Текст книги "Женщина для утех семьи Бэкхейм (СИ)"

Автор книги: Ефимия Летова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 38 страниц)

Глава 67

/одиннадцать с лишним солнечных фаз спустя/

Солнечный свет проникает через колышущиеся на окне занавески, и я сонно, лениво щурюсь. Ещё очень рано, но непоседливые птицы щебечут так, словно им за это заплатили. Поднимаюсь, заправляю кровать, причёсываюсь, одеваюсь. Тихонько продумываю, прокручиваю в голове план грядущего дня, не слишком-то отличающийся от вчерашнего. Эти простые монотонные каждодневные действия, движения рук, встряхивающих одеяло, проводящих деревянным гребнем по волосам, успокаивают, но одновременно где-то в глубине души я всё ещё не перестаю удивляться им и вспоминать прежнюю беззаботную праздную Римию, жившую в роскоши, но бесконечно несчастную.

Новая жизнь, в которой я принадлежала только себе самой, оказалась одновременно удивительной, полной каких-то необыкновенных ежедневных открытий – и в то же время далась мне гораздо сложнее, чем я думала. Пожалуй, прошло не меньше шести солнечных фаз, прежде чем я перестала вздрагивать от оклика, перестала ожидать лёгких шагов Лиоки, её стука в дверь, предвкушения омерзительного привкуса целительского зелья – как оказалось, я немного скучала даже по нему.

Было так трудно привыкнуть к тому, как много времени и сил уходит на поддержания в порядке окружающего пространства – каждодневную уборку, стирку, мытьё, хотя в моём новом месте жительства были помощница по хозяйству и повариха, но то одна, то другая иногда хворали, так что приходилось и в прямом, и в переносном смысле засучивать рукава своих новых немарких и простых платьев. Платьев с застёжками на спине, выбирать и покупать которые приходилось тоже самой. Совершать покупки – этого Римии тоже раньше делать не приходилось. По первости меня поражало всё: прикосновение мокрой тряпки к ладоням, вкус местной еды, приготовленной без дорогостоящих специй, отсутствие доброй дюжины столовых приборов и прочее, прочее, прочее – я уж не говорю о манерах жителей за столом – в Арлексе было принято есть всем вместе, и преподавателям, и немногочисленной обслуге. Надо сказать, что отчим, готовя падчерицу к лучшей, как он полагал, доле, нуждами домашнего хозяйства и быта меня никогда не обременял. Мои нынешние соседи и новые знакомые только удивлённо и чуточку насмешливо качали головой, но всё же помогали и учили, как могли, «эту бедняжку городскую». Я не обижалась на их подколы и понимающие, чуточку снисходительные улыбки, чувствуя себя ребёнком, оказавшимся в мире взрослых.

– И шить не умеешь? – с искренним изумлением переспрашивала гойда Самилла, полная, румяная, как свежеиспечённая булочка, женщина, многодетная мать, а по совместительству – помощница по хозяйству в приюте святого Арлекса, несмотря на расплывшуюся от возраста и родов фигуру, юркая и неутомимая. За день она успевала перемыть всё, что попадалось ей в руки, помочь поварихе, а заодно и посплетничать о каких-то общих знакомых, а также подшивать постоянно рвущуюся на наших питомцах одежду, заглядывать на приютское хозяйство к курам, коровам и кроликам, а вечером – заботиться о многочисленном собственном потомстве, которое, впрочем, день-деньской крутилось на нашем дворе. Мне оставалось только восхищенно и чуточку завистливо хлопать глазами.

– Как же ты замужем-то жила⁈ Чем занималась?

– Богатый дом… был, – с трудом отвечаю я. Напросилась помочь в свободное время – и вот, сижу с иголкой и ниткой, только пальцы колю. – Особо ничего и не делала.

– Странно, голова-то у тебя светлая, – качает головой гойда Самилла. – Ох, бедолага. А ну-ка, смотри, как надо…

Но ещё больше секретов скрывало моё собственное тело, тело, которое я всегда воспринимала отвлечённо, отстранённо, словно красивую хрупкую вещицу, вазу или фигурку-безделушку, данную мне во временное пользование строгим придирчивым владельцем. Оно оказалось куда более строптивым: волосы путались от самоварного дешёвого мыла, то и дело на прежде идеально гладкой коже предательски прорастали какие-то волоски, ногти подпиливать тоже приходилось самой, как и следить, безрезультатно, увы, чтобы тонкая кожа вокруг них не лохматилась цыпками. Без хитрых зелий целительницы Сантимы женские дни продолжались не один день, а зачастую все пять, и в это время у меня ныли ноги и болел живот. Я вообще не умела болеть, даже в детстве болячки и хвори, как правило, обходили меня стороной, а в замке Бэкхеймов к моим услугам всегда была опытная целительница с доступам к самым лучшим из известных средств. Здесь же целитель был по макушку и выше занят лечением детей, как и от тех болячек, с которыми их доставляли в Арлекс, так и от регулярно получаемых уже в наших стенах царапин, синяков, ссадин и прочих мелких бытовых травм непоседливых, дерзких и отчаянных созданий Изначального, так что взрослые, пока совсем не припечёт, предпочитали лечиться своими средствами. Первым делом, посетив Врантон, я закупилась не только одеждой и средствами для ухода за собой, но и разными травками и отварами. Впрочем, это не спасало от ноющей боли в мышцах после особо напряженных дней, ежефазных болей и прочего. О, ужас, этот насморк! Кажется, я на суде, ожидая приговора, так не мучилась, как с заложенным носом.

И всё же эта новая жизнь была прекрасна, и я не жалела, совершенно не жалела… ни о чём, кроме, разумеется одного. Но я сделала выбор, приняла решение, и более мне не оставалось ничего, кроме как день за днём, фаза за фазой, вырывать из себя воспоминания, скорее горькие, нежели радостные, как терпкий запах полыни. Вот только почему-то ароматы моих изысканных духов, оставшихся на полочке купленного для меня Соделем Бэкхеймом секретера, забылись раз и навсегда, а запах полыни преследовал меня постоянно – и в учебных классах, и в собственной комнате, зимой и даже во сне. И, сворачиваясь клубком на постели – не самой мягкой, под одеялом – не самым тёплым, я понимала, насколько всё это не важно, всё равно «то самое», то самое – самое важное, нельзя было купить ни за какие деньги. Контрабандой пронесённые в сны воспоминания о своей единственной обречённой на неудачу любви, о поцелуях и ласках, выпрошенных, вымоленных у судьбы, отдавали полынным привкусом горечи во рту, в уголках глаз. Мне оставалось только надеяться, что со временем они поблекнут, а потом и вовсе растают без следа, и я перестану ждать того, кого никогда уже не увижу.

Магистр Эйгон приезжал ко мне несколько раз, а ещё – писал, но во время эти коротких, деловых по сути встреч, в его ёмких сухих письмам об Авертере Бэкхейме не было сказано ни слова. И я молчала, не поднимая больную для себя тему. А где-то полгода спустя, когда мне исполнилось двадцать три года, твёрдо сказала себе, что новую жизнь надо начинать по-настоящему. Я получила работу и многое другое, о чём говорила когда-то магистру, не очень-то веря в то, что мои мечты могут сбыться, но вот о создании семьи, о браке и детях, речь пока не шла. Вокруг меня было не так уж много мужчин, но один из них, учитель словесности, гойдел Самук Грай, был со мной так любезен с самого начала… Хороший человек, приятный на вид мужчина старше меня лет на десять, бездетный вдовец. Разумеется, прошлого моего он не знал, я, недолго думая, тоже представилась вдовой – в чём-то это было даже похоже на правду. Обманывать было неприятно, но и чувствовать себя изгоем на новом месте не хотелось. Невольно я снова и снова вспоминала тот момент, когда мы сидели с Авертером в камере, обнявшись, и рассказывали друг другу самое светлое и самое страшное, его руки, мягко поглаживающие меня на спине и ничем не объяснимую уверенность в том, что я могу доверять ему целиком и полностью, обнажиться не только внешне, легко и привычно, но и внутренне.

Я не решилась тогда спросить его о том, что он мог бы счесть «самым светлым» в своей жизни. Возможно, потому, что была уверена, что не имею никакого отношения к этому моменту – а получить очередное подтверждение вопиющей неравноценности наших чувств было бы так больно…

С гойделом Самуком Граем откровенничать и обнажаться не хотелось, но он казался хорошим человеком, скромным и неглупым, и в его почти робких взглядах на меня сквозило благоговение. Он радостно бросался помогать новенькой по любому поводу, то и дело дарил небольшие подарки и ухаживал с подкупающей деликатностью, не реже раза в неделю приглашая меня то на врантоновскую ярмарку, то на прогулку по лесу до маленькой юркой речки, не имеющей даже названия. Сначала я воспринимала эти ухаживания настороженно, но, оказавшись несколько раз наедине со своим новым поклонником, немного расслабилась – очевидно, если ты считаешься приличной женщиной и рядом с тобой просто порядочный мужчина, всё происходит немного иначе, чем я привыкла. Мой насыщенный жизненный опыт оказался довольно однобоким – и это было одним из самых приятных открытий. Постепенно коллеги по приюту святого Арлекса начали весьма недвусмысленно намекать, что не стоит упускать такого хорошего, интеллигентного – совсем как ты, гойда Римия! – мужчину. Сначала я просто улыбалась, делала вид, что смущаюсь от этих разговоров, но раз за разом они повторялись, и вот, спустя почти одиннадцать солнечных фаз после нашего с Самуком знакомства, я вдруг подумала, что стоит попробовать. Подумала без особой эйфории, но уже почти и без сожаления. Отпросилась пораньше к себе, отговорившись головной болью, упала на кровать и задумалась, вспоминая, проживая заново всё случившееся.

В приюте святого Арлекса я оказалась, разумеется, не без участия магистра Эйгона. Из зала ведомства магического учёта лорд Ликор ушёл, не прощаясь и не оборачиваясь, и я не стала его окликать, хотя – каюсь – в какой-то момент захотелось. Когда я вышла на улицу, жмурясь от внезапно слепящего холодного солнечного света, меня там ждал только глава ордена герехтеров, за пару дней неожиданно ставший из совершенно чужого человека одной из самых значимых фигур в моей бестолковой жизни.

Лорд Ликор привёз мои документы, в связи с чем я смогла забрать накопленные за пять лет службы деньги из банка, сумма была неплохая, но для покупки дома явно недостаточная. Я замерла на пороге, ощущая себя бесконечно беспомощной, а магистр Эйгон негромко сказал:

– Молодая, красивая и одинокая женщина многим рискует, Римия.

Я прикусила губу, останавливая рвущийся быть проговоренным вслух вопрос.

– Что-нибудь придумаю, – первым делом вспомнила про данное в сердцах отчиму обещание вернуть дом матери. Я о нём не забыла, но сначала стоило найти крышу над головой на первое время и какой-то дополнительный источник дохода. – Прежде всего, надо снять комнату, а потом…

– Хочу предложить тебе работу.

Я изумлённо приподняла брови.

– Разве в Ордене могут работать женщины?

– Почему обязательно в Ордене? Область влияния и покровительства герехтеров велика, мы оказываем всестороннее содействие различным организациям и учреждениям на территории Хорренхая, а иногда и за его пределами. Опасность нарваться на недобросовестного человека велика, и обмануть могут, и… обидеть.

– Магистр Эйгон… – мне было очень и очень неловко принимать помощь этого человека, не понимая, на чём она основана. Несмотря на всю свою неопытность и наивность, в бескорыстную симпатию я не верила. Его солидный, даже преклонный возраст не предполагал личного мужского интереса, а вообразить другие причины у меня не хватало фантазии. – Вы уже очень многое для меня сделали, а мне совершенно нечем вас отблагодарить. Это неправильно

– А вы за меня помолитесь, – очень серьёзно ответил он. Эти же самые слова, только с совершенно иной интонацией, я говорила Авертеру во время одной из наших ссор, и какая-то и без того болезненно натянутая внутри нить натянулась ещё сильнее. – Речь сейчас не обо мне, Римия. Я хочу предложить тебе работу с проживанием. Место, где ты будешь под защитой Ордена. Как минимум на первое время, а если не понравится – придумаем что-нибудь ещё. Что скажешь?

– Что это за работа? – осторожно спросила я. Поверить в такую удачу было непросто.

– На северо-востоке Хорренхая, ближе к границе с Римуаром, есть небольшая деревушка на окраине городка Врантон. В этой деревушке находится приют святого Арлекса для детей, потерявших родителей, а также детей, чьи родители не могут о них заботиться по тем или иным причинам. Орден финансирует в частности и это учреждение. Как раз недавно я получил отчёт – там требуется преподаватель математики. Мальчики и девочки живут раздельно, а учатся вместе, им от шести до четырнадцати лет. У тебя будет своя комната, питание, работа и общение с людьми, не знающими твою… историю, независимость и честная жизнь. А у меня будет свой человек, который сообщит мне, если что-то пойдёт не так, начнут воровать продукты или жестоко обращаться с воспитанниками, например. Хотя приют святого Арлекса, насколько мне известно, тихое местечко. Конечно, это тяжёлый труд, да и деньги не те, к каким ты привыкла, жизнь там простая…

– Магистр Эйгон… – я запаниковала. – Это очень неожиданно и очень лестно, но… То есть, мне вовсе не нужно роскоши и всего того, что требуется знатным леди, меня более чем устраивает спокойное уединённое существование. Но какой из меня преподаватель, я сама ведь только в простой школе училась! И опыта у меня никакого нет, и…

– Попробуй, Римия. Вообще-то, у меня хватило бы возможностей сделать твою жизнь безбедной и бездеятельной, но, насколько я тебя понял, это не совсем то, чего бы ты хотела?

Совершенно внезапно я почувствовала, как жжёт глаза. Отвернулась и потёрла переносицу, не желая плакать.

– Почему вы мне помогаете? Я… честно признаюсь, никогда не думала, что служители Изначального чем-то лучше других людей. Но вы…

– Я и не лучше, девочка. И к своему огромному стыду, далеко не бескорыстен. Но речь о тебе, время моего покаяния уже давно миновало.

– Что я могу сделать для вас?

– Простить.

Я поморгала, слёзы больше не текли, но тяжесть мокрых ресниц казалась непривычной, стыдной.

– Не понимаю…

– Когда-нибудь я тебе объясню… может быть. Так что, ты согласна?

Я кивнула. Подумала, что этого недостаточно, и энергично замотала головой.

– Ну, вот и славно. Ехать неблизко, так что стоит сперва перекусить и пройтись по магазинам, взять что-нибудь на первое время…

– Я справлюсь! – представив, как магистр следует за мной по лавкам с нижним бельём, я ужаснулась.

– Разумеется, справишься. Я уже взял на себя смелость предупредить о твоём визите, так что в Арлексе нового преподавателя ждут с распростёртыми объятиями.

– Бывшую женщину для утех? – невесело усмехнулась я.

– Нет, конечно. Её больше нет, Римия. Не то что бы герехтеры поощряют обман, но… Однажды твоя судьба пошла по ложному пути. Не так важно сейчас, что послужило тому причиной, но… считай, мы просто восстанавливаем справедливость.

Так я и оказалась в Арлексе. Дорога заняла не меньше десяти часов, плюс один дополнительный час на мой маленький нелепый каприз – я доплатила кучеру из своего кармана и упросила его заехать на небольшое кладбище, расположенное неподалёку от моего бывшего дома. Кладбищенский служитель оказался угрюм и трезв, на золотой хорр в моих руках покосился недоверчиво и к моему величайшему изумлению, отрицательно покачал головой. Вообще-то, мероприятие было изначально обречено на провал – вряд ли отчим стал бы заниматься обустройством могилы матери, так что шансы отыскать её среди множества безымянных захоронений были невелики. Зато здесь же располагалась могила отца, и о её-то местонахождении я и стала спрашивать не в меру подозрительно насупившегося служителя. С тех пор, как я была здесь последний раз, прошло не меньше четырнадцати лет, и на моей памяти это был просто земляной холмик с каменной плитой, полагавшейся каждому военному. Однако, торопливо пробираясь за служителем по узким подмёрзшим тропинкам, я и представить себе не могла того, что увижу в итоге: скульптуру плачущего ангела, держащего в вытянутых руках два оторванных окровавленных крыла. Скульптура была изумительна, и я не сразу поняла главное: под ней располагалась уже не одна, а целых две ухоженных могилы, аккуратно обнесенных деревянным заборчиком. Имена отца и матери были высечены на камне.

Я опустилась на предусмотрительно поставленную скамеечку, не зная, что и думать. Представить себе гойдела Лихаэра, потратившегося на памятник, похоронившего мать рядом с её первым мужем, было немыслимо, но кто мог заняться этим всем, да ещё и в такие короткие сроки? Служитель, и без того сердитый, как разбуженный Чорай, на мои вопросы только замычал что-то невнятное, а я двинулась обратно к экипажу, уверенная, что никогда не разгадаю эту загадку.

* * *

Новая жизнь захватила меня, как водоворот, но в чём-то все сложности и новшества действительно были к лучшему: не так много времени и сил оставалось на переживания и тревоги. А ещё – на сожаления. Особенно вот такими долгими зимними вечерами, когда я уже отвела свои занятия, чаще всего больше напоминавшие дружеские беседы и перепалки, нежели классические школьные уроки.

В Арлексе было около восьмидесяти детей, и ни один из них не мог похвастаться простой или счастливой судьбой. Узнавая кое-какие подробности их жизни от наставников, нянь и преподавателей, я порой чувствовала, что волосы дыбом встают. Внезапно оказалось, что то, что проделывал со мной отчим, далеко не самое страшное. Многие мои юные воспитанники, не только девочки, но и мальчики, пережили насилие со стороны взрослых, многие вообще не знали ничего другого, кроме насилия, побоев, боли, ненависти и голода. Большинство, оказавшись на пороге Арлекса, нуждались в лечении, иногда оно оказывалось бессильно перед следами застарелых побоев, ожогов и обморожений. Напуганные, обозлённые на весь мир, не знающие другой жизни, эти дети поначалу казались мне непробиваемыми камнями, засохшей глиной, из которой уже не вылепить ничего прекрасного, ничего живого. Порой в их поведении день за днём, фаза за фазой ничего не менялось к лучшему. Они дрались до крови, таскали с кухни еду, сквернословили и не желали учиться, лечиться, впитывать то животворное тепло, которое готовы были дать им взрослые, собранные под крышей Арлекса, к счастью, в большинстве своём гуманные и терпеливые люди. Но даже те немногие исключения, с которыми я столкнулась, те обиженные и обожженные, иногда снаружи, а чаще внутри дети, которые внезапно начинали улыбаться, задавать вопросы и играть в учителей и учеников, а не пьяных родителей и наказанных ими отпрысков, окрыляли, как оказалось, невероятно. Неожиданно оказалось, что я, тепличная изнеженная орхидея, могу справляться с самыми строптивыми из своих учеников: наверное, сказывался полученный на псарне гойдела Лихаэра опыт. Как и собаки, эти дети больше чувствовали, чем понимали. Приходя к ним, стоило отставить страх, неуверенность и притворство, страха они не прощали, как и заискивания, зато ценили прямоту и деловитость. Это оказалось вполне реальным, во всяком случае, для меня.

Я напрасно опасалась, что имеющихся знаний окажется недостаточно – их было даже с избытком. Никаких сложных задач этим детишкам не требовалось, самое главное было познакомить их с цифрами, научить арифметическим действиям и простейшему счёту, преодолевая неумение сосредоточиться на чём-либо, неусидчивость, а иногда и полнейший протест в отношении любого вмешательства посторонних взрослых в их маленькое устоявшееся бытие. День за днём я придумывала для них что-то новое, задачи, приближенные к их реальности, пытаясь заинтересовать, достучаться до сердцевины этих обиженных на целый мир «камушков».

Преподавателей в Арлексе было восемь, в том числе, разумеется, местный санктус, рассказывавший детям об Изначальном, небесном устройстве, Книге Истины и заповедях. Все, за исключением меня, конечно же, работали там как минимум года три. За громким названием «преподаватель словесности» скрывалась такая же простейшая – и одновременно невероятно сложная – задача: научить детей хотя бы читать и писать. Учебные классы располагались на первом этаже, на втором и третьем были жилые комнаты детей и ночных воспитателей, а у меня была комнатка в небольшой пристройке, где на первом этаже находилась кухня. Самук Грай, как и многие другие, непосредственно в приюте не проживал. В один из первых дней, когда я начала свой нелегкий преподавательский путь, я с ним и познакомилась. Урок закончился, проследив взглядом за выходящими за наставником из аудитории парами детьми и дождавшись, пока за ними закроется дверь, я обессиленно опустилась на пол и закрыла лицо руками. Если бы не благодарность к магистру Эйгону, сбежала бы немедленно. Даже самые младшие, шестилетние дети, которых язык не поворачивался назвать «малышами», изводили меня болтовнёй, выкриками и демонстративным нытьём, меня давно отвыкшую от мысли, что можно кому-то давать отпор. Я сидела на полу, обхватив ноги руками, чувствуя себя крошечным бесформенным комочком, слепленным из усталости и растерянности, когда дверь приоткрылась и в аудиторию заглянул светловолосый мужчина лет тридцати пяти, высокий, крепкий, широкоплечий. Увидев меня, он забавно округлил глаза светлые глаза.

– Леди…

Голос у него был приятный, низкий, рокочущий.

Я торопливо подскочила, отряхивая и поправляя юбку.

– Гойда. Гойда Римия. Извините…

Сама не знаю, за что мне захотелось извиниться, но мужчина и не думал в чём-либо меня обвинять.

– Всё в порядке? Зовите меня Самук, гойда, я, по всей видимости, ваш собрат по несчастью – преподаю чтение и письмо. Впрочем, наша встреча уже превратила несчастье в огромную радость.

– Да, – торопливо и невпопад сказала я, и стала собирать с импровизированных парт – простых столов, за каждым из которых помещалось от четырёх до шести детей, своё первое учебно-методическое изобретение: вылепленные из простого теста, чуть ли не со слезами выпрошенного у поварихи Лакрисы, единицы. Местами покусанные – убедить детей в том, что это не нужно есть, оказалось одним из самых сложных моментов педагогики. Возможно, настоящих преподавателей этому как-то учат. – Да, да, да. В смысле, всё в порядке. Конечно. Просто… немного задержалась.

– Как любопытно, – гойдел Самук склонился над моим «учебным пособием». – Может быть, и мне стоит включить в свои занятия что-то подобное?

– Боюсь, гойда Лакриса сварит из меня суп, если кто-то ещё покусится на её тесто, – я улыбнулась, неожиданно для себя самой, и мой новый знакомый, чутко наблюдающий за мной, улыбнулся тоже.

* * *

Жизнь постепенно устраивалась, обустраивалась. Я перестала плакать от жалости к себе и беспомощности уже через две недели, стала меньше уставать солнечную фазу спустя, так и не сошла с ума через шесть. Помимо своей новой работы мне было нечего делать, не о чем думать, так что я погрузилась в неё с головой – утром уроки, а вечером… вечером просто жизнь с моей новой семьёй, временной или постоянной – время покажет. Я помогала гулять с детьми, читала им книги, заплетала волосы девочкам, разнимала драки мальчиков, придумывала им ребусы и загадки, используя в качестве вознаграждения прихваченное на кухне почти тайком печенье. Иногда могла и прикрикнуть, иногда предпочитала отшутиться, иногда – отвлечь, и мало-помалу стала своей в замкнутом мирке Арлекса.

– Римия! – лохматая светлая голова Самука просунулась в дверь. – Позволишь пригласить тебя сегодня на чашечку чая? Кое-кто откопал в кладовой старый запас ароматных сушёных трав, и чай вышел попросту восхитительный. Завтра хлопоты целый день – вместо приболевшего санктуса Пертела на одну солнечную фазу приедет новый, нужно подготовить комнату. Та, что при храме, негодна – потолок за зиму совсем прохудился, а ремонтировать будем, как тепло придёт. Так что, если не возражаешь, мы бы поселили его этажом выше, нежели тебя…

– Как я могу возражать? Я рада уже и тому, что за жильё не плачу. А по поводу чая – с удовольствием, – сегодняшний день не задался, и я устала, больше морально, нежели телом. Выпить чай в хорошей неназойливой компании – как раз то, что нужно, чтобы хоть как-то прийти в себя. – Только разве на кухню теперь нужны официальные приглашения?

– Я не на кухню, – мужчина как-то смущённо отвёл глаза. – Я хотел пригласить тебя к себе домой. Познакомить с отцом и матерью, они уже совсем старенькие и вряд ли смогут куда-то выбраться… я же вроде говорил, что живу совсем недалеко?

– Говорил, – я, пожалуй, растерялась больше, чем от откровенного предложения любовного свидания с дальнейшей перспективой совместной ночи. – Но я не уверена…

– Они у меня хорошие, больше полувека друг с другом прожили, – с искренней гордостью сказал Самук. – И про тебя я им столько всего рассказывал! Они уже заранее тебя полюбили. И ждут в гости, хотя мать и жалеет, что не сможет приготовить стол такой, как ей бы хотелось…

Гойда Самилла заглянула в комнату и с понимающей улыбкой тут же вышла. Все всё понимали… кроме меня. У меня внутри разливалась беззвёздная непроницаемая темень.

Всё это звучало замечательно. Просто великолепно. Так уютно, так по-настоящему. Хороший неженатый человек зовёт на чай с травами и знакомство с родителями. Я должна быть рада – всё то, что я попросила у неба, у судьбы – сбывалось.

Мне есть за что сказать спасибо Изначальному.

Я должна быть счастлива.