Текст книги "Трон тени"

Автор книги: Джанго Векслер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

Очевидно было, что дом долго простоял нежилым, но к моменту, когда Маркус прибыл, с мебели уже сняли пыльные чехлы, и небольшой отряд слуг деловито намывал полы, волок с чердака статуэтки и картины – словом, приводил обстановку в приличный вид. Некоторых из них Маркус уже видел в летнем домике в Онлее – уроженцы графства Миеран, выписанные Янусом из своих владений в столицу. Если эти люди и трепетали при мысли, что им предстоит прислуживать самой королеве, то ничем не выдали своего трепета.

Сейчас уже было утро. За ночь мундир Маркуса тщательно постирали, высушили и аккуратно сложили после глажки; несколько самых неказистых предметов экипировки – в том числе сапоги – заменили новыми. Поверх лежала сабля в старых кожаных ножнах, усердно начищенных до блеска, которого они не видали годами. Эта бесшумная, ненавязчивая расторопность была присуща Фицу Варусу, а также Огюстену, личному лакею Януса. Интересно, в графстве Миеран все слуги такие? Или, может быть, так и живут аристократы – все необходимое делается само, без вмешательства и даже без ведома хозяина? При мысли об этом Маркуса охватило странное чувство – как будто дом населен услужливыми эльфами–невидимками.

Он вышел из своей спальни, расположенной прямо под одной из башенок, с живописным видом на восток, спустился вниз и обнаружил, что королева уже приступила к завтраку. В столовой, помимо нее, находились слуга и двое миерантаев из личной охраны Януса. Стол был щедро накрыт, и главную роль в этом изобилии играла крупная речная форель. Голова рыбины возлежала на отдельной тарелке, и выпуклые глаза неприязненно взирали на Маркуса. К форели прилагались ветчина и бекон, политый маслом картофель, рубленые яйца и ломти хлеба, пышущие жаром, словно только из печи. При виде еды у Маркуса в животе заурчало. Королева, заметил он, лишь прихлебывала воду из стакана, понемногу откусывая от хлебной краюшки.

Она была одета неброско – черное платье без рукавов, ни вышивки, ни драгоценной отделки; каштановые волосы заплетены в обычную косу. Взгляд ее привлекательных карих глаз был рассеян, устремлен вдаль, и Маркус почти явственно слышал, как за этим туманным взглядом шуршат латунные колесики напряженно работающих мыслей. Любой посторонний наблюдатель счел бы ее чьей–то младшей сестренкой, угловатой худой девочкой–подростком, быть может, чрезмерно серьезной для ее возраста.

Но уж верно не женщиной полных двадцати лет, законной монархиней одной из самых могущественных стран. Маркус ошеломленно покачал головой. «Если только эта страна через неделю–другую не обрушится на ее на глазах».

– Вы присоединитесь ко мне, капитан? – осведомилась королева.

За все это время они едва ли обменялись парой слов, и Маркус даже не знал, с чего начать. Он осторожно откашлялся.

– Уместно ли это, ваше величество?

– Поскольку мы уже не в Онлее, думаю, требованиями этикета можно пренебречь. К тому же, уместно или нет, решать мне, не так ли?

– Как вам будет угодно.

Маркус поклонился и, выдвинув стул, уселся рядом.

И прошу вас, угощайтесь. Я почти ничего не ем, и мне не хотелось бы огорчить повара тем, что его трудам не отдают должное.

Маркус не заставил себя упрашивать. Не то чтобы в Вендре его держали на хлебе и воде, как заурядного арестанта, но кормили немногим лучше. Он отрезал себе ломоть форели – «зачем только оставили на столе голову, съесть мы ее должны, что ли?» – и положил на тарелку понемногу от всех прочих блюд. И, надолго погрузившись в молчание, приступил к трапезе. Королева наблюдала за ним с веселым удивлением.

– Неужели все солдаты вот так едят? – спросила она, когда Маркус очистил тарелку и потянулся за добавкой.

– Только те, кто неделю отсидел в тюрьме, – ответил капитан.

И, спохватившись, прибавил:

– Ваше величество.

Королева улыбнулась, отщипнула кусочек хлеба и положила краюшку на стол.

Вы не голодны? – спросил Маркус.

– Я мало ем, – ответила она. – Доктор Индергаст предполагает, что это последствия моей болезни. Так же, как и… – она обвела себя рукой и невесело усмехнулась, – телосложение.

– Я не знал, что вы недомогали, ваше величество.

Я была серьезно больна. Это случилось четыре года назад – вы тогда, полагаю, уже служили в Хандаре. Какое–то время все были уверены, что я умру, но милостью Божьей, – в глазах королевы мелькнуло странное выражение, – мне удалось выжить. Думаю, плохой аппетит – небольшая плата за такое везение. Впрочем, – она жестом указала на тарелку Маркуса, – это вовсе не повод отвлекать от трапезы вас.

Капитан неуверенно кивнул и поглядел на тарелку. Там еще оставалась еда, но аппетит у него пропал начисто. Он отрезал себе кусочек рыбы – просто приличия ради.

– Говорят, вы будете сопровождать меня на собрание, которое задумал устроить сегодня утром граф Миеран, – заметила королева, пока Маркус пережевывал рыбу.

– Да, ваше величество. Он просил, чтобы мы прибыли туда за час до полудня.

– В последний раз, когда вы должны были меня куда–то сопровождать, нам в итоге пришлось прыгать из окна. – Королева оглядела столовую, в которой окон не было вовсе – ее освещали свечами. – Надеюсь, для вас это не обычный способ выходить наружу?

– Э-э… нет, ваше величество.

Наступила пауза.

– Я пыталась пошутить, капитан. Признаюсь, неудачно, но вы могли хотя бы улыбнуться.

– Извините, ваше величество. Я не привык к обществу высокопоставленных особ.

Королева пожала плечами.

– Зачем же так официально? Мы вместе побывали под пулями, а подобные приключения, думается мне, поневоле сближают.

– Я постараюсь это учесть.

– Не знаете ли, что задумал для нас граф Миеран?

Он говорил, что собирается выступить с речью перед депутатами и что вам, вероятно, тоже нужно будет произнести речь.

– Да, знаю. По счастью, я сочиняла свое выступление с того самого дня, как меня поместили в Вендр. Прошлой ночью я его записала.

– Надеюсь, у вас хватило времени и поспать.

– Вполне хватило, – заверила она. – Так это все, что вам известно о замысле графа?

– Полковник, – сказал Маркус, – то есть граф Миеран, не имеет привычки делиться с кем–либо своими замыслами.

– Представляю, как это раздражает, – заметила королева, едва различимо улыбаясь.

– Иногда, – признал Маркус, – но так гораздо интересней служить под его командованием.

И опасней, прибавил он мысленно, хотя об этом ей знать совершенно незачем.

– Что ж, остается отправиться на площадь и самим все увидеть.

Маркус с облегчением отодвинул тарелку и встал из–за стола.

– Как пожелаете, ваше величество.

– Да, вот еще… – Она помолчала, колеблясь. – Могу я вас кое о чем спросить?

– Безусловно.

Сот давала о себе знать? – Королева стиснула зубы. – Я уверена, что она жива и где–то скрывается, но ей, может быть, нужна помощь. Мне подумалось, вдруг вам что–то известно?

Маркус покачал головой.

– Ваше величество, – сказал он, – я сам только полтора дня как на свободе, а жандармерия сейчас, по сути, распущена. У меня нет никаких сведений о Сот, да и откуда бы им взяться? Если желаете, я могу расспросить графа Миерана.

– Да, прошу вас. – Она резко отодвинулась от стола и поднялась на ноги. – Пора в дорогу.

Расиния

Кортеж из трех карет, покинув Двойные башенки, прибыл к краю Триумфальной площади кратчайшим путем, через мост Святого Валлакса. Расиния, в обществе Маркуса и двоих охранников, занимала среднюю карету, а прочие солдаты разместились в крайних экипажах и на крышах. Янус явно не забыл, чем закончилась предыдущая поездка на Остров, и приказал охране действовать наверняка.

«Быть может, у него есть особая причина для беспокойства».

Расинии довелось выслушать более десятка различных рассказов о том, как был убит Дантон, но все очевидцы сходились в одном: убийца носил странную, блестящую черную маску. Большинство сочло эту деталь не более чем актерским кривлянием полубезумного фанатика того самого, что мгновенье спустя бесследно растворился в толпе, – но она знала, что это не так. Такая же маска появлялась в самых мрачных ее воспоминаниях, мерцала отраженным светом свечей, что окружали ее смертное ложе. Человек, носивший ту маску, заставлял Расинию повторять какое–то невразумительное заклинание, делая паузу всякий раз, как очередной приступ кашля исторгал из нее частицу жизни. Устрашенная, истерзанная болью, она послушно исполняла все, что прикажут, даже пока сущность пыталась растерзать на клочки ее душу. И когда она закончила произносить заклинание…

Такие маски принадлежали священникам Черного, инквизиторам церкви, якобы искорененным еще добрую сотню лет назад. Где они уже нанесли удар, там могут ударить снова.

«Со мной им, конечно, одним пистолетом не расправиться».

Тем не менее получить пулю на виду у всех было бы в высшей степени неудобно, и потому Расиния втайне радовалась предосторожностям Януса.

Небеса блистали ослепительной синевой, и солнце припекало со всем жаром, свойственным концу лета. Триумфальную площадь заполняла толпа, как в те дни, когда здесь выступал с речами Дантон, вот только сегодня нечто неуловимо изменилось. Прежние сборища отличались воодушевлением: оно явственно охватывало всех до единого и взмывало до небес всякий раз, когда великий оратор достигал пика своей речи. Сегодня люди косились по сторонам вяло и подозрительно, изнывая от жары. На место воодушевления пришел страх.

Они требовали Вальниха – и получили его, но, спрашивал всякий своего соседа в толпе, что может сделать даже Вальних? У них нет ни оружия, ни войска, лишь пара сотен болтунов в черных депутатских шарфах да горы пустых обещаний, и хлеб уже сильней, чем когда–либо, подскочил в цене. Не будет ли безопаснее сдать всю эту свору Орланко? В конце концов, наверняка шептались некоторые, при Последнем Герцоге жилось лучше. Что ни говори, а под его надзором все шло как по маслу. Конкордат не особо церемонился с людьми, но все же исправно делал свое дело.

Окна кареты были закрыты, и Расиния, само собой, не слышала никаких разговоров. Все это она придумала, глядя на череду кислых лиц и представляя, какого рода шепотки следуют по пятам за кортежем. Маркус тоже неотрывно смотрел в окно, хотя она подозревала, что его мысли заняты прежде всего возможной опасностью. Рядом с этим человеком она чувствовала себя уверенней. От капитана веяло прочной, неколебимой надежностью, хотя Расиния все равно тосковала по успокоительному сознанию того, что Сот где–то неподалеку и зорко следит за каждым ее шагом.

Чем ближе к центральному фонтану и трибуне для выступлений, тем плотнее становилась толпа. По предложению Маркуса кареты встали, и все вышли наружу. Миерантаи тотчас тесной цепью сомкнулись вокруг капитана и Расинии. Люди с опаской пятились от незнакомых мундиров, и под прикрытием «живого клина» охраны королева и ее спутник прошли к основанию фонтана, где был расчищен пятачок, окруженный цепью гвардейцев. Встреча лицом к лицу миерантаев и солдат Патриотической гвардии оказалась отмечена минутной напряженностью, однако приказы Януса на этот счет были недвусмысленны. Большинство миерантаев отступило, уплотнив наружную цепь, но четверо солдат остались при королеве и Маркусе и вместе с ними прошли через кольцо гвардейцев.

Внутри гвардейского кордона беспорядочно кружили депутаты, не сводя глаз с пустой пока еще трибуны и обеспокоенно теребя своп черные шарфы. В центре большой, плотно сбитой группы Расиния разглядела Мауриска в шарфе с неизменной золотой каймой. Где–то там же, по видимости, находились Винтер и Кит, но сейчас не время было их выискивать. «Посмотрим сначала, как пройдет выступление».

Кое–кто обернулся на вновь прибывшую, но большинство депутатов не удостоило ее даже беглого взгляда. Ничто не выдавало королеву в этой неприметной, одетой в траур девушке. При ней не было ни вельмож, ни внушительной свиты – только горстка солдат Януса да капитан в синем мундире. Маркус, по правде говоря, привлекал куда больше внимания: нечасто в столице можно увидеть мундир регулярной армии.

Волнение, пробежавшее по толпе, возвестило о прибытии Януса, которого тоже сопровождал живой клин миерантаев. Тут и там послышались даже редкие приветственные возгласы, но скоро угасли, словно искры, просыпанные на отсыревший трут. Сам Янус вышел из строя телохранителей, остановился перед Расинией и отвесил глубокий учтивый поклон.

– Ваше величество, – проговорил он. – Благодарю, что согласились прибыть сюда.

– После того как ваши люди спасли меня из Вендра, – отозвалась она, – отказаться, полагаю, было бы невежливо.

Губы Януса чуть заметно дрогнули.

– Вы подготовили речь?

Конечно. – Несколько сложенных листков лежали у нее в кармане. – Хотите, чтобы я начала выступление?

– Да, прошу вас. – Янус щелкнул крышкой карманных часов, нахмурился и убрал часы на место. – И постарайтесь говорить кратко.

– Почему?

Он вновь улыбнулся, но ничего не ответил. Расиния понимающе переглянулась с Маркусом и покачала головой.

– Капитан, – сказала она, – не будете ли вы так любезны представить меня и попросить тишины?

Маркус поклонился.

– Безусловно, ваше величество.

Они двинулись вверх по круговой лестнице, ведущей к трибуне – каменному диску, расположенному примерно на полпути к грандиозному монументу Фаруса V. И довольно высоко от земли, бессознательно отметила Расиния. При том что ей доводилось регулярно прыгать с башни, испытать при этой мысли неприятный холодок внутри было по меньшей мере странно – но вот поди ж ты. Два миерантая заняли пост у основания лестницы, а двое других вместе с Расинией и Маркусом поднялись на диск и отступили, оставшись вне поля зрения.

Изумленные возгласы раздались тут и там в толпе, когда Расиния появилась на трибуне и люди наконец–то осознали, кто стоит перед ними. Большинство наверняка только сейчас впервые увидели новую королеву. Первый раз в жизни она остро пожалела, что не могла одеться пышнее.

Маркус шагнул к самому краю и вскинул руки, дожидаясь, когда приветственные выкрики затихнут. Наконец на площади воцарилось молчание, почти полное, если не считать шороха и возбужденных перешептываний. Когда капитан заговорил, слова его падали в эту напряженную тишину, будто камешки в бездонный омут.

– Благодарю, – произнес он и откашлялся, прочищая горло. – Я имею честь представить вам ее величество Расинию Орбоан, королеву Вордана. Да благословит ее бог и охранит ее милость Кариса!

Этот старинный оборот подхватили депутаты, а затем и вся толпа, и слышно было, как рокот многократно повторяемых слов расходится от фонтана во все стороны площади. Маркус низко поклонился Расинии и отступил вбок. Она выпрямилась, расправив плечи, и решительно подошла к краю трибуны.

Таких речей она еще не говорила. Одно дело – спорить в задних комнатах «Синей маски» с горсткой подвыпивших приятелей, которые не постесняются перекричать тебя, если сочтут занудой. И совсем другое – пытаться склонить на свою сторону тысячную толпу, что пожирает тебя почтительно–недоуменным взглядом. Сердце Расинии неистово колотилось, и она, сунув руку в карман, стиснула в кулаке листки, где была записана ее речь. Далеко внизу, выстроившись в несколько рядов на краю фонтана, застыли в ожидании депутаты Генеральных штатов, и в переднем ряду неприязненно сверкали пронзительные глаза Мауриска.

– Королевство Вордан…

Расиния ненавидела звук собственного голоса – высокий, девчоночий, совершенно не королевский. Сейчас она с радостью отдала бы правую руку за непринужденный, раскатистый баритон Дантона.

«Забудь о голосе, приказала она себе, – думай о словах».

Королевство Вордан – единственное во всем мире государство, которое возникло по воле своего же народа. В году девятьсот девяносто втором, году Великого Потопа, люди Вордана не пожелали долее терпеть мелких баронов, что предпочитали тешиться войной, нежели печься о благе подвластного народа. Тогда они избрали Генеральные штаты, дабы те выступали от их имени. Депутаты явились к единственному барону, которому доверял народ, к единственному правителю, чьи земли процветали, к тому, кто защищал своих подданных в дни войны и заботился о них в годину бед и лишений. Этому человеку вручили они корону и сказали так: «Приди и правь всеми нами. Как заботился ты о собственных подданных, так же отныне заботься обо всех нас». Этим человеком был Фарус Орбоан. Фарус Завоеватель – так мы зовем его сейчас, однако важно помнить, что Генеральные штаты избрали его прежде, чем он стяжал славу на поле брани. Избрали потому, что сочли достойным воссесть на трон по воле народа. Избрали, чтобы он пекся о народе, как отец печется о своих детях. Истинная церковь твердит королю Бореля и императору Мурнска, что они властвуют по праву помазанника божьего, что они избраны самим господом и не в ответе ни перед какой мирской властью. В Хамвелте и городах Лиги правят сильнейшие – или богачи, что стремятся лишь нажиться за чужой счет. И только здесь, в Вордане, мы понимаем, что на самом деле Корона принадлежит народу. Это понимал мой отец, и его отец, и дед, и все наши предки вплоть до Фаруса Завоевателя. Именно это давало нам силу в часы наивысшего отчаяния. И я всем сердцем приняла урок моего отца…

«И ведь вышло неплохо», – думала Расиния, продираясь сквозь дебри красноречия. Большую часть этой речи она написала, готовясь выступить на открытии Генеральных штатов, что так бесцеремонно было сорвано Последним Герцогом. Конечно, иные факты не выдержали бы критики завсегдатаев «Синей маски»: к примеру, депутаты времен Фаруса I были богатыми землевладельцами, и главное их недовольство состояло в том, что бароны посягали на их старинные права в области податей и налогов. Однако же эта речь воплощала в себе все то, во что верила Расиния, то, к чему стремились она и ее друзья, то, ради чего отдали жизнь Бен и несчастный Дантон…

И все напрасно. Ничего у нее не выйдет, ничего. Депутаты слушали не сводя глаз, но толпа – Расиния чувствовала это – не была захвачена ее речью. В устах Дантона эти же слова обрели бы силу и страсть пушечных ядер, поразили бы каждого, кто был на площади, в самое сердце, охватили бы священным трепетом. Отец Расинии в лучшие свои годы, хотя и уступал Дантону, но исторг бы воодушевленный отклик даже из камней мостовой. Однако сейчас, исходя из ее собственных уст, слова казались слабыми, неуверенными, выхолощенно–книжными. Не прерывая речи, Расиния на миг закрыла глаза, чтобы удержать подступающие слезы отчаяния.

«Мы так долго трудились именно ради этой минуты. Я втянула всех в этот заговор, я вела их, подталкивала, увлекала – Бена, Дантона, Фаро, остальных – ради того, чтобы оказаться здесь. И вот все напрасно».

Расиния глубоко вздохнула и перешла к заключению:

– Когда народ Вордана снова выступил за созыв Генеральных штатов, герцог Орланко и его присные сочли это преступлением, подстрекательством к бунту. Но как же такое возможно? Народ – вот подлинный суверен Вордана, и мы правим его именем. Разве может правитель взбунтоваться против себя самого? Разве может созыв исторического собрания народных представителей быть чем–то иным, кроме воплощения богом данного права? Вот почему я, королева Вордана, сегодня стою перед вами, смиренно признавая право народа выразить свою волю через собравшихся здесь избранников…

Снаружи, в южной части площади, возникло какое–то замешательство. Толпа заколыхалась, завихрилась, одни стремились ближе к месту события, другие неистово пробивались прочь. Расиния различала ликующие возгласы, крики, даже чей–то пронзительный визг, но к чему все это относится, было не разобрать. Она прервалась, прикрыла ладонью глаза, силясь разглядеть, что происходит, – и тогда уловила отчетливый блеск стали.

«Святые и мученики! Что это? На нас напали?»

Расиния через плечо оглянулась на Януса. Граф Миеран стоял далеко от края, в тени исполинской статуи, и смотрел на свои карманные часы. Мгновение спустя он защелкнул крышку часов и поднял взгляд.

– Ваше величество, – сказал он, – вы замечательно пунктуальны.

Толпа раздалась, неуклонно отступая, но испуганные выкрики все явственней заглушались многоголосым ликованием. Через площадь двигалась, чеканя шаг, колонна синих мундиров – батальон численностью в тысячу человек. Следом отдельной колонной шел другой батальон и третий, а между ними перемещались могучие серо–стальные силуэты артиллерийских пушек и зарядных ящиков. Во главе их трепетал на ветру ворданайский флаг серебряный орел, ослепительно сверкающий на ярко–синем поле, – а рядом развевалось боевое знамя Первого колониального пехотного полка.

Когда первая шеренга достигла центра площади – прямо под трибуной, – колонна разом остановилась. Офицеры выкрикнули приказ, и тысяча солдат с сокрушительным грохотом ударила прикладами мушкетов по плитам мостовой. Тысяча рук взметнулась, отдавая честь.

Боже благослови королеву! – слаженным хором прозвучал старинный девиз. – И да хранит ее милость Кариса!

Беглая – лишь на долю секунды – улыбка скользнула по губам Януса, и он жестом указал на толпу. Расиния стремительно развернулась и, шагнув к самому краю трибуны, прокричала заключительные строчки своей речи:

– Знайте, что я не намерена уступить это священное право без боя! Пойдете ли вы со мной?

Глядя с высоты на солдат, она раскинула и руки и прибавила:

– Пойдете ли вы с нами?

Толпа разразилась воплями. Тут и там Расиния различала отдельные слова – «Боже благослови Вордан!» или «Боже благослови королеву!». Гул толпы нарастал, из невнятного рокота превращаясь в крик, из крика – в оглушительный рев, который сотряс площадь, дребезжа оконными рамами и распугивая голубей с крыш. К этому реву присоединились закаленные солдатские глотки, и уже казалось, что обширная трибуна, содрогаясь, вот–вот обрушится вниз. Расиния закрыла глаза и наконец позволила себе улыбнуться.