Текст книги "Женщина для утех семьи Бэкхейм (СИ)"

Автор книги: Ефимия Летова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 38 страниц)

Женщина для утех семьи Бэкхейм

Пролог

На четвёртый этаж родового замка Бэкхеймов я не поднималась уже почти четыре года, с тех пор, как умер лорд Содель. Собственно, сейчас на четвёртом этаже проживала только вдова лорда Соделя, леди Кариса, тихое, бесцветное, бессловесное существо, напоминающее больше фамильное привидение, нежели хозяйку, пусть и бывшую, осиротевшего родового замка, а она меня в свою спальню по понятным причинам не приглашала. Поднимаясь наверх, отсчитывая ступеньку за ступенькой, я не могла не вспоминать прошлое, не могла не признавать, что скучаю по тем дням, когда я впервые здесь очутилась. Когда мне было дозволено столь многое, когда я ещё верила в то, что в моей жизни каким-то чудом всё скоро изменится к лучшему. Ни один из прочих мужчин, с которыми я делила постель, – а их было трое, не считая отчима, которого, по большому счёту, действительно не стоило считать, – не напоминал лорда Соделя даже внешне.

Поднимаясь в спальню его сына, которого до этого момента видеть мне не доводилось, я могла надеяться хотя бы на их внешнее сходство.

Время давно перевалило за полночь, в коридоре было темно и тихо. Последняя дверь слева, спальня молодого лорда, была плотно прикрыта, но не закрыта на ключ.

– Последняя дверь слева, – сказал мне двумя часами ранее лорд Ликор, отчего-то посмеиваясь в усы, – последняя дверь слева, детка, иди и сделай так, чтобы у парнишки звёзды в глазах заплясали! Он слишком устал от своей учёности и долгой дороги и нуждается в доброй девке под боком! Уверен, что никто из столичных шлюх и в подмётки тебе не годится!

Я привела себя в порядок согласно установленным правилам, дождалась указанного лордом Ликором времени и пошла.

В покоях новоприбывшего сына лорда Соделя царили тишина и полумрак. Два ночника на стенах мерно светили тусклым густо-лимонным светом. После полуночи родовая магия замка гасила свет, если воля хозяев не требовала иного. В данном случае приглушенный свет ночников был вполне оправдан – судя по всему, хозяин комнаты мирно спал, уткнувшись лицом в подушку. Я увидела только каштановую макушку, спутанные густые пряди волнистых волос, присмотревшись, заметила, как ровно, беззвучно приподнимаются в такт дыханию плечи и спина.

Значит, у меня было несколько мгновений на то, чтобы осмотреться.

Личные вещи нового хозяина, вероятно, уже заняли подобающие места на полках пузатых шкафов на гнутых ножках, я не заметила никакой одежды, которая всегда в изобилии и беспорядке присутствовала в спальне лорда Лавтура. Зато неподалёку от кровати стояло около трёх-четырёх высоких стопок перевязанных бечевой книг. Раскрытая книга белела страницами на прикроватной тумбе.

У меня слегка потеплело на сердце. Лорд Содель любил читать книги, он собрал за свою жизнь прекрасную библиотеку, и я частенько дожидалась его именно там. После смерти достопочтенного хозяина библиотека пустовала, и я, пару раз осмелившись зайти туда по своей воле, сочувственно гладила тоскующие, словно верные псы, медленно покрывавшиеся густым слоем пыли тома. Если сын лорда Соделя займёт его место, возможно, всё изменится не только для семьи Бэкхейм, не только для меня, но и для этих книг.

Я расстегнула пуговицы платья, вышагнула из островка блестящего белого шёлка. Это было против установленных правил. Не исключено, что молодой хозяин захотел бы раздеть меня сам. Но если он спит… Лорд Ликор сказал, что я не должна ждать его пробуждения.

Впрочем, тонкая полупрозрачная ночная сорочка и миниатюрные панталоны на мне остались. За пять лет службы в замке нагота меня не смущала. Я присела на кровать, запустила руку в густые кудри спящего мужчины. Лорд Ликор не сказал, сколько ему лет. Но, кажется, он немногим старше меня.

Молодой человек пошевелился, но не проснулся. Я спустилась рукой ниже, провела по гладким голым плечам и спине – несмотря на явную любовь к чтению, физическими упражнениями он судя по всему не пренебрегал. Откинула одеяло – новый хозяин спал в мягких домашних брюках с голым торсом.

Наверное, если бы он бодрствовал, я бы испытывала стеснение и подспудно ожидала недоброй реакции, грубости или издёвки – всё это было мне знакомо. Но крепкий сон юноши делал меня непривычно смелой, словно это я сама спала и видела волшебное сновидение. Словно мой приход сюда был моим желанием.

Всё смелее и смелее я гладила нового хозяина, от плеч до поясницы, то и дело невесомо касаясь губами горячей кожи, пахнущей сигаретами и отваром из мыльного корня. Он что-то пробормотал, повернулся на спину, и я увидела татуировку на впалом безволосом животе – безглазая чёрная змея, свернувшаяся кольцом вокруг пупка и глотающая собственный хвост. Это было так необычно, так натуралистично до жути, что я в первый момент испуганно отдёрнула руку. Но уже спустя мгновение осмелилась прикоснуться к несомненно талантливому, детально прорисованному изображению. Пробежалась по нему пальцами, поглаживая объемные на вид чешуйки. На его груди волос тоже не было, а лицо и в самом деле напоминало лицо лорда Соделя. Правильные черты, волевой подбородок… впрочем, наверняка можно будет сказать, только когда он откроет глаза. Мне захотелось, чтобы он их открыл. Чтобы посмотрел на меня, прижал к себе.

Странно. Я потянулась к его губам и остановилась буквально за мгновение до того, как коснуться их. Что я делаю?

Женщина для утех не имеет право на такие вольности, во всяком случае в первую встречу. Поцелуи в губы – желание хозяина. Со мной определённо происходило что-то странное.

Рука скользнула под резинку брюк, лаская его, гладкого и горячего, там, внизу. Несмотря на то, что он вроде бы всё ещё спал, тело откликнулось на мои прикосновения, а я почувствовала, как что-то непривычно сладко, почти болезненно, замирает и тянется внизу живота. Не так, как обычно.

Второй рукой я обхватила нового хозяина за плечи, и в первый раз в жизни, кажется, перестала считать про себя, ожидая завершения процесса.

В какой-то момент его губы снова оказались слишком близко, и я не выдержала, сдалась притяжению, мягко коснулась нижней губы, провела языком…

Молодой лорд открыл глаза, ещё сонные, тёмные, то ли от расширившихся зрачков, то ли это был их природный цвет, совершенно не напоминавший цвет глаз лорда Соделя. Несколько мгновений хозяин смотрел на меня, словно не веря тому, что видит.

А потом резко оттолкнул, так, что я свалилась с кровати на пол, благо, падать было невысоко. Я не успела и слова сказать, как новый, куда более сильный и болезненный, хотя и бесконтактный толчок заставил меня отлететь едва ли не к противоположной стене. Стопка книг, а которую я врезалась спиной, разлетелась по полу.

Это был магический удар.

– Какого… Чорая⁈ – выдохнул сын лорда Соделя, соскакивая с кровати и глядя на меня, как на демоническую тварь из преисподней, с таким ужасом и отвращением, что я сжалась в комок, ожидая нового удара. – Кто… что…

Если новый хозяин и увидел звёзды, счастливым от этого он определенно не стал. Кажется, он был бы счастлив обнаружить меня мёртвой или что-то вроде того.

Я приподнялась, перекатилась на живот, принимая коленопреклонённую позу, хотя так и не поняла, что я сделала не так.

– Простите, хозяин.

– Убирайся, тварь продажная! – прошипел он, натягивая штаны одной рукой, а второй прижимая к груди подушку, словно заслоняясь от меня. Потом он резко отбросил подушку в сторону, словно осознав комизм и абсурдность собственной позы. – Убирайся, и близко ко мне подходить не смей! Мерзость какая…

– Да, хозяин.

Не решаясь повернуться к нему спиной, я поднялась и попятилась к двери.

Что ж, не знаю, в чём была моя вина, возможно, лорд Ликор знал, что молодой господин не в духе – и просто решил подлить масла в огонь, это было в его духе. А мне следовало радоваться, очевидно, что сын покойного лорда Соделя не станет одним из тех, кто пользуется моими услугами. Следовало радоваться… но я шла по коридору четвертого этажа, чувствуя растерянность, недоумение и какую-то мучительную незавершённость, тянущую пустоту внутри.

Правила

Установленные правила девицы для утех

1. Поступающая в распоряжение Семьи девица должна быть не моложе семнадцати годов, дать своё добровольное согласие на переход в Семью перед королевским магом, тем самым отрекаясь от всех прежних клятв и обязательств, в том числе перед собственными родителями, супругом или детьми.

2. Пользоваться услугами оной девицы могут только мужчины Семьи, связанные с Семьёй кровно или юридически признанные имеющими к ней отношение.

3.Если требования данных мужчин не нарушают сии Установленные правила, отказывать им девица для утех не имеет права, уступая в соответствие с главенством требующих.

4.Оная девица обязана содержать тело своё в чистоте и здравии, после каждой интимной связи проходя обряд очищения у целителя, а кроме того, регулярно принимая снадобья, препятствующие чадозачатию. В случае зачатия дитя семейный целитель имеет право избавить девицу от незаконного плода без согласия оной.

5. Семь дней в неделю ублажая мужчин Семейства, в коем проживает, восьмой день недели девица для утех обязана проводить в одиночестве, посте и молитвах Творцу за грешную свою душу.

6. Девица для утех получает регулярное жалование за свои услуги, восьмую часть коих обязана жертвовать ближайшему храму Творца, вымаливая прощения за свою порочную натуру, приведшую её на путь греха и искушения.

7. Будучи уличена в краже или ином преступлении, оная девица должна быть судима Королевским судом, и ни один из мужчин Семьи не имеет права вступиться за неё, ибо лишены они независимого ясного взгляда.

8. Девица может освободиться от своего рода занятий по достижению тридцати восьми годов, по указу Главы Семьи или независимо от оного, в случае, ежели в королевскую казну будет внесена сумма, стократно превышающая годовой оклад оной девицы.

Глава 1

На похоронах лорда Соделя четыре года назад я плакала так, как не плакала на похоронах собственного отца.

Только тогда я вдруг поняла, что по-своему любила его, любила, как никого другого. Впрочем, лет с шести, когда умер отец, мне особо и некого было любить. Я была уже довольно сознательной девочкой, чтобы понимать, что всё в нашей с матерью жизни круто изменится, и перемены внушали страх, но именно из-за ухода близкого человека я почему-то не особенно грустила. В моей памяти родной отец, один из мелких, небогатых и незнатных дворян, военный невысокого чина, остался очень суетливым, вечно занятым человеком. Мы очень мало общались – наверное, ему казалось, что ребёнком, особенно дочерью, должна заниматься мать.

После ухода отца из жизни гойда Варая осталась одна – ни бабушек, ни дедушек я не знала, вероятно, они, как и другие возможные родственники, давно уже покинули этот свет, и одиночество, полная неприкаянность и грозящее безденежье привели мать в состояние полнейшей потерянности. Я помню, как рыдала она на похоронах, всё ещё молодая и очень красивая, как билась, завывая, у гроба, как хватала меня за руки и тащила в свежевыкопанную яму, уговаривая прыгнуть туда вместе и разделить участь отца – эта её истерика напугала меня до ужаса, до заикания, от которого я с грехом пополам избавилась только ближе к двенадцати годам. Так или иначе, в могилу мы не прыгнули – нашлись добрые люди, оттащившие обезумевшую вдову и кое-как приведшие её в чувство, но кладбища и и тёмные пустые ямы ещё очень долго снились мне в детских кошмарах, от которых я просыпалась по ночам.

Через год после смерти отца нам перестали платить положенную военную пенсию по потере кормильца, а ещё через десять месяцев мать была вынуждена выставить на продажу дом. Скудные сбережения подошли к концу, правда, она занималась шитьём, но клиентов было немного, и доходы никак не покрывали расходы.

Встречая немногочисленных заинтересовавшихся домом, мать не могла сдержать слёз, чем отпугивала возможных покупателей. Я, в силу малолетства, равнодушная к подсчёту необходимых для нашего выживания средств, тихонько радовалась тому, что переезжать не придётся – крепкий двухэтажный особнячок с пышным, хотя и неухоженным садом мне нравился. И то, что мать не имеет возможности платить за школу, куда восьмилетняя почти неграмотная дочь непременно должна была ходить, – тоже. Правда, единственная оставшаяся с нами служанка, помогавшая по хозяйству, потихоньку учила меня читать, писать и считать.

Уроки чтения и письма мне не нравились – в нашем доме не было детских, понятных для меня книг, а тексты, которые диктовала мне старая гойда Арма, были сплошь из «Летописей о сотворении», написанные тяжёлым устаревшим языком. А вот цифры я с детства любила. Они меня завораживали. Такие надёжные, такие… постоянные и ясные, лишённые какой-либо двусмысленности. Похожие на тайные знаки. С цифрами я любила играть, придумывая задачки для себя же самой. Лепила их из комьев влажной глины на заднем дворе. Просто складывала и вычитала в уме, чтобы успокоиться.

В один прекрасный день очередной покупатель пришёл посмотреть дом, и я привычно спряталась за большим креслом в гостиной. Это был высокий, чуть рыхлый мужчина со строгим, каким-то квадратным лицом, пышными усами и внимательным колючим взглядом. В отличие от прочих «претендентов» он пришёл не один – у его ног стояла довольно крупная поджарая собака с длинными висячими ушами, шелковистой, кремового цвета шерстью и пушистым хвостом. Животных мы с матерью не держали, разве что кур, да и те перемёрли от какой-то птичьей хвори прошлой зимой, и я с детским восторгом уставилась на красавицу из своего укрытия. О чём говорили мужчина и уже привычно всхлипывающая, причитающая что-то мать, я не слышала, уверенная, что всё пойдёт, как обычно: слёзы матери, переходящие в сдавленные рыдания, общая неловкость и скорый уход случайного гостя.

Смирно стоявшая у ног хозяина собака посмотрела на меня умными шоколадными глазами. Я тихонько похлопала по подлокотнику кресла – раз, другой, третий. И животное послушно подошло ближе. Я не испытывала страха, когда влажный нос ткнулся мне в ладонь – только сожаление, что мне нечем угостить зверя. Разве можно бояться собак? Вот людей я побаивалась, да.

– Ну-ка, кто тут у нас? – раздался гулкий бас над головой, и я, потерявшая бдительность, вжалась в пол. Мужчина склонился надо мной, одной рукой он ухватил псицу за ошейник, неприметный в густой шерсти, а другой неожиданно ласковым движением погладил меня по голове.

– Дочка, – отозвалась откуда-то мать. – Пуганая, дикая, как перепёлка, и не подойдёт к людям.

– Перепёлочка, – протянул нараспев мужчина, вроде бы добрый на первый взгляд, но отчего-то его голос вызвал во мне нервную дрожь. – Красивая у тебя дочка, гойда Вария, а годов так через пять какая будет…

«Красивая» я слышала с тех пор часто, даже слишком часто. Для меня это стало не похвалой, а, скорее, укором, даже проклятием.

Очень быстро, неприлично быстро гойдел Лихаэр женился на матери, и моя жизнь снова круто изменилась. Вероятно, в лучшую сторону, хотя – как посмотреть.

К дворянам мой отчим не принадлежал, о чём мать непременно зло и саркастично напоминала ему и мне во время своих всё более частых алкогольных возлияний. Не дворянин, но весьма обеспеченный человек, он совершил неплохую сделку, заключив этот брак – дом, по сути, достался ему бесплатно. Своё состояние мой новоявленный отчим сколотил на весьма популярных среди знати охотничьих собаках. Именно под эти нужды он и присмотрел наш запущенный, но просторный сад – многочисленные пустовавшие подсобные помещения были переделаны под тёплый и просторный питомник и площадку для выгула. Дело гойдела Лихаэра процветало – очередь на дорогостоящих щенков была расписана на пару лет вперёд. Мать не помогала ему, но и не мешала, бродя по дому, как приведение – бледная, с впалыми щеками и синяками под глазами, с кислым запахом изо рта и мутным равнодушным взглядом. Периоды этих её хаотичных брожений сменялись затишьями, когда она и вовсе пропадала из виду – повзрослев, я стала понимать, что это означает. То ли мучимая виной за повторный брак и предательство отца, то ли просто поддавшись постыдной слабости, она постепенно спивалась, и в моей жизни никакого участия не принимала.

Зато гойдел Лихаэр принимал. Более чем.

Он следил за моим питанием, здоровьем и гардеробом, устроил в школу, несколько лет подряд нанимал гувернантку на те дни, которые я проводила дома. Он обращал внимание на мои успехи в учёбе, особенно – в математике, хваля их и всячески поддерживая, давая понять, что подобная «изюминка», обычно несвойственная молодой девице, ему чрезвычайно нравится. Думаю, я могла бы привязаться к нему, потому что, как и любой ребёнок, не могла не тянуться к заботящемуся о нём взрослому, но отчим пугал меня своей непробиваемой прагматичностью и расчётливой рациональной жестокостью. Не раз и не два я видела, как он самолично топит в питьевой лохани негодных нестандартных щенков. Не раз и не два я замирала от ужаса и острой недетской жалости, тайком обворачивая тряпками их маленькие, выброшенные в мусорную кучу тельца, чтобы потом закопать на заднем дворе.

А ещё меня отчего-то пугало до дрожи, как ласково и в то же время задумчиво, оценивающе он на меня смотрит. Не только жестокость, но и ласка, и забота гойдела Лихаэра были от и до выверенными, расчётливыми.

Собак он растил на продажу.

А чужую девчонку растил для чего?

Глава 2

С моих четырнадцати лет – примерно, я не запомнила точной даты – забота гойдела Лихаэра перешла в несколько иную плоскость. Мать к тому времени я перестала воспринимать как полноценного члена семьи, да что там – как полноценного человека, и мне и в голову не могло прийти пожаловаться ей на своего отчима. Впрочем, нет, один раз я всё-таки сказала ей, что мне неприятно его пристальное внимание, но мать пробормотала, что «Корин – единственный, кто заботится о нас», и, сказать по правде, мне нечего было ей возразить. Подозреваю, что каменный особняк с окружавшим его бывшим садом по документам давно уже принадлежал исключительно предприимчивому гойделу, нечего было и думать затевать судебную тяжбу и пытаться что-либо вернуть назад. Окажись мы на улице, судьба матери, пристрастившейся к бутылке так, как не всякий разорившийся ми′рский – мирскими называли у нас демобилизованных по причине подорванного здоровья бывших военных – была бы незавидной. Что же касается моей судьбы, благодаря отчиму, иллюзий я не питала.

С моим взрослением его влечение ко мне стало очевидным и неприкрытым, да он и не заботился о том, чтобы его скрывать – немногочисленные слуги, обитавшие в нашем доме, были неболтливы и смотрели по большей части в пол. Всё началось со случайных поглаживаний и прикосновений по округляющейся груди и бёдрам, которыми гойдел Лихаэр не брезговал и в моём более раннем детстве – по голове, по плечам и спине. Иногда – шутливый хлопок по ягодицам, иногда – щипок за щёку. Порой гойдел брал на свою псарню новых, уже взрослых собак, и я видела, как уверенно, неторопливо, но неотвратимо он их приручал, то голодом, после которого следовало лакомство, то точным расчётливым ударом, после которого шла обязательная ласка. Меня не били и голодом не морили, и всё же он дрессировал меня, как собаку. Прикосновения к груди, к животу даже через ткань заставляли меня морщиться и сжимать губы – да, я многого не знала, но понимала, что то, что он делает – неправильно и грязно.

«Ты слишком красива, – повторял гойдел Лихаэр. – Слишком свежа и красива, в этом всё дело, а твоя мать меня нежностью не балует, да и какое удовольствие ложиться в постель с пропитой беззубой бабой. Не бойся, я тебя не трону, не попорчу, так, потискаю чуток, с тебя не убудет…». И я смирилась – под юбку он не лез, вероятно, боясь не сладить с собственной похотью, а с меня и впрямь не особо убыло.

И всё равно было противно и страшно.

Но в конце концов, тело – это просто тело. Проповедник Творца в храме, куда я иногда ходила, больше за глотком свежего воздуха, нежели за божественным откровением, утверждал, что наши смертные тела – лишь оболочка, на время дарованная нам Создателем, ничего не стоящая. Правда, эти страстные речи не помешали ему жадно ухватить меня пониже спины, когда мы столкнулись однажды в очереди в овощную лавку.

В моих немудрёных мечтах я была в меру некрасивой сиротой, сбегающей из сиротского приюта в поисках лучшей жизни. На деле я так и не решилась на побег – дома было плохо, но терпимо и привычно, а внешний мир казался мне чем-то жестоким и страшным.

Однажды гойдел Лихаэр взял меня с собой в город. Мы приехали вечером, когда было уже темно, спустились по лестнице в полуподвальное помещение, заполненное вонючим дымом, в котором то и дело сновали тёмные мужские силуэты. Знакомые гойдела – краснолицые опухшие мужчины средних лет, не брезговавшие ни курительными трубками, ни выпивкой – шумно, крикливо обсуждали с ним собачьи бега, охоту, войну – в наши неспокойные времена бывшего военного было встретить проще, чем фазана в лесу, а ещё мерили меня масляными похотливо-ленивыми взглядами. Чья-то липкая рука украдкой погладила меня по бедру, и я прижалась к сидящему рядом гойделу Корину, осознав нехитрую истину – знакомое зло лучше неизвестного.

– Видала, как они на тебя пялились, перепёлочка? – пьяно хмыкнул отчим на обратной дороге, сжимая мою руку так, что я от боли прикусила губу. – Все слюнями истекли, небось, на такую девочку. Не бойся, моя красавица не достанется этим остолопам, у которых не хватает мозгов даже на выпивку заработать. Ты слишком хороша, поверь старому Корину, мы дорого пристроим тебя, в хороший и знатный дом. Ты достойна быть любовницей большого человека, девочка. На жену не рассчитывай, нет у тебя ни лоска, ни имени, ну так и можно подумать, велика печаль. Какой-нибудь плюгавый гойдел, разумеется, возьмёт тебя с радостью, будет задирать подол по вечерам после пивной чаши, заделает тебе с полдесятка детишек, загоняет домашней вознёй, а когда твоя красота угаснет от забот и хлопот, найдёт себе сговорчивую девицу из кабацких шлюх, каждый вечер новую, а ты будешь раз в неделю скакать на его немытом стручке под вопли сопливой мелюзги за стеной… Нет, перепёлочка, тебя ждёт другая судьба. Главное – не прозевать хорошего клиента, пока ты юна и невинна. Мы, мужчины, не в силах устоять против таких глаз и таких пальчиков, – он положил мою ладонь себе на уже расстёгнутую ширинку и сжал, прикрывая глаза.

Что и как нужно делать – я уже знала. Была научена.

– Перепёлочка, – простонал гойдел Лихаэр. – Ещё пару лет – и ты станешь самой дорогой сучкой на севере Хорренхая. А я куплю себе звание лорда. Мы оба будем в выигрыше, ну же, поработай своей нежной ладошкой мне на радость…

Я украдкой вытерла ладонь о юбку и уставилась в окно, представляя, как моё лицо покрывается язвами, я краду лошадь и навсегда уезжаю прочь из Хорренхая, а лучше – попадаю в какой-нибудь другой прекрасный мир. Поездкой мои фантазии и ограничивались, правда иногда я мечтала, что там, в этом ином мире, и вовсе нет никаких мужчин. А лучше всего – вообще нет никаких людей.