но и Творцу, похоже, нет дела до человека, посвятившего ему свою унылую бесцельную жизнь. Впрочем, я не прав, не совсем прав. Каким-то образом случилось так, что под конец жизни я получил от угрюмой судьбы подарок, бесценный подарок, и не могу не поделиться им с тобой, а потому нарушаю принятое однажды решение не писать тебе – да, милая, я сам отправил тебе добрых полсотни писем, но они, конечно же, не дошли до адресата. Если бы я знал… Если бы я знал!

Я не прошу у тебя прощения за всё, что произошло. Как на самом деле сложилась твоя жизнь, Мири, твоя поломанная изначально мной жизнь, как долго была она полна горьких сожалений, отчаяния, боли и воспоминаний о бросившем тебя хорренхайском храмовнике, о потерянном ребёнке, о позоре и отвержении, которые пришлось тебе пережить? Я не знаю, какие были отношения у тебя с мужем, полюбила ли ты его, что чувствовала, когда носила и растила ваших общих детей, сына и дочь. Так или иначе, я был старше тебя почти вдвое, и это я должен был нести ответственность за всё, а я не справился, ни с собой, ни с судьбой. Подобное невозможно простить. Я должен был перевернуть этот грешный мир и вернуть тебя себе. А я сдался на полпути. И потому – не прошу у тебя прощения.

Но… я заговорил о подарке, возможно, с этого и следовало бы начинать. Чуть больше года назад после одной из публичных лекций в самом обычном храме небольшого городка Гладен ко мне подошла странная девчушка в мужской одежде. Я сразу заприметил её, но всё же удивился, когда этот маленький храбрый воробушек решил обратиться непосредственно ко мне. Стоило ей откинуть с лица капюшон, как моё сердце едва ли не остановилось, в тот же самый момент. Старый храмовник, чья душа уже несколько десятилетий была как застывший камень, увидел в ней тебя, почти точно такую же, как в первую нашу встречу, словно моя изумрудная принцесса вернулась ко мне спустя годы, чтобы согреть бессмысленную одинокую старость больного усталого старика. Видит небо, я даже мысли не допускал о том, что она может быть как-то связана с тобой, даже когда это прелестное создание рассказало мне, что служит в доме Викона Бэкхейма, даже когда я узнал, что её зовут Римия. Я не мог сразу же свести воедино расползающиеся нити, но не удержался от того, чтобы взять капельку её крови, сам не зная, зачем.

Викон Бэкхейм к тому времени уже покинул наш мир, его старший внук Авертер несколько лет был одним из самых одарённых и старательных моих учеников, а эта девочка была связана с ними обоими. А ещё она была безумно похожа на тебя. И именно ей и только ей, очевидно, по той же самой причине безумец Викон доверил чтение украденных у нас писем. От неё, этой маленькой Римии, я о них и узнал, прочитал, проклиная себя и Викона, но себя – прежде всего. Девочка, конечно, была уверена, что рубиновый принц – это старший Бэкхейм, и потому отдавала мне письма нехотя, недоверчиво, что вполне ожидаемо, а восьмое письмо, то, в котором ты говорила о судьбе нашей дочери, я и вовсе получил последним, почти случайно.

Прости, что пишу так путанно, так сумбурно. Наша дочь не умерла в младенчестве, Мири. Не знаю уж, как так вышло и у кого в той проклятой деревушке Стуни дрогнуло сердце – у койданца или хорренхайца, сострадание не имеет национальности. Наша дочь выжила, и даже твой амулет, тот, который я тебе подарил, с выгравированным на нём названием города, остался при ней. Варая – такое имя дали ей в приюте – выросла, вышла замуж и родила прелестную девочку, хорошенькую, как песня лесной малиновки. Вероятно, глядя на украшение, счастливо, не иначе как судьбоносно, избежавшее многочисленных нечистых на руку людей, она назвала малютку Римией. Это ли не знак судьбы? Вараи уже, к сожалению, нет в живых – я узнал обо всём слишком поздно, и никак не смог поучаствовать в её судьбе, поставил лишь памятник да добился того, чтобы её похоронили рядом с отцом нашей Рими, вот и всё. Дочери я не помог ничем, но внучка… Я нашёл умельца-мага, который по крови установил наше несомненное родство. Каюсь – сперва всё же хотел убедиться в истинности своей догадки. Я отнюдь не бескорыстен, но получив подтверждение, сделал для девочки всё, что мог. Римию обвиняли в убийстве Викона, но всё обошлось, и те усилия, что я предпринял, были лишь крошечной капелькой из того, что я должен был для неё сделать.

Римии пришлось не просто, но сейчас её жизнь наладилась. Знала бы ты, как я хочу видеть её чаще, но не рискую навлечь на себя подозрения, не рискую рассказать ей правду, уверенный в том, что она и на порог меня потом не пустит. Можешь себе представить, как старуха-судьба хохотала в голос – малышка вышла замуж за внука Викона, того самого, которого я видел своим преемником. Он достойный молодой человек, и наша девочка будет с ним счастлива, теперь-то я в этом уверен. Представляешь, Викон завещал ей твоё рубиновое кольцо, то самое, что ты передала ему для меня…

Наша Римия ещё не знает о том, какая кровь течёт в её жилах, какой жизни она достойна просто по праву своего рождения. Я мог бы озолотить её, мой Орден богат, я богат, но это богатство не принесло мне счастья. Обдумав всё, я позволил ей строить свою жизнь самой, а не преподносить всё на блюдечке, потому что решил, что ей нужно именно это – найти свой собственный путь. Лишь немного помог, смею надеяться, обрести свободу, независимость, любовь, но это было лишь осторожное, бережное прикосновение к её судьбе, а не властный указующий жест того, кто так часто самодовольно мечтал стать наместником Творца на земле. И теперь я вижу, что всё сделал правильно, даже тогда, когда придержал на год рвущегося к ней Аверта Бэкхейма. Понимаю, это звучит глупо, но я хотел быть уверенным в том, что его чувства серьёзны, в том, что наша девочка для него не случайный каприз. Теперь я в этом уверен, и моё сердце спокойно.

Как долго я не решался написать тебе! Столько бессонных ночей прошло, но потом я узнал о смерти твоего супруга – прими мои соболезнования, я не торжествую и не злорадствую, упаси Изначальный, – и вот я всё же пишу, а мои пальцы дрожат, точно листья на осеннем ветру.

Рими, умная славная девочка, переняла от тебя не только красоту и очарование, но и любовь к загадкам и тайнам. Она легко разгадала то, о чём мы говорили с тобой перед твоим отъездом. Разумеется, малышка никому ничего не скажет, не скажу и я, но какая же она умница! И Аверт Бэкхейм… После поступка Викона я предпочёл бы никогда не слышать эту фамилию, но дети, наши дети ни в чём не виноваты. И если они полюбили друг друга – что с того? Авертеру было так трудно сказать мне о том, что он оставляет Орден ради любви к женщине, а я молчал, слушая его, и не мог ответить, что безмерно завидую ему. Его молодости, его счастью, его возможности выбирать. Но эта зависть была не разрушающим, а созидающим чувством.

Мне кажется, этому деятельному и неглупому молодому человеку не стоит засиживаться на одном месте. Формально к Ордену он больше не принадлежит, но я давно уже подумывал об одном совместном с азланцами детище, это будет связано с поддержкой нищих и сирот из обеих стран. Всё почти готово, подумываю предложить нашим детям заняться этой работой. Им обоим будет куда направить свои силы, и к тому же Рими никогда не видела Штормового моря, а азланские пляжи так похожи на ирталийские! Если ты захочешь… вы сможете увидеться. Познакомиться. Но решать тебе.

Я и сам мог бы приехать, но… наверное, лучше оставить всё как есть, моя Мири. Наше время, моё время ушло безвозвратно. Я счастлив, понимая, что есть Римия, что переплетение наших с тобой судеб продолжает существовать в ней, и – даст Изначальный – продолжится в её детях.

Прощай, моё счастье, моя любовь, моя память. Всё ещё твой, с первой нашей встречи и до последнего вздоха,

Рубиновый принц,

Э. Т.

Эпилог

Магистр Эйгон наконец уехал, а я так и осталась стоять на улице у ворот, хотя дождь и не собирался прекращаться, наоборот, усиливался. Стояла и стояла, забыв о времени. Только ощутив, как липнут к щекам уже насквозь мокрые волосы, я очнулась, потрясла головой и медленно вернулась в пустой и притихший, но тёплый и уже почти родной, хотя и совсем новый дом, поднялась в свою комнату – у меня была своя комната, с книжным шкафом, камином, креслом, огромным платяным шкафом и большим, в человеческий рост, зеркалом.

Как у настоящей принцессы…

Магистр Эйгон – какие бы родственные узы в действительности не связывали нас, я не могла так сразу привыкнуть называть его как-то иначе, например, просто по имени – говорил в своём письме, что я достойна особенной жизни просто по праву своего рождения. Это было так странно, я совершенно не чувствовала себя какой-то особенной. Не скучала по роскоши замка Бэкхеймов. И ответом на очень значимый для меня в последнее время вопрос, кто же я такая, слово «принцесса» служить никак не могло. Незадолго перед тем, как я узнала, почувствовала изменения в своём теле, я как раз всерьёз задумалась над тем, чем же заняться мне. Правда, потом сосредоточилась на другом, но всё же… То, что рассказал магистр сегодня, следовало обдумать со всех сторон. И, разумеется, рассказать Авертеру.

Поднявшись к себе, я принялась стягивать влажную одежду: плащ с пелериной, платье, чулки, распустила волосы, чтобы просушить. Надо было переодеться во что-нибудь сухое и тёплое, но вместо этого я встала перед зеркалом в полный рост. Моё тело было красиво, оно привлекало, но очень скоро многое в нём изменится. Возможно, я стану не такая тонкая, не такая стройная и гибкая, и кое-где фарфоровая гладкость кожи сменится трещинками морщин и складочек. Волосы не будут такими густыми и шелковистыми. Не то что бы я цеплялась за эту внешнюю красоту, но всё же боялась потерять, потому что где-то в самой-самой глубине души продолжал говорить некий противный голосок, утверждавший, что только такую меня могут любить – идеальную точёную куколку. И я пыталась спорить с этим неприятным злым голосом, иногда он вроде бы замолкал, но не уходил совсем. Тихонько коснулась ещё плоского живота. Если бы целительница не подтвердила, никогда бы не поверила… Вспомнила, как меня выворачивало наизнанку, тогда, четыре с лишним года назад, когда Сантима напоила меня той отравой, изгоняющей из тела плод, поёжилась. Нет, нет, нельзя давать волю глупым страхам, всё хорошо, всё непременно будет хорошо. Я сама этого хотела, мы этого хотели, но так давно уже не обсуждали, поэтому совсем перестали осторожничать. Знала, что из-за того зелья, которое ежедневно пила пять лет, способность к зачатию снижается, вот и расслабилась, а теперь испугалась.

Я не услышала шагов по лестнице и вздрогнула, когда негромко хлопнула дверь. Не обернулась, продолжая стоять перед зеркалом, когда он быстро подошёл со спины, и обнял меня, утыкаясь носом в мокрый затылок.

– Что случилось? Почему ты гуляла под дождём? Вообще-то я не против, чтобы ты меня так встречала каждый раз, но…

Я не ответила, закрывая глаза и прижимаясь к нему. Всё ещё с удивлением отмечая, какой желанной я чувствую себя в его руках. Но моё тело изменится, и его чувства, наверное, тоже изменятся. Что я буду делать тогда? Когда перестану видеть в его глазах то, что вижу сейчас? Когда он в первый раз отвернётся от меня, равнодушно пройдёт мимо, потому что перестану вызывать в нём желание?

– Ну, что такое? – прошептал он мне на ухо. – Я же вижу, что ты уже несколько дней сама не своя. Что не так? Тебе скучно? Я же говорил, что обязательно…

– Поедем в Азланию, к морю? – перебила я. – Там теплее, ты же никогда не видел моря, как и я.

– Рими, при чем тут море?

– А почему бы и нет?

Дождь шелестел за окном, мы стояли, обнявшись, и я могла наблюдать в зеркало нас двоих словно бы со стороны. Его руки, мягко скользящие по плечам, поцелуи в шею, от которых так щекотно и сладко. Прикосновения к груди, которая последние несколько дней ощущалась особенно тяжёлой и чувствительной. А если он не обрадуется моему известию? Ребёнок – это труд, и бессонные ночи совсем в другом смысле, нежели были у нас до этого. В Арлексе у Авертера хорошо получалось общаться с детьми, но это были взрослые дети, а не младенцы, тем более у тех ребятишек были воспитатели и няни. А вдруг… Я опять вспомнила строчки из магистрова письма, где он говорил о переплетении их с изумрудной принцессой жизней во мне, о том, что жизнь и любовь будут продолжаться. Но лорд Содель, лорд Ликор и их отец – все они оставили своих жён после рождения детей. Не хочу, как же я не хочу повторить их путь!

– Расскажи мне, – Авертер погладил мой живот сквозь полупрозрачную невесомую сорочку, сдвигая в сторону тонкую ткань, я вздрогнула и отвела его руки в стороны. Никогда я ему не отказывала, всегда хотела его не меньше, и Авертер осторожно развернул меня к себе, вглядываясь в лицо.

– Рими?

– Не хочу сажать орхидеи, – пробормотала я. – Всё, что угодно, только не это. Подожди, не трогай меня, пожалуйста.

– Ты о чём?

Авертер нагнулся и поднял мой упавший плащ. Кольцо с рубином выпало из кармана и покатилось по полу.

– Откуда это, Рими? – я вздрогнула от металлической нотки в его голосе. – Откуда?

Его пальцы сжались на моих предплечьях. И вдруг невидимое стекло, стеклянная броня, в которую я пряталась все эти последние дни, разбилась вдребезги, лопнуло с таким оглушительным звоном, что захотелось зажать уши, а Авертер продолжал спрашивать. – Откуда это у тебя? Кто тебе его привёз? Кто здесь был?

Он испугался, он тоже боялся меня потерять. Боялся того, что прошлое вернётся и потянется за мной, боялся, что кто-то из Бэкхеймов приезжал за мной, мог забрать меня, или хуже – я могла сама захотеть уехать. Он не хотел ни в чём меня обвинять и ни к чему принуждать, но я чувствовала, как сомнения и страхи разрывают его, не меньше, чем меня.

Что же я делаю? Зачем молчу, когда я уже всё для себя решила – и он всё для себя решил?

Я посмотрела на Авертера и увидела… его. Его самого, того молодого мужчину с тёмными кудрявыми волосами и встревоженными глазами оттенка крепкого кофе, что чудом достался мне не иначе как с благословения Изначального, такого желанного и желающего меня, да, но не только. Увидела мужчину, с которым мне интересно поговорить, о чём угодно, который знает так много и готов мне рассказывать обо всём, о чём бы я не спросила. Сильного мужчину, который защитит меня от всего на свете, а прежде всего – от меня самой. Уязвимого и чувствительного, готового выслушивать все мои тревоги. Того, кто может возиться с чумазыми ребятишками на заднем дворе Арлекса, строго отчитать провинившихся, утешить обиженных. Почему я думаю о нём так плохо, почему я пытаюсь увидеть в нём тень одного из тех других, кто просто использовал меня, торопясь вкуснее прожить свою тусклую бестолковую жизнь за счёт моего тела?

– Иди сюда, – сказала я, и, не дожидаясь ответа, сама к нему подошла, обняла, засовывая под рубашку озябшие руки. – Кольцо принёс магистр Эйгон. И идея поехать в Азланию – тоже его идея. Кажется, это что-то вроде демонстрации дружбы двух государств: Орден герехтеров, не без финансирования с азланской стороны, строит на границе большую бесплатную лечебницу, а рядом школу, в которую будут принимать детишек с обеих стран, и преподавать и лечить там будут специалисты двух стран. Ирталийский, спасибо тебе, у меня уже хотя бы на уровне понимания есть, и я не против выучить ещё и азланский. А когда у нас будет свободное время, мы будем ездить к морю, там совсем недалеко. Конечно, формально ни ты, ни я к герехтерам не относимся, но это и необязательно.

– Я ничего не понимаю, – признался Авертер, опускаясь в кресло и прижимая меня к себе, усаживая на колени. – Почему магистр приехал к тебе, зачем он тебе одной это всё рассказывал? И при чём здесь кольцо дедушки?

– Знаешь, – мне было так хорошо и уютно с ним. Здесь, в нашем доме. В любом другом доме. Даже в тюрьме для смертников, так хорошо, что голосок внутри перестал бормотать страшное и гнусное. Это был не мой голос, чужой. Что-то в нём было от противного рыка отчима, что-то – от злого фальцета лорда Мизерта, что-то – от Лавтура, леди Асгаи и Мариссы, и даже лорда Соделя, который всегда смотрел на меня чуточку снисходительно и свысока. И если этих людей больше не было в моей жизни, какого Чорая я слушаю советы, произнесённые их голосами? – Знаешь, судьба – такая странная штука. Наверное, ни в какой книге мы с тобой такого не прочитаем…

И я рассказала ему всё, что поведал мне магистр Эйгон, его историю, накрепко связанную с историей Мирии Ирталийской и Викона Бэкхейма, историю, которая до сих пор ещё не закончилась, продолжая жить в нас.

– Магистр сказал, я похожа на неё, – завершила я свой рассказ. – Представляешь, она так же, как и я, любила считать в уме и успокаивалась от арифметических вычислений. Знаешь, как я поняла, что люблю тебя по-настоящему? Только рядом с тобой я не считала в уме.

– Я даже не знал, что ты считаешь в уме, то-то у тебя так часто было такое отрешённое лицо, – Авертер выдохнул мне куда-то в шею. – Магистр Эйгон не раз говорил, что он не менее грешен, чем прочие, но я не мог и вообразить чего-то подобного. Даже не знаю, что сказать вот так, сразу. Узнай я об этом до того, как познакомился с тобой, весь мой мир бы, наверное, перевернулся бы, рухнул и разбился, а сейчас я даже почти не удивлён. И уж во всяком случае, не мне его судить и осуждать. Ни его, ни деда. Судьба та ещё выдумщица, Рими. Принцесса Римия… Неожиданно. Мне даже страшно сидеть рядом с тобой так близко. Ты поэтому просила тебя не трогать? Теперь для этого нужно ангажировать аудиенцию заранее? Или сдать экзамен прорешать контрольную из особо заковыристых примеров, как в школе? Или ты хочешь увидеть рядом с собой более знатную родовитую особу?

– Если я принцесса, то мой законный супруг – принц, это же логично! – фыркнула я. – Нет, Аверт. Я не стану ходить с короной на голове, кто бы там ни был в моём роду. Может быть, мне действительно захотелось увидеть море, вот и нашёлся отличный повод. К тому же ты прав, сидеть дома и ждать тебя действительно довольно скучно. Я насиделась за пять лет в замке Бэкхеймов, знаешь ли. А считаю я действительно хорошо. Например, я знаю, что один плюс один иногда равняется трём.

– В какой это математической системе? – Авертер улыбается и тоже расслабляется, как и я, отпуская свои тревоги, расслабляется под моими руками, расстёгивающими его рубашку.

– В нашей с тобой семейной системе.

Я смотрю в его кофейные глаза, пока он не начинает понимать, и смеюсь его ошеломлённому выражению на лице. А потом он легонько целует меня в живот. И в губы. И обнимает ещё крепче, но очень и очень бережно.

А за окнами так умиротворяюще, убаюкивающе шелестит дождь. Осень в Хорренхае – время дождей.

* * *

Жизнь идёт. В ней бывает всякое и разное, и это хорошо. Но как же хорошо, что в ней есть и что-то постоянное, например, Аверт, который поддерживает меня, который любит меня, и рядом с которым я не боюсь быть живой, не боюсь меняться, не боюсь говорить всё, как есть. Есть наша дочь, у которой будет своя судьба и которую мы будем поддерживать, что бы ни случилось. Есть море, которое восхитительно и пахнет лучше любых духов, чуть прелой травой, солью, рыбой и самую капельку штормами и чудесами. Есть множество хороших людей, которые появились в нашей с Авертом жизни после переезда в Азланию, но об этом как-нибудь в другой раз. И наконец, есть даже орхидеи, растущие не только на чужих костях…

…но всё равно я никогда-никогда сажать их не буду.