Текст книги "Фабрика драконов"

Автор книги: Джонатан Мэйберри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 37 страниц)

Глава 91

«Улей».

Воскресенье, 29 августа, 16.46.

Остаток времени на Часах вымирания:

67 часов 14 минут (время местное).

Картерета я нашел там же, где оставил. Он успел за это время очнуться, рассвирепеть и, перекатываясь валиком, доползти до барака Новых Людей. Более того, он даже исхитрился пинком спутанных ног открыть туда дверь.

– Э! – заходился он. – Уроды троглодитные! Сход! А ну, быстро сюда, развязали меня!

Я подошел незаметно и в дверное оконце наблюдал, как несколько Новых Людей, сгорбясь, привычно подались выполнять волю своего хозяина – даже теперь, после всех издевательств, побоев и попытки их истребить. Да, вот что значит целенаправленная работа по искоренению воли. Меня разобрала такая злость, что, не будь у меня надобности в Картерете как в языке, я бы с легкой душой полоснул его ножом по горлу и назвал себя за это молодцом.

Однако пришлось вместо этого, схватив детину за лодыжки, оттаскивать его волоком от двери.

– Э! – рявкнул он. – Ты чего делаешь!

– А ну, заткни хайло, – сказал ему я и, возвратившись к незакрытой двери, крикнул в барак: – Расход!

Слово слетело с губ плевком. Успевшие подойти к порогу Новые Люди конфузливо остановились и, потоптавшись на выходе, бессловесно подались назад к своим топчанам. У меня от этого зрелища заныло сердце. Картерет сзади все еще надрывался, но, когда я, повернувшись, соответствующим образом на него посмотрел, притих.

Я намеренно протащил его мимо сослуживцев (одни мертвые, другие без сознания) в каморку по соседству и прикрыл дверь.

– Ты кто такой? – вызверив глаза, спросил он.

Вместо ответа я выкинул лезвие ножа и опустился рядом на колено.

– Э, братан, ты потише, – уже с другой интонацией сказал он. – Давай-ка без этого. Как бы потом жалеть не пришлось, нам обоим.

Я поднес палец к губам:

– Чш-ш-ш.

Двумя быстрыми движениями я вспорол пластиковые браслеты у Картерета на ногах и руках, приметив при этом на внутренней стороне запястий наколки в виде цифр: «88» на левом и «198» на правом. Этот нехитрый код я знал еще в бытность свою полицейским, когда гонял банды хулиганов. Восьмая буква алфавита – латинская «Н», так что «88» читается как «НН»: «Heil Hitler». Вторая надпись расшифровывается как «SH», то есть «Sieg Heil». Неонацист, стало быть. Что ж, неудивительно. Как ни странно, мне это было даже на руку.

– Встань, – скомандовал я и кинул между делом нож на стол.

Картерет медленно поднялся на ноги, потирая запястья и попеременно глядя то на меня, то на нож – видно, просчитывая шансы схватить его быстрее меня.

– Ты небось янки, – определил он.

– А ты гений, – похвалил я его догадливость.

– На близнецов, что ль, работаешь? – Я промолчал. – Не, ты, наверное, из вояк. Десантура, что ли? Да? – Вопрос остался без ответа. – Я тоже служил. Может, даже отвернешься, пока я ноги делаю? А, братан? Из профессиональной солидарности.

– Нет, отворачиваться я не буду, – сказал я. – И уйти у тебя не получится. А лучше выбью-ка я из тебя кое-какие ответы. Ну как, позабавимся до заката?

Картерет в ответ криво усмехнулся.

– Ты на частном объекте, кореш. Проник на него незаконно, к тому же мы в международных водах. Ты на карту глянь: три мили от коста-риканской…

– Вот и замечательно: как раз никто не смотрит.

– Думаешь что-то из меня выбить? Для этого одного ножичка явно маловато будет.

– Ничего, все мое при мне.

Он попробовал сменить тактику.

– А я-то думал, вы, янки, гуманнее. И пытки у вас в прошлом.

– Пытки в ходу у тебя, применительно к беспомощным. К Новым Людям, например.

– Ой бли-ин! Щас уссусь. Они и не люди даже.

– А по мне, так и ты не особо, – заметил я.

– Можешь хоть обратно наручники напялить: ни хрена больше от меня не услышишь.

Я влепил ему пощечину, быстро и жестко – не для синяка, а скорей для шока. Ничего, подействовало: вон как изумленно мигнул. Пощечина может ожечь сильнее кулака, поскольку ладонь задевает большее количество лицевых нервов, вскрикивающих при этом от удивления.

Он поднес к горящей щеке руку.

Сделав обманное движение правой, вторую пощечину я залепил слева. Картерет растерянно попятился: его удивляла скорость экзекуции, но еще больше то, какие, оказывается, оплеухи бывают жгучие. Неважно, насколько ты крут: пощечина будит во взрослом человеке некую примитивную реакцию, выводя наружу его первичную детскую сущность. Глаза начинают непроизвольно слезиться, а это зажигает определенные эмоциональные реакции – не всегда адекватные, подчас неудержимые.

Я, улыбаясь, с неторопливой решительностью придвинулся. Он в ответ нанес ломовой удар – мимо, но все равно похвально: и поворот хороший, и пятка правильно поднята, чтоб в удар вкладывалась масса.

Все так же улыбаясь, я опять влепил ему «безешку» справа. Картерет подался назад и попробовал ринуться на меня с размаху, но я его остановил, неброско ударив коленом в выемку бедра, – представьте, как вас в метро бьет турникет, только сильней и гораздо резче. Это остановило нижнюю часть его тела, а верхнюю на скорости накренило под неожиданным углом: он даже сам не ожидал. Я шлепнул его левой рукой и, заблокировав встречное движение, добавил перцу правой.

Щеки у охранника зарделись, словно яблоки: все нервные окончания так и вопили.

В других обстоятельствах Картерет, возможно, был бы грозным соперником, с каким не до шуток, но сейчас у меня стояла другая задача. А потому я благодарен, что в свое время делал упор именно на джиу-джитсу, а не на карате или тэквондо – при всем уважении к последним (взять того же Старшего: вон как лихо разделывается с соперником). Дело все в том, что я не пытался Картерета уничтожить. Я его хотел одолеть. Сломить. Суть джиу-джитсу – в контроле над соперником: уход, выведение из равновесия, использование против него массы и движения. Корни этого боевого искусства восходят к древним Китаю и Индии – их приемам борьбы с захватом в сочетании с японской приверженностью к экономности движения.

Когда Картерет ринулся снова, его вытянутую руку я отбил вбок и отодвинулся, чтобы он не налетел на меня всей массой. При этом я сделал легкую подсечку его опорной ноге как раз в тот момент, когда он набирал ход. От этого противник сбился с шага и запнулся, неуклюже размахивая руками в попытке выправиться; момент самый подходящий, чтобы зайти спереди и угостить пощечинами еще раз, одновременно с обеих рук.

Он уже выдохся и взмок – глаза в слезах, выпучены, грудь бешено вздымается в бессильной, граничащей с отчаянием ярости. Сумев все-таки выправиться, он коварным, как в тайском боксе, ударом ноги попытался сломать мне колено. Кончилось тем, что я, подловив на оплошности, сумел обмануть его бдительность и еще раз быстро-быстро припечатать: левая-правая-левая.

– Да ты дерись как мужик! – крикнул он срывающимся голосом.

Я ответил улыбкой.

– Знаешь… а позволю-ка я тебе меня ударить. А? Чтоб по справедливости.

И я демонстративно раскрылся, хлопнув себя при этом по животу.

– Да пошел ты! – брызнув слюной, рыкнул он, но тем не менее не преминул воспользоваться этой возможностью и всей своей силой вложился в апперкот – очевидно, свою любимую «коронку».

Я же мгновенно втянул брюхо и чуть качнулся, согнув при этом колени; в результате его кулак лишь слегка коснулся моего напрягшегося пресса, а истинная сила удара оказалась потрачена впустую. Я знал, каково ему это ощущать: вот она, твердость контакта, сила столкновения, туго отозвавшаяся в костяшках и запястье, – а между тем эффект почти нулевой. Этому трюку я научился у боксера из Балтимора, Чарли Брауна по прозвищу Малыш. Классная фенька: противник обрушивает на тебя всю свою силу – думает, тут и конец; более того, ощущает удар – а тебе хоть бы хны.

Обидно шлепнув Картерета по щеке, я отошел на шаг и похлопал себя по пузу с разочарованным видом: дескать, я-то думал. Используй я кулаки на полную, раздолби ему всю тыкву – он бы воспринял это по-иному. Тут была бы действительно борьба, где один воин уступает в поединке другому. Он бы собрался и выстоял в собственных глазах. А так все выходило совсем по-другому. Получается, ему надавали щелбанов влегкую, как пацану. Значит, ты тряпка и достоин, чтоб о тебя вытирали ноги.

Глубоко внутри, на животном своем уровне, своим мозгом рептилии он понимал, что одолеть меня не способен, не может даже мало-мальски сопротивляться. Он уже показал все, на что способен, а я даже ухом не повел. Лицо Картерета было само страдание. Тем не менее он лихорадочно силился придумать, как бы все-таки оправдать появление слез у себя в глазах. Видно было, как напряжение растет у него на лице и убывает в мышцах: вон и плечи ссутулились. Я снова его ляпнул – без затруднения, как точку с запятой поставил.

– Ты здесь совсем один, – заметил я как бы между делом.

Он попытался мимо меня проскользнуть к двери. Я не дал; обведя обманным движением, снова смазал его по мордасам с правой. Картерет пробовал загородиться, но уже вяло – понимая, что все равно не сработает.

– И расскажешь все, что мне нужно от тебя знать.

Тот уже смотрел не столько на меня, сколько на стол с ножом – и, конечно, кинулся туда. Я проворно уклонился, ударом бедра на повороте с треском впечатав в стенку. Пока он поднимался, я сложил нож и убрал в карман, после этого опять обхитрил охранника, и он схлопотал обеими щеками еще по оплеухе.

По лицу, вконец запунцовевшему, неудержимо струились слезы.

– Те, на кого ты работаешь, тебе не помогут. Они тебя кинули.

Шлеп.

– И никогда не узнают, что ты мне что-то сказал.

Опять шлеп.

– И у тебя это единственный оставшийся шанс.

Шлеп.

– Ну хватит! – плаксивым, сломавшимся голосом выкрикнул он.

Шлеп малость пожестче: дескать, а ты мне не указ.

Картерет, нетвердо стоя у стены, попытался выпрямиться. Я пододвинулся, думая шлепнуть еще раз, и тут ноги у него подкосились, и он в изнеможении съехал по стене, мотая головой и плача уже в открытую, причем явно по другой причине.

Я стоял над ним – достаточно близко, чтобы близость эта внушала боязнь, улыбкой давая понять, что будет, если он замыслит какую-нибудь каверзу, которая все равно не получится.

Каверзничать он уже и не пытался. Из пор как будто отсыревших щек капельками сочилась сукровица, мешаясь со слезами. Он словно плакал кровью.

– Смотри на меня, – приказал я, возвышаясь над ним.

Он страдальчески повел головой из стороны в сторону.

– На меня смотри, – повторил я с нажимом, вкладывая в интонацию обещание чего-то нехорошего.

Он приподнял голову – медленно, с трудом. Хотелось думать, что в этот момент он хоть как-то, задним числом прокручивает, осмысливает свои деяния, упоение изуверствами над беззащитными Новыми Людьми. Это было бы здорово, но тут не кино. Все, что его сейчас заботило, это как бы уберечь свою задницу и рожу от того, что я могу с ними сделать, если захочу. Вот на что была направлена его соображалка: как выкрутиться, как выжить.

– Мне нужна неприкосновенность, – выговорил он.

Уж не знаю, в какой суд он мог за ней обратиться. Да, действительно, это были международные воды. Может, он боялся, что я сдам его пуэрториканцам, или увезу обратно в Штаты, или засажу по какой-нибудь статье в тюрягу; неважно. Главное, он хотел чего-то, что его спасет, а в обмен, я знал, готов был выложить мне все подчистую.

– Мне нужна неприкосновенность, – повторил он. – Иначе говорить не буду.

– Да все тебе будет, – соврал я.

Или он меня не так понял.

Интерлюдия

В полете.

Конрад Ведер был, можно сказать, вне себя.

Нет-нет, частный джет был роскошен, еда великолепна, обслуживание просто супер – но он был недоволен. Началось с того, что с ним по приватному мобильному номеру (телефон одноразовый, выбрасывается после единственного употребления) связался Дакоста.

– Планы меняются, – сообщил он.

– Как понять, меняются?

– Мой клиент хотел бы, чтоб ты свое текущее задание приостановил.

– Почему?

– Он мне не сказал.

– Но так не делается, – возмутился Ведер.

– Я знаю. Но он упорствует.

– Это что, отмена контракта?

– Отмена? – В голосе Дакосты мелькнуло удивление. – Да ну, ни в коем случае. Просто он хотел бы обсудить с тобой еще один вопрос. Так сказать, подработку на стороне.

– И ты не знаешь, что именно.

– Не знаю. Он сказал, что хотел бы обсудить это с тобой с глазу на глаз.

– С глазу на глаз у меня не принято. Ты это знаешь.

– Я ему сказал.

– Так к чему наш разговор?

– Он велел передать, что даст бонус в полцены текущего контракта, если ты согласишься встретиться.

Три с половиной миллиона долларов. И все равно Ведер сказал:

– Никак.

– Он сказал, что деньги поступят на твой счет до встречи. – Ведер молчал. – И еще: если ты возьмешься за подработку, он удвоит общую сумму изначального контракта. – Ведер молчал. – Не считая суммы бонуса за встречу.

В груди у вечно невозмутимого Ведера что-то екнуло. Получается, итоговая сумма – семнадцать с половиной миллионов. Он долго думал; Дакоста пережидал.

– Где и когда?

– Он вышлет частный самолет. – После чего связной изложил детали времени и места.

– Ты знаешь: информацию я перепроверю, – сказал Ведер. – Если это подвох или ловушка, я уйду.

– Мой клиент об этом знает.

– И отвечать передо мной будешь ты.

На этот раз на полминуты примолк уже Дакоста.

– Это не подстава, – вымолвил он наконец. – Проверь через полчаса свой банковский счет. Деньги должны будут уже поступить.

Ведер молчал.

– Але, але! – заволновался Дакоста. – Ты слушаешь?

– Как я смогу узнать, клиент ли это вообще?

– Он сказал мне, что ты именно так спросишь. А если спросишь, то я должен буду ответить: «Ты нужен на Западе».

Ведер ничего не сказал. Пароль был правильным. Значит, клиент – или Отто Вирц, или Сайрус Джекоби. Ведер давно уже раскусил, что именно эти двое проплатили ему убийство оставшихся членов «Свитка». Они были единственными, помимо Черча и тетушки Салли, кто знал о «Братстве косы» и его кодовой кличке Запад.

Восторга это не вызывало. Получается, из стерильной реальности чистых убийств, лишенной эмоциональных привязанностей, опять придется возвращаться в мутноватый мир политики и идеализма. И то и другое Ведер презирал. Тридцать лет назад в силу своего мастерства он оказался втянут в то пресловутое «Братство», клюнув по неопытности на идеологическую риторику и лесть. «Братству косы» надлежало стать самым смертоносным альянсом мира – еще бы, четверо величайших убийц из всех ныне живущих. Все у них проходило под фанфары показных ритуалов в духе раннего рейха: маски, клятвы на крови, присяга на верность «Конклаву» и тем, кто за ним стоит.

«Глупость какая», – думалось ему. И как его только тогда угораздило. Хотя это давало недюжинную практику, умственную закалку и кучу денег. Да и, признаться, во многом выковало его как человека: по мере того как «Свиток» все сильнее наступал «Конклаву» на пятки и на горло, Ведер вменил себе в привычку осторожность, ставшую по жизни неотъемлемой его чертой.

Однако с той поры его было уже не затащить под знамена политиков и не охмурить никакими лозунгами. Не хватало еще возвращаться туда сейчас.

Но деньги…

Ведеру хватало объективности сознавать: деньги Вирц и Джекоби использовали сейчас точно так же, как когда-то свои идеализм и лесть. По-хитрому, с подловатостью манипуляторов.

Хуже всего то, подавленно размышлял Вебер, прихлебывая зеленый чай средь роскоши частного джета, что эта манипуляция срабатывала.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ЧУДОВИЩА

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем.

Фридрих Ницше

Глава 92

Ангар, Балтимор, Мэриленд.

Понедельник, 30 августа, 5.01.

Остаток времени на Часах вымирания:

54 часа 59 минут.

Грейс Кортленд, обнаженная, лежала в моих объятиях, дыша так же часто и шумно, как и я. Разгоряченные тела обильной росой покрывал пот. Матрас съехал набок, и наши головы под углом свисали к полу; влажными полотенцами скатались простыни. Каким-то образом с кровати послетали все подушки. Не уцелела и поваленная лампа; в ней осталась лишь одна целая лампочка, причудливо рассеивающая по комнате свет и тени.

– О господи… – хрипловато шептала Грейс.

Я членораздельно изъясняться уже не мог.

Сейчас Грейс лежала, подперев голову локтем. С одной стороны лицо ее ярко выхватывал свет лампы без абажура; другую скрывал флер тьмы. Грейс долго смотрела на меня и молчала. Я прикрыл глаза, а спустя какое-то время почувствовал, как она невесомо, даже как-то призрачно покрывает мне поцелуями грудь, горло, губы.

– Джо, – спросила она тихонько, – ты не спишь?

– Нет.

– Жутко было?

Я знал, о чем она. После того как я допросил Картерета и отвел его в компьютерный зал, где-то опять раздалась стрельба, а стекла несколько раз задребезжали от взрывов. Пленный был снова связан по рукам и ногам, а мы втроем кинулись вызнавать, в чем дело. Между тем произошло ужасное. Уцелевший персонал «Улья», одумавшись, постепенно скопился в дальнем углу территории. Некий Ганс Брукер – охранник в чине сержанта – проводил их всем скопом в отдельное помещение, сказав, что здесь они смогут безбоязненно переждать стрельбу, пока от Отто не прибудет «бригада спасателей». Как только люди там собрались, Брукер и еще двое охранников подкатили пулемет и хладнокровно всех расстреляли, да еще для верности кинули несколько гранат. В живых не осталось никого, так что на содействие местного персонала рассчитывать теперь не приходилось. Но на этом Брукер не остановился: пристрелив обоих охранников, он пустил себе в рот пулю, сорвавшую верхнюю половину его безумной головы.

Одно слово, сумасшествие.

Кроме того, это сбивало с толку. Охоту на единорога возглавлял определенно Брукер, это было теперь очевидно, а не Хекель, как считал Черч. Когда я об этом сообщил, шеф распорядился снять у этого горе-егеря отпечатки пальцев.

Они совпали с отпечатками Хекеля.

Как такое могло произойти, оставалось лишь ломать голову.

Вскоре после этого прибыли британцы, и мы откочевали обратно в Штаты – со всем, что нам удалось нарыть, а также с сигомом и с Картеретом. Оставшихся шестерых тигровых псов уложили снайперы с «Арк ройял». Новых Людей, собрав, транспортировали на авианосец, но для них это явилось таким шоком, что некоторые попадали в обморок, а один даже умер от разрыва сердца. В конце концов бригаде медиков пришлось дать им всем успокоительное. Экипаж судна был, пожалуй, не меньше потрясен встречей с настоящими неандертальцами.

Живых в «Улье» не осталось. В самом деле, жуть, да и только.

– Да, хлебнули мы, – произнес я нехотя.

– Столько чудовищ вокруг… Лупишь их, лупишь, а они не убывают, – Грейс, вздохнув, прижалась ко мне щекой. – Джо. А вдруг на этот раз не справимся?

– Почему? Справимся.

– А если не получится? А вдруг проиграем? – В полутьме голос ее звучал до странности беззащитно. – Вдруг провалимся?

– Если ты провалишься, я обязательно тебя подхвачу. А если я – ты позовешь кого-нибудь на помощь. Так всегда случается.

– А если мы оба?

– Тогда все равно найдется кто-нибудь, кто подставит плечо. Обязательно.

Грейс долго молчала. Бессмысленность этой беседы была ясна нам обоим. Головоломка из тех, что донимают разум по ночам, когда никаким притворством нельзя скрыть правду от самого себя. Ни с кем другим на свете Грейс Кортленд не стала бы об этом даже заговаривать. Как и я – ни с кем, кроме нее. Есть вещи настолько личные, сокровенные, что я не делюсь ими даже с Руди.

Нежно обняв, я притянул ее к себе.

– Что бы там ни было, лапочка, – сказал я, – все равно мы сладим с этим делом. То, что мы вытянули из Картерета, и с теми архивами, что мы добыли в «Улье». – Глюк говорит, теперь ему все шифры раскусить ничего не стоит. Может, уже к утру. И тогда мы с тобой наденем доспехи свои тасканые, возьмем мечи свои зазубренные, гикнем-крикнем и пойдем себе драконов сражать.

– Чудовищ, – поправила Грейс.

– Их самых, – согласился я.

Так мы и лежали – на сбившихся матрасах, чувствуя, как постепенно остужается страсть на обсыхающей коже. Осторожно потянувшись, я выдернул из розетки штепсель, и нас уютным коконом обвил бархатистый мрак. Времени прошло довольно много.

Я уже думал, что Грейс потихоньку уснула, но она вдруг шепнула:

– Прости меня, Джо.

Я повернул голову к ней, неразличимой в темноте.

– За что?

Помедлив, она вымолвила:

– Люблю я тебя.

Прежде чем я успел что-то ответить, она легонько прижала палец к моим губам.

– Тсс, ничего не говори. Пожалуйста.

Но я все равно сказал:

– Я люблю тебя, Грейс.

Больше мы не говорили ничего. Слишком очевидной была значимость и цена этих слов, лучезарно заполняющих тьму вокруг нас и темноту в наших сердцах. Любви не место на поле боя. Она делает тебя уязвимым, оголяет горло и открывает грудь под пулями. О ней нельзя говорить вслух.

Я лишь надеялся – а может, молился, – что чудовища не слышали наших сказанных шепотом слов.