Текст книги "Женщина для утех семьи Бэкхейм (СИ)"

Автор книги: Ефимия Летова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

Его пальцы ощупывали гладкие камушки. От этих прикосновений по коже бежали мурашки.

– Но это… Почему следователь просто не сказал, не попросил кого-то из семьи Бэкхейм велеть вам говорить правду?

– Согласно контракту, слова Бэкхеймов не имеют силы в случае судебных разбирательств. Нет гарантии, что вы не разрешили мне заранее солгать.

Лорд Авертер не убирал руки. Его пальцы перебирали мои волосы.

– Вам часто приказывали?

– Нет. Не было необходимости. Я всё равно делала всё, что мне велели. Но сейчас… Прикажите мне уйти, потому что сама я… Я хочу остаться с вами. Я хочу остаться с вами здесь. До утра. Оставьте меня у себя.

Слова были сказаны, и они повисли в воздухе, как нити лунного света.

– По-моему, это вы мне приказываете, леди Римия. И вы несёте какой-то бред. Мне не нужно то, что вы… предлагаете.

– Прикажите мне уйти, пожалуйста. Или разрешите остаться.

Он молчал. И я опять заговорила, прижимаясь щекой к его ладони.

– Мой отчим хотел, чтобы я заключила контракт. Я привыкла к этой мысли. Думала, что у меня всё равно нет другого будущего. Когда лорд Содель, – рука Авертера отдёрнулась, но я всё же продолжила, – пришел за мной, я подумала, что это лучше, чем оставаться дома.

– Вас даже не смутило, что он будет не один? – глухо спросил Авертер.

– Пока он был жив, он был один. Он обещал мне это – только он один. В первый год всё было… не так уж плохо.

– Идите в свою комнату, леди Римия. Уже поздно.

Разочарование и стыд жгли меня изнутри, словно я хлебнула не вина, а уксуса. Но магия контракта жгла сильнее, и я подчинилась ей. Опустила голову и молча вышла из комнаты лорда Авертера Бэкхейма.

Глава 44

Заказанный магистром Эйгоном экипаж от гостиницы до замка Бэкхеймов прибыл строго в оговорённое время. К счастью, самого магистра внутри не наблюдалось, а то я уже и этому бы не удивилась. Хотелось верить, что возница – со значком гильдии городских дорожных служащих в виде чёрного копыта, отнюдь не разглядывавший меня пристально и не задавший ни одного вопроса – не будет докладывать своему высокому заказчику детально о том, что леди была не одна. Честно говоря, поначалу я была уверена, что лорд Авертер со мной не поедет. Во-первых, из опасений, что магистр узнает о его присутствии. Во-вторых, из-за вчерашнего разговора, более чем постыдного: поутру я просто не могла поверить, что сказала ему то, что сказала, и ни выпитое вино, ни усталость не могли послужить оправданием того, что я сама фактически попросила его провести со мной ночь.

А он мне, разумеется, отказал.

Стыд какой!

Это ещё хуже, чем быть бордельной девкой – золотые хорры нужны всем, и отказ в купле-продаже товара не так обиден. А я… Никогда больше я не приду к нему сама, никогда!

К моему изумлению лорд Авертер поехал со мной, сумрачный и молчаливый, очевидно, не выспавшийся, но он даже открыл передо мной дверцу. Руки, правда, предлагать не стал. Видимо, недоверие и желание вернуть меня под власть дяди, сдать с рук на руки и избавиться, наконец, от докучливой и проблемной подопечной было сильнее любых возможных опасений. Сильнее отвращения.

Однако изумление достигло попросту небывалых высот, когда лорд внезапно заговорил со мной первым:

– Леди Римия…

Я ожидала нравоучений, может быть, повторения вчерашних заявлений о том, что ему не нужны мои «предложения», но совершенно внезапно он сказал:

– У меня есть просьба к вам.

Я растерялась, а ещё – разозлилась. Не столько этой его фразе, сколько своей реакции.

– Вы же можете мне приказать, – я сказала это резче, чем собиралась. – К чему просить.

– Я не собираюсь вам приказывать, если речь не идёт… – он поморщился. – Это отвратительно. Магия, дар Творца, не должна служить подобному, так что прекратите. Видит Изначальный, мне не просто… Мне всё это не просто, но…

О, да, ему было непросто, но не так, как мне!

– Что вам нужно?

– Давайте заедем к вашей матери.

Наверное, если бы он предложил мне руку и сердце, я не была бы настолько поражена. Хотя бы потому, что тогда сразу было бы очевидно, что лорд Авертер сошёл с ума – а сейчас безумным он не выглядел, отнюдь.

– Зачем?

Он отвёл глаза, а я, разом позабыв обо всех только что данных себе обещаниях, коснулась его руки.

– Лорд Авертер! Семья потеряла надо мной какую-либо власть и не имеет на меня никаких прав. Мне двадцать два года, я взрослая, к тому же контракт… Я не могу вернуться.

Он недоумённо моргнул.

– Я не об этом, разумеется. Но вы не виделись с матерью пять лет, если я всё правильно понимаю? Не виделись, не общались… Сейчас такой непростой период, и вряд ли в ближайшее время у вас ещё будет такая возможность…

– Это вы так образно выражаетесь, что мне надо попросить прощения у ней за всё перед смертью?

Он открыл рот явно для недовольной тирады, но потом вдруг произнёс:

– Всякое может быть. Никто не знает, когда Изначальный призовёт наши души. И никто не скажет, кто в данной ситуации должен просить прощения.

– Кто бы говорил, – всё в том же сердитом запале сказала я. – Вы сами даже на похороны к отцу не приехали.

– Это другое! Мой, как вы говорите, отец, он… Неважно. Мы отдаем дань памяти телу, но это – только тело. Если бы я мог поговорить с ним, зная, что это будет последний разговор, я воспользовался бы этим шансом.

– Это бы что-то изменило?

– Его, разумеется, нет. Но, возможно, это что-то изменило бы для меня. Во мне.

Я как-то разом растеряла всю свою воинственность.

– Лорд Авертер, поверьте, это… лишнее.

– Но это ваша мать. Если я правильно понял, единственная ваша родственница. К тому же, насколько я знаю своего дядю, вряд ли он захочет войти в ваше положение в дальнейшем. Неужели вы упустите этот шанс?

Он не убирал мою руку с плеча, он не давал понять, что вчерашняя сцена, когда я просила его оставить меня у себя, как-то повлияла на наше дальнейшее общение, он проявил участие ко мне, и я не могла не чувствовать признательность за это.

– Вот теперь я действительно вижу религиозного деятеля, – сказала я, скрывая смущение, а потом глубоко вдохнула, до спазма в горле. – Спасибо. И… простите за вчера. Я выпила лишнего. Наговорила лишнего.

– Забудьте, – ровно ответил лорд Авертер. – Я сам виноват. Незачем было устраивать это всё. Предлагать вам алкоголь. И обманывать вас было глупо. Недостойно. Малодушно с моей стороны.

– Надеюсь, вы не накажете себя за это, – неловко сказала я.

– За это не накажу.

Я невольно обратила внимание на то, как он выделил слово «это».

– За что-то другое?

Лорд Авертер помолчал. Потом поднял голову, уставился в потолок экипажа и сказал:

– Вы красивы, леди. И хотя в том совершенно нет вашей заслуги, хотя Изначальный велел нам смотреть на мир не глазами, а сердцем, красота, привлекательность оказывают влияние на окружающих. Забавно анализировать собственные мысли и впечатления при этом. Я невольно начинаю вести себя иначе, чем должен.

Мне часто говорили о моей внешности, и я никогда не ценила эти комплименты, не кичилась ими – обычно за подобными словами следовали попытки в очередной раз мною воспользоваться. Но то, что я чувствовала сейчас… не было привычным раздражением, но и удовольствия от признание лорда Авертера я не испытывала. Мне было грустно.

– Где находится ваш дом, леди?

…даже адрес я вспомнила не сразу. За последние годы я отвыкла считать этот дом «своим». Но всё же в итоге я назвала пригород и улицу, и лорд Авертер договорился с возницей. Тот не был против – за доплату, конечно же, но мой добросердечный не в меру хозяин взял расходы на себя. Я уставилась в окно, не понимая, что чувствую и думаю по этому поводу.

* * *

Прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз стояла у этой ограды. Тогда лорд Содель, улыбаясь, покровительственно и самую чуточку снисходительно, держал меня за руку, а слуга без особых усилий засовывал в багажный короб мой маленький саквояж с книгами по математике и парой-тройкой ничего не значащих мелочей. Я не забирала отсюда ни одежду, ни обувь, даже нижнее бельё – всё это для жизни в замке лорд Содель обещал купить мне сам, по своему вкусу. Ни мать, ни отчим не вышли меня проводить, да и необходимости в этом не было – я уезжала налегке, если не считать страха. Ни сожалений, ни печали, ни милых детских воспоминаний, ни потревоженных чувств не оставляла я в этом доме. Их попросту не было.

…стоило ли приезжать сюда сейчас? Деньги матери в последний раз я отправляла чуть больше солнечной фазы назад. Пять лет наше общение ограничивалось этим и, кажется, подобное устраивало всех. Могло ли быть такое, что мать писала мне письма, а Бэкхеймы не передавали их? Вряд ли, я работала по контракту, а не находилась в тюрьме, и не было никакого резона утаивать…

Дом выглядел заброшенным, более заброшенным, чем он остался в моей памяти. И – каким-то маленьким, хотя вряд ли я прибавила в росте. Гойдел Лихаэр, увлечённый лишь своей псарней, по сути никогда не следил ни за садом, ни за чистотой и опрятностью ограды или дорожек, и сейчас глаза безжалостно подмечали детали, словно морщины на некогда молодом лице: неаккуратные груды снега на газонах, несколько выпавших из стены кирпичиков, размывшиеся очертания садовой дорожки: нетрудно представить, что в летнее время сквозь гравий бодро пробивается молодая крепкая трава. Окончательно облупившаяся краска на деревянной лавочке. Да что там – полуоткрытая, чуть поскрипывающая на ветру калитка красноречиво свидетельствовала о том, насколько хозяевам нет дела до этого дома, похожего на огромного, неухоженного, старого пса, равнодушно взирающего на проходящих мимо его покосившейся будки чужаков.

Я неуверенно коснулась поеденной ржавчиной двери и внезапно подумала о том, сколько денег получил за меня гойдел Лихаэр. Деньги, немалые деньги… все эти годы, все эти ночи с разными, но одинаково ненужными мне мужчинами, вообще всё это было из-за денег, за которые он меня продал. Что ж, судя по всему, дому матери не перепало от них ни хорра.

– Я подожду вас здесь, – предложил лорд Авертер, как само собой разумеющееся.

Конечно, я предпочла бы пойти вместе с ним, но звать его с собой после вчерашнего… нет, это было немыслимо. Так что я неопределенно кивнула, пытаясь не показать охватившего меня смятения, почти испуга – и толкнула калитку сильнее.

Глава 45

Никто не остановил меня, пока я шла от ворот непосредственно к дому, никто не окликнул. Было тихо, словно дом был заброшен и пуст уже несколько десятков лет, хотя там, за оградой, шла самая обычная жизнь зимнего рабочего утра: бродили суетливые люди, неспешно перемещались редкие конные экипажи, сновали тощие собаки с глазами жалкими и жадными одновременно. А здесь царила какая-то особенная тишина, и я поймала себя на том, что снова начинаю неосознанно вспоминать в уме степени двойки, тройки и четвёрки.

Внезапно я поняла, в чём странность: собаки не лаяли.

Я подходила к дому, и, казалось, даже падающие снежинки застывали в воздухе. Ступенька за ступенькой – поднимаюсь на крыльцо. Хочется закрыть глаза и вспомнить – вспомнить хоть что-то, что позволило бы мне вернуться в беззаботное состояние маленькой девочки, которая верит в то, что вся жизнь ещё впереди, чудеса случаются, а ответственность за происходящее лежит на всесильных и мудрых взрослых, которые непременно знают правильные ответы на все вопросы. Но я ничего такого не помню. Наверное, я всё же была такой девочкой, давным-давно, но с тех пор всё слишком изменилось.

В какой момент?

Я не могу вспомнить «тот самый момент». Может быть, тогда, у могилы отца, когда я увидела мать обезумевший, такой слабой в её горе и отчаянии, и эта слабость напугала меня куда больше смерти, когда она тянула меня за руку в тёмный провал выкопанной для могилы ямы, уговаривая прыгнуть вслед за отцом. А может быть, шестью-семью годами позже, когда я сидела у её постели, безуспешно пытаясь разбудить, чтобы рассказать нечто совершенно непонятное и оттого пугающее: в то утро я впервые увидела кровавые мазки на своём белье и перепугалась до жути. Можно было обратиться к служанке, но ни с одной, кроме старой Армы, учившей меня счёту и в тот момент отсутствовавшей, у меня не сложилось более тёплых, чем принято, отношений. Так что…

Мать была пьяна. Я чувствовала этот тошнотворный кисловатый запах несвежего тела и разлагающихся алкогольных паров: начиная пить, она напрочь переставала следить за собой. Даже в таком состоянии, мать не была ни грубой, ни жестокой – её просто не было, только худощавое, обтянутое обмякшим кожаным мешком тело, бессмысленно смотрящее перед собой в периоды бодрствования, и в такие моменты я была согласна на всё – пусть бы орала, била, обвиняла меня во всех грехах. Только бы была, только бы не молчала. Я и себя переставала чувствовать существующей, и мне было жутко от этого вдвойне. Непередаваемо жутко.

– Рими… – тяжёлая рука беззвучно подошедшего сзади отчима ложиться на моё плечо. – Рими, мама спит, не мешай ей. Пойдём.

Я не сопротивляюсь, какой смысл, если мать не разбудить всё равно, пока не проспится вволю, а ладонь гойдела Лихаэра куда шире моей руки.

– Что случилось, девочка?

Я молчу. К страху примешивается стыд. Мне уже почти тринадцать лет, многое я попросту не знаю – некому было рассказать, но что-то уже всё-таки понимаю. О таких вещах не стоит говорить с мужчинами.

– Не обращай внимания, – отчим небрежно кивает на дверь материнской спальни. Спальни у них отдельные уже пару лет как мать начала прикладываться к бутылке. – Пусть себе отдыхает, мы с тобой и так найдём, чем заняться, верно? Хочешь в Гладен? Там будет ярмарка, куплю тебе чего-нибудь сладкого. Поедем в город?

Неопределенно киваю. Я не знаю, хочу или не хочу, но поехать куда-то и не дышать поселившейся здесь тоской – хорошая идея. Идея, не имеющая альтернатив.

– Хотя… ты уже большая девочка, Рими, – рука отчима гладит меня по плечам. – Совсем взрослая. Взрослым девочкам покупают совсем другие вещи: платья, украшения. Жаль, что у меня не так уж много денег… Знаешь ли, ничего не дается просто так, Рими. Если ты уже взрослая, надо отрабатывать свои подарки.

Я почти не понимаю, о чём он говорит. Мне не нужно никаких подарков. В горле пересохло, низ живота неприятно тянет, и больше всего я хочу вымыться и лечь, подтянуть колени к животу и заснуть, а когда проснусь – чтобы ничего этого не было. Я боюсь крови и не люблю болеть.

– Мы с тобой одни друг у друга, – продолжает гойдел Лизаэр каким-то странным приглушённым голосом. Теперь он сжимает мою руку, тянет, кладёт себе на грудь. – Нам надо радовать друг друга, верно? Я отвезу тебя в город. Куплю тебе… что-нибудь. А ты порадуй меня. Сделай мне приятно, перепёлочка… Не бойся…

До того момента, как он не начал уговаривать меня не бояться, я и не боялась, целиком погружённая в свои невесёлые мысли. Но теперь липкий страх горошинами катится по спине, а рука гойдела – горячая, мясистая, тоже липкая, крепко сжимает мою ладошку. Не вырваться. И не закричать.

– Леди? – удивленный голос немолодой темноволосой женщины в застиранном жёлтом платье заставляет меня очнуться от воспоминаний. Задумавшись, я уже поднялась по ступенькам и даже открыла незапертую дверь своего – некогда – дома, да так и застыла на пороге, погрузившись в прошлое. Окликнувшая меня гойда, стоявшая посреди довольно тесного холла с тряпкой в руках, очевидно, служанка, была мне незнакома и смотрела на меня более чем недоумённо, хотя подозрительности, недоброжелательности в её голосе и лице не было.

– Доброго утра. Я дочь… дочь гойды Варии, – даже имя матери вспомнилось не сразу, мне пришлось представить перед собой дешёвый серый лист банковского бланка с именем и фамилией получателя, и только тогда буквы послушно проявились перед внутренним взглядом. – Приехала… в гости. Могу я её увидеть?

– Дочь, говорите? – недоверчиво переспросила женщина и бросила тряпку на пол. Вытерла руки прямо об юбку. – У гойды Варии дочь есть? Да где же вы были-то раньше, а, леди?

– Что-то случилось? – у меня ёкнуло сердце, и я, с трудом удержавшись от желания дать себе пощёчину, чтобы окончательно прийти в себя, наконец-то огляделась. – Кто вы? Вы здесь работаете?

За пять лет дом изменился до неузнаваемости – или это моя память зло шутила со мной? Я не узнавала ни светильников на стенах, ни посуды на столе, ни покосившихся стульев, ни поеденных молью бесцветных ковров… И этот запах внутри дома, к знакомому кислому запаху из воспоминаний, неприятному, но терпимому, добавилась лёгкая омерзительная сладкая нотка. Незнакомая женщина только открыла рот, а я уже знала, что она скажет, и прислонилась к косяку, закрывая глаза и стискивая ладони в кулаки.

Глава 46

Я на втором этаже. Не у матери – запах мёртвого тела там был слишком силён и успел впитаться в мебель и ткань. По словам служанки, обнаружили смерть не сразу – просто некому было, и пролежала оно не менее двух дней. Так что сейчас я находилась в комнате, некогда бывшей моей детской, там, во всяком случае, можно было дышать. Как ни странно, но в ней единственной почти ничего не изменилось со времени моего отъезда. Насколько я могла судить, многие вещи пропали – были выброшены или проданы, так ли это важно? – но мои личные остались нетронутыми.

Губы касаются щербатого края кружки. Вкуса напитка почти не ощущаю, но горячие бока кружки греют озябшие пальцы, дымок согревает лицо.

Мать похоронили вчера. А ведь лорд Авертер именно вчера предлагал мне её навестить… Возможно, я могла бы успеть. Изменило бы это что-нибудь? Её нашли три дня назад. А похороны… В чём-то я разделяла точку зрения своего хозяина: прощание с мёртвым телом, обитавшая в коем некогда душа уже отправилась к Изначальному, было не так уж и важно, и ничего уже не могло изменить. А что – могло? И могло ли…

Незнакомая мне служанка, как выяснилось, оказалась невесткой нашей старой гойды Армы, мастерицы на все руки, которая в силу возраста и болей в ногах последний год редко выходила из дому. Невестка её постоянно в доме не работала, а приходила раз в одну-две недели – немного прибраться, постирать, приготовить ужин гойделу Лихаэру… При упоминании об отчиме меня передёрнуло. Хорошо, что его сейчас не оказалось в доме.

Сперва насторожённая, несколько минут спустя служанка разговорилась и даже приготовила мне чаю. Псарни при доме действительно уже не было: почти сразу после моего отъезда случился пожар, огонь чудом почти не затронул дом, сгорела только псарня. Гойдел, получив за мой контракт более чем солидное вознаграждение, не стал её восстанавливать.

Я слушала и кивала. Потом так и не представившаяся женщина извинилась и ушла, а я всё сидела на краешке кровати, не в силах подняться и уйти. Меня ждал лорд Авертер, и мне не нужно было наследство, которого наверняка и не было – сомневаюсь, что мать успела составить завещание, вряд ли эта мысль, как и мысль обо мне, хоть раз посещала её, а ушлый отчим явно всё уже прибрал к рукам. Да и что толку мне было с этого старого дома, с этих старых вещей?

Пожалуй, перед уходом – окончательным уходом, возвращением в замок Бэкхеймов – мне хотелось поймать, отыскать в закромах памяти хоть какое-то хорошее воспоминание. Я отставила чашку на маленький столик у кровати, где уныло смотрел в потолок засохшим воском пыльный подсвечник, и принялась бестолково ходить по комнате: от окна к двери, от стены к стене.

На тихий скрип двери обернулась едва ли не прыжком, перепугавшись до смерти. Однако тут же узнала нерешительно заглядывавшую в комнату женщину и облегчённо выдохнула. Сделала шаг навстречу – и тут же остановилась. Опомнилась.

Я уже не та маленькая и, несмотря ни на что, относительно невинная Рими, за которой между делом присматривала старая Арма. Я – женщина для утех, любовница знатных господ, и мне было прекрасно известно, как простые благонравные гойды относятся к таким, как я. Но сейчас на сморщенном, как печёное яблоко, лице своей старой знакомой я не видела и следа презрения, неприязни или чего-то такого. Напротив – гойда Арма, убедившись, что в комнате действительно нахожусь я – и одна, довольно шустро, хоть и прихрамывая, подошла ко мне и обняла заметно ослабевшими руками, а я застыла на месте, совершенно потрясённая этой непривычно бескорыстной и тёплой искренней лаской. На глаза навернулись слёзы, и, пытаясь их сморгнуть, я уткнулась в плечо гойды Армы носом, на несколько мгновений забыв обо всём и наслаждаясь этими объятиями человека, которому ничего от меня не нужно.

* * *

Что ж, мне требовалось хоть какое-то доброе воспоминание о детстве, и я его получила. Вспомнила, как Арма рисовала чуть подкрашенным клейстером цифры в самых различных уголках дома, а я, ещё совсем маленькая, носилась, отыскивая их по порядку… Пожалуй, можно было сказать, что именно тогда – ещё до того, как мать окончательно закрылась от внешнего мира в своём пороке, до того, как гойдел Лихаэр перешёл грань дозволенного в обращении с маленькой, зависимой от него девочкой – я действительно частенько бывала относительно счастлива.

Гойда Арма, хоть и подрастеряла здоровье – мне повезло, что Микэла, так звали невестку, встретила её у самых ворот, а иначе ушла бы отсюда прежде, чем медлительная старушка добралась бы до дома вообще и второго этажа в частности. Она охала и ахала, но задавала куда меньше вопросов, чем я опасалась, и наш короткий и малоинформативный разговор не разворошил никаких ям в моей душе: Арма меня не упрекала. Ни за отсутствие на похоронах, ни вообще за мою грешную жизнь. Ничего особо нового рассказать она не могла: год за годом состояние матери ухудшалось, медленно и неуклонно, и в её смерти, связанной с сердечной хворью, не было ничего настораживающего.

– Пора мне, гойда Арма, – наконец не без сожаления сказала я. – Надо… возвращаться.

– Ох, девочка, а я о главном-то и забыла! – вдруг подскочила служанка. – Голова моя дырявая, сейчас упустила бы тебя, так потом вовек бы себе не простила! Вария-то о тебе не забывала, хоть ты и иначе считаешь.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, а сама подумала: не забывала, разумеется. Деньги-то она от меня получала…

– Видишь ли… – Арма понизила голос и даже оглянулась, словно ожидая каких-то неведомых подслушивающих врагов, спрятавшихся то ли в платяном шкафу. то ли под кроватью. – Хозяин-то, гойдел Лихаэр, жадный дюже, деньгами особо её не баловал. Так что она тебе подарок передала через меня, украдкой. Тайком, попросила у себя припрятать, ещё года два назад. Наверное, чего-то такого она и ожидала – что ты приедешь, а её уже не станет, – пожилая гойда всхлипнула. – Но я в дом-то свой не потащила, у меня там хранить негде, да и ты знаешь, сколько у меня всякой прохиндеистой родни! Проходной двор да и только, никак ещё украдут… Так что я тут спрятала, отчим-то твой, лиходей настоящий, много чего продал, а твою комнату не трогал, боялся, видать, того знатного лорда, с кем ты тогда уехала… Ох, и проклинала я его тогда! Лорд твой хоть тебя не обижает, а? Грех какой, ну да что уж теперь.

Говоря всё это, старушка проковыляла к моей кровати и стала аккуратно снимать и складывать стопочкой постельное бельё, а потом самозабвенно копаться в матрасе, точнее, под ним.

– Не обижает, – чуть помедлив, сказала я. Действительно, пожилой женщине совершенно незачем знать, что «знатного лорда» давно уже нет в живых. – Всё нормально, Арма. У меня всё в порядке.

– Вот и хорошо, – она поднялась, торжествующе помахав в воздухе небольшим мешочком. – Теперь и мне помирать не страшно, выполнила Вариин-то наказ, дай ей Изначальный покой… Сильно она твоего отца-то любила, да видишь, как жизнь сложилась. Не к добру такая любовь, не дар это Творца – наказание уж скорее.

– Не надо помирать, рано ещё, – я протянула руку и взяла маленький свёрток. – Что это, Арма?

– Откуда ж мне знать⁈ Я не смотрела, хозяйка не зря мне доверяла!

Я стала осторожно разворачивать ткань и едва сдержала изумлённый вздох: на тонкой, словно бы истлевшей чёрной материи сверкнула зеленью овального камня изысканная серебряная подвеска. Чернёное серебро, красивая, но строгая, можно даже сказать, мужская вещь. На руке она казалась особенно тяжёлой и неестественно холодной. Огранённый камень глубокого цвета сочной зелени казался таким… настоящим, хотя в камнях я разбиралась плохо и кроме изумрудов вряд ли бы назвала какой-нибудь зелёный камень, да я даже в купленных мне лордом Соделем драгоценностях не могла бы с уверенностью назвать камни! Но откуда у матери могла взяться настолько дорогая вещь? Не могла же она купить её на посланные мною деньги? Хотя… Я повертела подвеску в руках, камень, словно изысканный холёный плод, обвивали ажурные серебряные побеги. Вещица не казалась новой, напротив – наблюдались небольшие потёртости с краёв, явно оставленные временем. А когда я перевернула подвеску, то увидела на оборотной стороне какие-то буквы.

– Р… и… м… и… – последняя буква как раз приходилась на такую вот потёртость, но и так было понятна. – Арма, откуда это взялось? Мать сделала гравировку с моим именем? Но зачем⁈

– Я-то не знаю, – пожилая женщина грузно поднялась с кровати. – Понятия не имела, что у неё есть что-то такое, Рими. Но одно несомненно – она думала о тебе, вспоминала. Хотела сохранить, передать тебе хоть что-то. Могла и заказать у кого-то, чем Чорай не шутит.

Могла-то могла, но и буквы казались мне давними, а не двухлетней давности и даже не пятилетней. Не рискнув отчего-то надевать подвеску на шею, я снова завернула её в тряпку и сунула в карман. Арма обняла меня напоследок – мне так хотелось задержаться в этом мгновении, ещё погреться в её руках, но я, конечно, не стала её удерживать.

«Ещё пара минут», – сказала я самой себе и подошла к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. Ещё пара минут – и всё. Впереди замок Бэкхеймов, до завершения солнечной фазы остаётся всего-ничего – меньше двух недель. А ведь мне даже некому будет передать появившуюся у меня драгоценность. Может быть, Лиоке? Пусть продаст, а на вырученные деньги её сестра, та, что работает в одном из столичных борделей, возьмёт себе отпуск и проведёт побольше времени со своим ребёнком.

Чья-то рука легла мне на плечо, и я в первую секунду даже обрадовалась – Арма вернулась. А потом почувствовала тяжёлый и резкий запах алкогольных паров, и гораздо более сильные, чем у старушки, руки стиснули меня и развернули к себе, как какую-то вешалку. Гойдел Лихаэр, мой отчим, расплывшийся и располневший, но, безусловно, узнаваемый, смотрел на меня пьяными вишнёвыми глазами с тем самым выражением, которое до судорог пугало маленькую Римию девяти-восьмилетней давности, той поры, когда она ещё не убедила себя, что ей всё равно.

– Явилась, перепёлочка моя… А я скуча-ал, – хрипло сказал гойдел и вдруг дёрнул меня на себя, обнимая так же порывисто, как и гойда Арма. Вот только его ладони лихорадочно и торопливо елозили по моему телу, задирая платье, а я словно окаменела, не в силах пошевелиться или сказать хотя бы что-то.

Сказать, что я не хочу.

* * *

Не знаю, сколько я так стояла, не шевелясь, ощущая навалившегося на меня мужчину остро – и одновременно словно сквозь пелену душного обессиливающего равнодушия. Гойдел Лихаэр был пьян, очевидно, не первый день, иначе вряд ли бы он потерял контроль над собой – в здравом уме он вряд ли позволил бы себе покуситься на движимое законное имущество лордов Бэкхеймов. Сдерживался же он столько лет ради своей наживы.

Впрочем, на самом деле этот человек мало напоминал моего отчима, порочного и распущенного, безусловно, но, с другой стороны, расчётливого и хладнокровного. Сейчас передо мной стояло опустившееся существо с мутными тёмными глазами, всё ещё сильным, даже мощным телом, но, казалось совершенно оторванное от реальности.

– Перепёлочка моя… Красавица, – прохрипел куда-то мне в шею отчим мягкими мокрыми губами. Это было ещё противнее, чем с лордом Мизертом, гойдел Лихаэр мне даже страха не внушал, одно бесконечное парализующее отвращение.

Мысль о лорде Мизерте неожиданно встряхнула меня, словно заставив вспомнить, кто я такая. Как минимум, человек, который уже один раз набрался смелости поспорить с собственной участью. Чего я жду сейчас? Что это пьяное животное изнасилует меня прямо здесь и сейчас? Что кто-то опять поможет мне, тот же лорд Авертер? А если не поможет? Не успеет? А если, как водится, решит, что я сама виновата?

Воспоминание о нём окончательно стряхнуло оцепенение. К тому моменту гойдел почти повалил меня на кровать, я чувствовала её острый бортик оголившейся голенью. Наши весовые категории были слишком неравноценны, на кровать опускаться было ни в коем случае нельзя, и я пнула гойдела по ноге, обмирая от страха – первый раз в жизни я подняла на кого-то руку. Вернее, ногу. Это был слабый удар, и отчим его даже не заметил. Слюнявый, дурно пахнущий рот ткнулся в мой, я взвыла и вцепилась зубами в этот самый рот, прокусывая липкую мякоть кожи. Рука нащупала стоящий на тумбочке небольшой, но тяжёлый подсвечник – и, подвывая от страха, я опустила его на голову мужчины так, что у меня чуть запястье не хрустнуло.

Вопреки ожиданиям он не рухнул замертво у моих ног, даже сознание не потерял, но ойкнул – и отступил от меня, потирая лохматую нечёсаную голову, глядя скорее с недоумением, чем со страхом или злостью. Прокушенная мною губа неравномерно распухла, а из разбитого лба медленно текла тоненькая струйка крови. Подсвечник выпал у меня из руки.

– Эй… – гойдел снова сделал шаг ко мне, больно ухватил за плечо, а я рванулась и ударила его по лицу, на этот раз кулаком, неумело, но отчаянно, так, что, наверное, мне было куда больнее – кисть моментально жалобно заныла.

– Не смейте меня трогать, – зашипела я, даже не ожидая, что у меня может быть подобный голос. – Никогда больше не смейте меня трогать!

Отчим мотнул головой, будто не понимая, откуда доносится звук, не понимая смысла произнесённых мною слов, но всё же взгляд его слегка прояснился.

– Я всё помню, – так же тихо, отчётливо и яростно продолжала я, поправляя бельё и платье. – Я всё помню, вы никогда не имели право ко мне прикасаться. Не имели права трогать ребёнка. Спаивать мою мать. И сейчас этот дом будет моим. Вы поняли? Вы не будете жить в доме моей матери. В моём доме. Довольно. И вы больше никогда меня не тронете!

Несмотря на то, что осоловело-растерянное выражение с лица отчима так и не сошло до конца, он утёр рукой сочащуюся кровь и посмотрел на свою перепачканную ладонь – а потом на меня – уже совсем осмысленным взглядом.

– Да что ты можешь… Шлюха, – неожиданно ровным голосом ответил мне он. – Красивая, да. Но всего лишь шлюха.