Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 40 страниц)

Об особых качествах И.В. Курчатова так рассказывает А.Б. Мигдал: «Чиновники Курчатова очень боялись: он всегда проверял, выполнены ли его указания. Поэтому вставлять палки в колеса, как правило, они не решались <…>. Когда после смерти Курчатова его место занял Анатолий Петрович Александров, первое время казалось, что ничего не должно измениться. А.П. приобрел все внешние атрибуты власти, бывшие у Курчатова, включая членство в ЦК <…>. Изменилась лишь одна “деталь”: в отличие от своего предшественника, А.П. редко проверял выполнение своих решений и не “снимал головы” за прямое нарушение. Чиновники Института <атомной энергии> и “Средмаша” (головного министерства) быстро это поняли и саботировали те распоряжения, которые им не нравились» [Воспоминания…, 2003. С. 80].

• Справка: Юлий Борисович Харитон (1904–1996) – советский химико-физик, академик (1953). Родился в Петербурге. Окончил Ленинградский Политехнический институт (1925). С 1921 г. работал в ЛФТИ. В 1926-28 гг. стажировался в Кавендишской лаборатории у Резерфорда (вместе с Капицей). С 1931 г. – в Институте химической физики. Считал себя учеником Э.Резерфорда и Н.Н. Семенова. Основные научные труды – по физике горения и взрыва. В 1939-41 гг. впервые показал (совместно с Я.Б. Зельдовичем) осуществимость цепной реакции деления урана и дал оценку его критической массы. Главный конструктор КБ-Ll, преобразованного позже во ВНИИ экспериментальной физики (ВНИИЭФ), сверхсекретный центр но разработке атомной бомбы в Арзамасе-16.

Научный руководитель ВНИИЭФ с 1980-х гг. Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954), лауреат Ленинской (1956) и трех Сталинских премий, Золотой медали имени М.В. Ломоносова. Жизни и работе Ю.Б. Харитона посвящен сборник воспоминаний «Жизнь длиною в век» [2005].

Вот, что сам Ю.Б. Харитон рассказывал о себе: «Я занимался процессами детонации и динамики взрыва, поведением вещества при высоких давлениях. Я обнаружил (и это одна из самых важных вещей, которые мне удалось сделать) тот предельный размер, при котором успеет возникнуть реакция до того, как вещество разлетится <…>. Мы с Зельдовичем еще до войны занимались теорией процессов, происходящих при ядерном взрыве. В последней работе, которую мы сделали перед войной, мы грубо оценили, что 10 кг урана-235 достаточно для критической массы. Мы ошиблись в 5 раз![21]21
  В действительности, она составляет 55 кг для урана-235 и 10 кг для плутония.


[Закрыть] Но эта ошибка вселяла в нас уверенность: не столь уж много!» [Голованов, 2002].

А вот что о подробностях назначения Харитона на пост Главного конструктора атомной бомбы рассказывал мне в 1970-х С.Б. Ратнер, аспирант Харитона в 1940-е годы. Замечу, что, возможно, рассказ этот неточен в деталях (имя Харитона в те годы нельзя было громко произносить, не то что писать его биографии!). Тем не менее, привожу то, что слышал лично от рассказчика (это был мой отец). Последний, в свою очередь, слышал приблизительно такой рассказ от Таты Харитон (дочери Ю.Б. Харитона) и ее мужа Юрия Семенова (сына Н.Н. Семенова), с которыми был дружен.

Вроде бы Л.П. Берия и И.В. Сталин были сначала против кандидатуры Харитона по трем причинам: беспартийный, еврей, имеет ближайших родственников за границей (отца, который был в начале века видным членом партии кадетов, и родную сестру). Но Курчатов обратился лично к Сталину с просьбой утвердить кандидатуру Харитона. Он выставил три свои причины: «(1) Харитон – единственный крупный физик в СССР, который одновременно является специалистом в трех областях физики и химии: ядерной физике, химии и физике взрывчатых веществ и в кинетике разветвленных цепных реакций; (2) Харитон – в высшей степени покладистый и законопослушный человек, я за него ручаюсь; (3) Харитон – мой старый друг, я ему полностью доверяю и мне с ним будет легко работать». Сталин и Берия утвердили Харитона.

А вот что рассказал об опасности, угрожавшей Харитону уже позже, в начале 1950-х гг., сын Берия – Серго (Главный конструктор советской противозенитной ракеты): «В свое время Юлия Борисовича дважды пытались отстранить от работ, связанных с созданием ядерного оружия, и даже обвиняли в шпионаже. Были люди, которые с самого начала не хотели, чтобы Харитон занимался научной деятельностью <…>. К счастью, тогда все обошлось, и академик Харитон продолжил работу. А спустя несколько лет, отец к тому времени уже не имел и косвенного отношения к органам безопасности, его вызвал Сталин.

– Это материалы на Харитона… Убеждают меня, что английский шпион… Что скажешь?

Не берусь точно утверждать, кто именно возглавлял тогда госбезопасность – Абакумов или Игнатьев – но “дело” было состряпано в этом ведомстве. Материалы на Харитона были собраны и представлены Сталину. А коль ядерный проект курировал отец, Сталин вызвал его. Отец хорошо помнил предыдущие попытки “убрать” Харитона. И не особенно удивился, что вновь зашел разговор о его работе на английскую разведку.

– Все люди, которые работают над этим проектом, – сказал отец, – отобраны лично мною. Я готов отвечать за действия каждого из них. Не за симпатии и антипатии к советскому строю, а за действия. Эти люди работают и будут честно работать над проектом, который нам поручен. <…> А насчет Харитона могу сказать следующее, – доложил отец. – Человек это абсолютно честный, абсолютно преданный тому делу, над которым работает, и на подлость, уверен, никогда не пойдет.

Отец изложил свое мнение в письменной форме и отдал бумагу Сталину. Иосиф Виссарионович положил ее в сейф.

– Вот и хорошо, будешь отвечать, если что…

– Я головой отвечаю за весь проект, а не только за Харитона, – ответил отец» [Берия, 1994; Прудникова, 2005. С. 204].

Первым, кого Ю.Б. Харитон привлек к Атомному Проекту, был его друг по Институту химической физики Я.Б. Зельдович. Еще в 1939 г. Ю.Б. Харитон и Я.Б. Зельдович выполнили одну из ключевых теоретических ядерно-физических работ– показали возможность деления атома урана-235 при попадании в него нейтрона и испускания при этом новых нейтронов. Вспомним, что как раз реакцию такого типа имел в виду Ландау, когда отвечал Пайерлсу о возможности получения энергии из атомных ядер (см. в начале этой Главы). Оказывается, при делении атома возникают не только крупные осколки, но и несколько вторичных нейтронов, которые, попадая в свою очередь в другие ядра урана, выбивают из них один или несколько нейтронов с излучением энергии – и так далее в геометрической прогрессии. Последнее и есть условие цепной реакции со взрывом. Значит, взрыв можно осуществить! При лавинообразной цепной реакции выделяется огромная энергия излучения. Оно появляется прежде всего за счет перехода небольшой части массы исходных ядер в излучение фотонов – дело в том, что суммарная масса осколков при делении ядра немного меньше массы самого ядра (дефект массы).

• Справка:Яков Борисович Зельдович (1914–1987) – советский физик-теоретик, академик АН СССР, член Лондонского Королевского общества, трижды Герой Социалистического Труда (1949,1953,1956 за создание советских атомной и водородной бомб), лауреат Ленинской (1957) и четырех Сталинских премий (1943, 1949, 1951, 1953), награжден Золотой медалью им. И.В. Курчатова (1977). В 1943–1965 гг. занимался химико-физическими и физико-теоретическими исследованиями процессов горения и взрыва. С самого начала – в Советском Атомном Проекте. В Арзамасе-16 был Главным теоретиком ядерного оружия, работая в паре с Ю.Б. Харитоном. С 1965 г. заведующий отделом в институте прикладной математики (у М.В. Келдыша), одновременно – профессор физического факультета МГУ, заведующий отделом релятивистской астрофизики в Государственном астрономическом институте им. П.К. Штернберга. В 1983–1987 гг. – заведующий теоротделом в Институте физпроблем (у П.Л. Капицы) на должности, которую до него много лет занимали сначала Л.Д. Ландау, а затем И.М. Лифшиц.

Яков Борисович не был непосредственным учеником Ландау, не сдавал ему теорминимума. Примечательны следующие сравнительные взаимооценки Ландау и Зельдовича. Однажды Ландау сказал Зельдовичу: «Мне неизвестен ни один физик, исключая Ферми, который обладал бы таким богатством идей, как Зельдович» [Знакомый…, 1993. С. 125]. Но себя Ландау ставил выше. На пожелание Зельдовича, навестившего его после автокатастрофы: «Выздоравливайте скорее и становитесь прежним Ландау» ответ был: «Не знаю, стану ли я прежним Ландау, но Зельдовичем уж наверняка стану» [Ландау-Дробанцева, 2000]. Как мы знаем, Ландау ошибся. К сожалению.

В свою очередь, в статье «Воспоминания об Учителе» Зельдович оценивал себя в теоретической физике ниже, чем Ландау, и называл последнего своим Учителем с большой буквы: «Если взять все работы Дау вместе “по интегралу”, да еще если учесть его влияние на физику в целом благодаря курсу “теоретическая физика” и личному общению, то Дау несомненно принадлежит к высшему классу» [Воспоминания…, 1988. С. 130].

Но вернемся к историческим событиям, произошедшим во второй половине 1945 года. С осени 1945 г., т. е. после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 г., на Атомный проект СССР были брошены основные силы и средства страны, не оправившейся от страшных последствий войны. Лишь в условиях абсолютной диктатуры, полной мобилизации и жертв всего народа такой проект был осуществлен в невообразимо короткие сроки – всего за 6 лет с момента его начала и 4 года после первых американских атомных взрывов в Неваде и Японии.

Один из активных участников Атомного проекта СССР академик И.М. Халатников сказал в своем интервью Г.Е. Горелику: «Сталин начал проект с важнейшего дела – поднял престиж учёных в стране. И сделал это вполне материалистически – установил новые зарплаты. Теперь профессор получал раз в 5–6 раз больше среднего служащего. Такие зарплаты были определены не только физикам, а всем учёным со степенями. И это сразу после войны, когда в стране была ужасная разруха! <…> Престиж учёных в обществе так или иначе определяется получаемой заработной платой. Общество узнаёт, что учёные высоко ценятся. Молодёжь идёт в науку, поскольку это престижно, хорошо оплачивается, даёт положение» [Халатников, 1993].

20 августа 1945 г. вышло за подписью И.В. Сталина Постановление Государственного Комитета Обороны СССР № ГОКО-9887 сс/оп.[22]22
  Совершенно секретно / особая папка – наивысшая степень государственной тайны в СССР. Ниже в Постановлении – курсивные пояснения автора книги.


[Закрыть] Помещаем пункт первый Постановления о составе Спецкомитета (копию всего Постановления см. во вклейке, а также в кн. [Пестов, 1995, вклад, между С. 160–161,].

«1. Образовать при ГОКО Специальный Комитет в составе т. т. Берия Л.П. (председатель), Маленков Г.М. <от партаппарата ЦК ВКП(б)>, Вознесенский Н.А. <от плановофинансовых органов правительства> Ванников Б.Л. <нарком боеприпасов – от оборонной промышленности, зампредседателя Спецкомитета>, Завенягин А.П. <заместитель наркома НКВД, ведавший всеми промышленно-строительными предприятиями и их инфраструктурой в НКВД, включая ГУЛаг>, Курчатов И.В. <научный руководитель всего комплекса работ>, Капица П.Л., <предполагаемый «главный производитель» научных работ по физике>, Махнев В.А. <генерал, референт и правая рука Берия>, Первухин М.Г. <Зампредсовнаркома – для координации работ со всеми наркоматами>».

Одновременно при Спецкомитете был создан Технический совет, состоявший в основном из ученых в составе: Ванников Б.Л. (председатель), Алиханов А.И. (физик-ядерщик, по слухам, «дублер» Курчатова), Вознесенский И.Н. (ученый-машиностроитель, умер в 1946), Завенягин А.П., Иоффе А.Ф., Капица П.Л. (двое последних в ту эпоху фактически возглавляли советскую физику, Кикоин И.К. (физик, занимавшийся разделением изотопов урана), Курчатов И.В., Махнев В.А., Харитон Ю.Б. (Главный конструктор атомной бомбы), Хлопин В.Г. (ведущий радиохимик страны). Также было создано Первое Главное Управление (ПГУ) при Совнаркоме СССР с функциями министерства, ставшего затем знаменитым Минсредмашем во главе сначала с А.П. Завенягиным, а позже В.А. Малышевым и Е.П. Славским.

Стремясь к исторической правде насчет роли Лаврентия Павловича Берия в Атомном проекте СССР, приведем несколько мнений и примечательных эпизодов из рассказов о нем ведущих ученых-атомщиков.

Сын Берия Серго пишет: «После освобождения из тюрьмы[23]23
  Куда они с матерью, Ниной Берия, были брошены после ликвидации Л.П. Берия в 1953 г.


[Закрыть] мне, к сожалению, всего лишь дважды довелось встречаться с Игорем Васильевичем Курчатовым. Мы много говорили и о роли моего отца в создании ядерного оружия <…>. Тогда и узнал от Игоря Васильевича, как его, Бориса Львовича Ванникова и многих ученых, участвовавших вместе с моим отцом в реализации ядерного проекта, вызывали к себе Маленков и Хрущев и требовали: “Дайте показания на Берия! Партии необходимо показать его злодейскую роль!” Как и Курчатов, большинство ученых, знавших отца по совместной работе многие годы, в этом спектакле участвовать отказались <…>. Пожалуй, единственное, в чем им пришлось уступить, так это не предаваться публичным воспоминаниям. <…> Игорь Васильевич сказал прямо: “Если бы не он, Берия, бомбы бы не было”» [Берия Серго, 1994. С. 305].

Академик Ю.Б. Харитон: «Берия, надо сказать, действовал с размахом, энергично, напористо. Часто выезжал на объекты, разбирался на месте, и все задуманное обязательно доводилось до конца. Никогда не стеснявшийся нахамить и оскорбить, Берия был с нами терпим и, трудно даже сказать, крайне вежлив. Если интересы дела требовали пойти на конфликт с какими-либо идеологическими моментами, он, не задумываясь, шел на такой конфликт. Если бы куратором был Молотов, таких впечатляющих успехов, конечно, не было бы…» [Создание…, 1995].

Академик Андроник Петросьянц, многолетний министр, возглавлявший в 1970-х гг. Главатом СССР: «Среди всех членов Политбюро и других высших руководителей страны Берия оказался наиболее подготовленным в вопросах технической политики и техники. Все это я знал не понаслышке, а по личным контактам с ним, по многим техническим вопросам, касавшимся танкостроительной и ядерной тематики. В интересах исторической справедливости нельзя не сказать, что Берия <…> сумел полностью оправдать доверие Сталина, использовав весь научный потенциал ученых ядерной науки и техники, имевшийся в нашей стране. Он придал всем работам по ядерной проблеме необходимый размах, широту действий и динамизм. Он обладал огромной энергией и работоспособностью, был организатором, умеющим доводить всякое начатое им дело до конца. Часто выезжал на объекты, знакомился с ходом и результатами работ, всегда оказывал необходимую помощь и в то же время резко и строго расправлялся с нерадивыми исполнителями, невзирая на их чины и положение. В процессе создания первой советской ядерной бомбы его роль в полном смысле была неизмеримой» [Прудникова, 2005. С. 205].

Профессор И.Н. Головин, первый заместитель Курчатова: «Берия был прекрасным организатором – энергичным и въедливым. Если он, например, брал на ночь бумаги, то к утру документы возвращались с резонными замечаниями и дельными предложениями. Он хорошо разбирался в людях, все проверял лично и скрыть от него промахи было невозможно…» [Пестов, 1995. С. 146]. Приведем со слов Головина остроумный пересказ об одной из его примечательных встреч с Берия: «Однажды Берия приехал к нам в Курчатовский институт и Головин показывал ему какой-то прибор, поясняя его устройство. В конце показа Берия строго посмотрел на рассказчика, и, по словам Головина, “…по его глазам я понял, что он понял, что я понял, что он не понял. И я испугался”» [Воспоминания…, 2003. С. 129].

А вот что рассказывает о решающей роли Берия в создании ядерного центра в Дубне академик-радиофизик А.Л. Минц: «Мы объезжали окрестности Москвы, изучали геологические условия и множество других существенных факторов. В конце-концов остановились на двух возможных пунктах: район Крюкова – в 40 км от Москвы, и район теперешней Дубны – в 130 км. На заседании Спецкомитета Берия высказался за удаленный район. “Из Крюкова, – сказал Берия, – научные работники будут все время ездить в Москву, а не работать”. Я настойчиво возражал ему, подчеркивая, в частности, что там нет ни железной дороги (и это затруднит строительство), ни достаточного обеспечения электроэнергией. “Ничего, – сказал Берия, – и дорогу построим, и электростанции”. Решили, конечно, так, как хотел Берия» [Фейнберг, 1999. С. 194].

«В первую очередь Берия забрал к себе в комитет собственные натасканные им структуры – Главное управление лагерей промышленного строительства и Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий. В первом насчитывалось 103 тысячи заключенных, во втором – 190 тысяч. Также к проекту были подключены военно-строительные части МВД. Командовал всей этой махиной заместитель наркома внутренних дел по строительству А.П. Завенягин. Подключение к работе Спецкомитета структур бериевского ведомства, им самим выпестованных и с ним сработавшихся, позволило сходу набрать невероятный темп» [Прудникова, 2005. С. 195 – цит. по книге Жореса Медведева «Неизвестный Сталин» (М., 2002. С. 170)].

Этим структурам были предоставлены беспрецедентные полномочия. Задания, подписанные Курчатовым и Харитоном, шли немедленно на исполнение, без заранее составленных планов и утвержденных смет расходов. Оплата расходов проводилась по фактическим затратам, чего в СССР не было нигде. «Нам давали все», – вспоминал Харитон. Армия заключенных ГУЛага добывала и перерабатывала радиоактивную руду, строила спецгородки, комбинаты, полигоны. Началось строительство ядерных центров в г. Саров (Арзамас-16), промышленного реактора для наработки плутония на Урале (Челябинск-40), создание предприятий по поиску, добыче и переработке урановых руд, выплавке металла, разделения его изотопов (один лишь завод для выделения урана-235 методом газовой диффузии потреблял такую же электроэнергию, как 100-тысячный город), строительство комбинатов для выделения и очистки плутония.

Под кураторством Берии параллельно велась разведывательная работа. Причем в высшей степени результативно – это описано во многих книгах (см. например, [Берия Серго, 1994; Пестов, 1995]). Чертежи американской атомной бомбы были добыты одним из видных и хорошо информированных физиков-ядерщиков Клаусом Фуксом, который работал в группе британских физиков под руководством Рудольфа Пайерлса, друга Ландау. КБ-11 Харитона делало бомбу по этим чертежам. Таково было указание Сталина и Берии: делать как можно быстрее, не отклоняясь от американского оригинала. Курчатов и Харитон были того же мнения. П.Л. Капица был против, он полагал, что под его руководством можно разработать оригинальный советский вариант атомной бомбы (об этом – чуть ниже). Но ученые в КБ-11 вели также и оригинальные поисково-конструкторские работы, в результате которых, после успешного испытания первой советской плутониевой бомбы, была изготовлена и испытана в 1951 г. вторая бомба, сделанная уже на уране-235. И она оказалась более эффективной.

А теперь стоит подробнее остановиться над характеристикой противостояния США – СССР в период между Хиросимой и первым советским ядерным испытанием, и постараться понять: почему у властей и у почти всех ученых-атомщиков действовал один и тот же императив – как можно быстрее прервать ядерную монополию США.

Угроза американских атомных бомбардировок СССР буквально висела в воздухе в конце 1940-х-начале 1950-х гг. По прошествии более пятидесяти лет многие документы рассекречены. Стало известно, что «уже 4 сентября 1945 года, то есть на следующий день после официального окончания Второй мировой войны (!), в США был подписан Меморандум 329, который ставил перед американскими военными следующую задачу: “Отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории” <…>. В списке советских городов, которые должны были разделить судьбу Хиросимы, были Москва, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Ленинград, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск и Ярославль – в то время в них проживало 13 миллионов человек. Планировалось также уничтожение Транссибирской магистрали <…> К середине 1948 года был составлен план “Чариотир” согласно которому в первые тридцать дней планировалось сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов, в том числе 8 бомб на Москву и 7 на Ленинград. На втором этапе, который должен был продлиться еще два года, предполагалось сбросить на СССР еще 200 атомных и 250 тысяч обычных бомб. Оперативный план <…>, представленный комитету начальников штабов командующим американскими ВВС 21 декабря 1948 года, исходил уже из того, что война с Советским Союзом начнется до 1 апреля 1949 года. Американцев тоже поджимало время: по их расчетам СССР создаст свою атомную бомбу не ранее 1952–1955 годов, но советский министр иностранных дел Молотов уже в 1947 году во всеуслышание заявил, что атомное оружие не является тайной для Советов. Вот и гадай: блеф это или на самом деле так оно и есть…» [Прудникова, 2005. С. 197].

Еще определеннее высказался академик А.П. Александров, выдающийся ученый-атомщик, бывший Президент Академии наук СССР, трижды Герой Социалистического Труда. Этот в высшей степени компетентный и мудрый человек сказал (дается точная запись его прямой речи): «У них <США> были рассуждения такие в журналах, я помню. Что вот, мол, немцы захватили всю Украину и значительную часть промышленной части России. И все-таки войну мы выдержали. Что, следовательно, мало уничтожить, допустим, там 80 городов, а надо уничтожить гораздо больше. И что к этому они еще, так сказать, не готовы. Вот в чем было все дело. Что они не могли начать войну, скажем, даже имея сотню бомб. Тогда у них могло быть их примерно около сотни. В 49, в 50 году у них должно было быть около сотни. Я когда-то считал это дело. Данные о том, сколько у них заводов, они публиковали. Это было ясно, мощности не были известны, но примерно можно было оценить. <…> американцы считают, что раньше 54 года нам ничего не создать, а примерно можно было ориентировочно сказать, что они войну развернут около 52 года. Потому что они уже начали накапливать бомбардировщики на этих базах. А просто содержать это дело было бы очень дорого. Так что видно было, что они в 52-м году шарахнут [Александров, 2002, с. 154].

И далее академик А.П. Александров высказался по этому вопросу еще более категорично: <«…> если бы американцы знали, что мы так близко подошли к осуществлению этой цели, знали бы, в каком масштабе у нас нарощены все эти усилия, то они бы тогда развязали войну немедленно. Малейшие сведения об этом, если бы они были достаточно достоверны, могли привести к развязыванию войны. Они, видимо, следили, как только могли, но по всем их представлениям об уровне нашей техники они считали, что это немыслимо. Бывает такой самогипноз» [Александров, 2002, с.156].

Еще можно заметить, что в конечном счете отказ развязать ядерную войну против СССР – как до, так и после появления советской бомбы – есть в большой степени личная заслуга Гарри Трумэна, президента США в 1945—53 гг. Он не отдал приказа об атомной бомбардировке СССР, хотя уже имел военный, политический и психологический опыт, отдав в 1945 г. такой приказ против Японии. Уже одно это, наверное, доказывает нетерпимость положения, когда развязывание атом ной войны зависит от решения (т. е. от состояния психики) всего одной персоны – тем более, что она постоянно находится под давлением окружения, искушаемого отсутствием у противника такого же оружия для ответного удара.

Достоверно известно, что командующий войсками ООН в Корее генерал Макартур однажды потребовал от Трумэна отдать приказ об атомной бомбардировке Северной Кореи и Китая в 1950-м году, когда американские и южнокорейские войска терпели жестокие поражения и почти сдали страну красным. Трумэн в ответ уволил Макартура из армии, но атомной войны не начал. До августа 1949 г. Трумэн понимал, что в ответ на первый американский атомный удар у огромной массы советских войск, стоявших в Германии, Австрии и других странах Европы хватит решимости, сил и времени, чтобы смести гораздо менее закаленные в боях западно-европейские и американские армии, стоявшие в Центральной и Западной Европе. А в прифронтовых операциях атомная бомба не поможет (не бросать же ее на окраины Вены, Берлина, Парижа). Да и в СССР правительство Сталина скорее всего уцелело бы в бункерах и не капитулировало, как правительство Японии. И как потом на практике оккупировать огромные разбомбленные русские территории, зараженные радиацией, как управлять остатками СССР? Поэтому по плану «Чариотир» и планировалось вести атомную войну не менее двух лет. А к этому общественное мнение в странах Запада не было готово. В общем, Гарри Трумэн проявил высшую историческую мудрость, пожалуй, еще не вполне оцененную историками и человечеством.

…Итак, Сталин и Берия сконцентрировали все ресурсы страны, чтобы как можно скорее, за несколько лет проскочить опасный для СССР временной интервал, когда США монопольно владели атомной бомбой. И они преуспели. Естественно, что отрицательный эффект появления бомбы у СССР также имел место. Ведь у Сталина сразу возросла его агрессивная самоуверенность. Как вспоминает дочь Я.Б. Зельдовича Марина Овчинникова, «отец, сокрушаясь, говорил, что если бы Сталин не имел ядерной бомбы, он не развязал бы войны в Корее». В то же время Марина пишет, в известном смысле от имени поколений людей, помнящих те годы страха: <«…> хочу затронуть вопрос, который часто задают не жившие в то время люди, – о моральной ответственности ученых за создание советского атомного оружия. Для всех живших в то послевоенное время – время противостояния нашей страны и США, уже применившей атомное оружие в Хиросиме и Нагасаки, – существовала лишь единственная моральная ответственность – как можно скорее восстановить равновесие сил в мире» [Знакомый…, 1993. С. 80].

Наконец, еще одно соображение. Возможно, кто-то считает, что руководство США не стало бы развязывать мировой ядерной войны в принципе, по моральным соображениям. На это существует исторический контраргумент. По воспоминаниям американских историков и военных, выбор целей в Японии для атомной бомбардировки был «затруднен» тем, что почти все крупные города уже были сильно разрушены обычными бомбардировками. Эффект же от первых атомных бомбардировок стремились получить «в чистом виде». Оставались только Киото, Хиросима и Нагасаки. Президенту Трумэну не советовали бомбить Киото, так как это – древняя столица Японии, святой город, после его уничтожения было бы труднее управлять побежденной нацией. Оставались Хиросима и Нагасаки… Отсюда вытекает, что атомные взрывы над этими городами преследовали в первую очередь не непосредственную военную цель (к августу 1945 г. Япония уже была практически разбита) – а цель продемонстрировать всему миру появление единственной сверхмощной ядерной державы с функциями общемирового полицейского, устрашить – в первую очередь – могучий, но не ядерный сталинский Советский Союз. Абстрактные гуманизм и пацифизм при циничном выборе целей и отдании приказа о сбросе бомб мало что значили на стратегических весах мировой политики.

…Оценивая в целом соотношение положительного и отрицательного эффектов от появления в 1949 г. атомной бомбы у СССР, Ландау, возможно, больше опасался усиления агрессивности со стороны Сталина. Но почти все другие ученые-атомщики были убеждены в том, что положительный эффект много важнее. И потому работали в сверхусиленном режиме. Например, академик Е.Л. Фейнберг вспоминает: «Известно, что наши физики-ядерщики работали на объектах с такой одержимостью, что не отвлекались даже на защиту диссертаций» [Фейнберг, 1999. С. 252]. Правда, существует, как это ни странно, опровержение высказанному наблюдению. Его сделал непосредственный участник Атомного проекта И.М. Халатников. В своем интервью он сообщил: «Физики, привлечённые к атомному проекту, имели право продолжать и свои мирные исследования – в отличие от американских специалистов, которые были изолированы от всего мира и на время полностью прекратили научную деятельность. За годы атомного проекта наша физика не потеряла позиций в науке. Например, в физике низких температур – Институт физпроблем как был лидером в мировой физике, так и остался. Мы печатали статьи в научных журналах, я сделал обе диссертации по физике низких температур – кандидатскую и докторскую». Еще удивительнее, что подобные ситуации имели место даже на объекте, в КБ-11. Историк С.С. Илизаров пишет: «Известно к примеру, что Н.Н. Боголюбова, находившегося в “заточении” в КБ у Харитона“ (выражение И.Н. Головина) совершенно не интересовали инженерные и конструкторские, а также экспериментальные работы на „объекте” и, находясь там, большую часть времени он открыто использовал на собственные научные изыскания». Понятно, что подобное разрешение на «совместительство» ему могло быть дано только на уровне Берия.

Но вернемся к осени 1945 года. Сразу после своего назначения председателем Спецкомитета Берия решил направить к Нильсу Бору молодого физика из МГУ Я.П. Терлецкого с письмом от Капицы, которого Бор хорошо знал и ценил. В письме, составленном нашими ведущими ядерщиками, была просьба ответить на ряд специальных вопросов, касающихся возможности создания атомной бомбы. Несомненный интерес представляет подробный рассказ об этой миссии самого Терлецкого (физика из МГУ, который сам пишет о себе как о штатном сотруднике НКВД). Из его статьи приведем фрагмент о встрече с Берия перед этой поездкой, в которой содержатся вопросы Берия об известных советских физиках и мнения, высказанные о них Терлецким:

«– Знаете ли вы Курчатова? – спросил он.

– Конечно. Это способный ученый, недавно избранный в Академию наук, – ответил я.

– Ну, это ми его сдэлали акадэмиком! – сказал, усмехаясь Берия. – А что можно сказать о нем, как об ученом?

– Если Вас интересует мое мнение, то я считаю, что он действительно крупный ученый, – ответил я.

– Нэт, а что о нем думают и говорят?

– Говорят то же, что и я. Но вообще его мало знают.

– А что вы скажете об Арцимовиче?

– По работам он мало известен, но весьма самоуверен.

– Ви хатитэ сказать, что он нэмножко нахал? Ха-ха-ха-ха! (общий сдержанный смех). Кого еще из ученых вы бы могли порекомендовать для работы над атомной проблемой? – спросил Берия.

– Хорошо я знаю лишь теоретиков, например, Ландау, а также моего начальника по МГУ профессора Власова.

– Вот, Власова, Власова надо посмотреть, Амаяк!.. (Берия обратился к своему помощнику Амаяку Кобулову)