Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)

Находясь на поруках у П.Л. Капицы, зная, что он окружен несколькими сексотами и что многие его разговоры прослушиваются аппаратурой, Ландау все равно не мог себя сдерживать в беседах с окружавшими его людьми. Он клеймил социалистический строй, обсуждал механизмы получить приглашение на научные конференции на Западе (см. Справку КГБ СССР, Приложение).

В этой связи усматривается один существенный парадокс. На С. 154 сборника «Воспоминания о Л.Д. Ландау» есть следующее примечание ответственного редактора: «Сам Л.Д. часто утверждал, что он марксист и материалист. Особенно, когда речь шла об анализе общественных явлений». Редактором этой книги был ученик Ландау академик И.М. Халатников – человек, близкий к нему, несомненно, прогрессивный и проницательный. Год выхода книги– 1988, т. е. разгар горбачевской перестройки. Уже не было никакой нужды давать такое примечание только на потребу цензуре или, вульгарно говоря, чтобы выслужиться. Стал бы Халатников в этих условиях вводить такое примечание, однозначно характеризующее идеологическую установку Ландау, если бы оно было ложью? Определенно не стал бы. Но, может быть, в примечании он имел в виду раннего Ландау, ведь контекст относится к 1930-м гг.? – Вряд ли, но не исключено. Однако в столь ответственных и однозначных утверждениях тогда должна делаться прямая оговорка, а ее нет.

Этому примечанию Халатникова вторит профессор В.Л. Покровский, который познакомился с Ландау в 1957 г. Он пишет: «Мне не приходилось видеть другого человека со столь цельным мировоззрением. Дау часто повторял, что он последовательный марксист». И это уже после 1957 г.! После того как, по данным стенограмм, сначала Ландау отверг Сталина, а потом и Ленина. Это очень странный по содержанию фрагмент. С одной стороны, Ландау был очень искренним человеком, лгать не только крайне не любил, но и не умел. Может быть, он маскировался перед неблизкими людьми? Но зачем? Не проще ли было просто промолчать, а не «часто повторять, что он последовательный марксист» – причем в конце 1950-х годов?

Пожалуй, я бы предложил следующую осторожную версию.

Ландау был убежденным марксистом и материалистом до середины 1930-х годов, и некоторое остаточное ядро этих убеждений сохранил на всю жизнь. Теоретический марксизм и материализм продолжали оставаться в его подсознании совокупностью некоторых вполне разумных выводов из анализа хищнической стадии капитализма в XIX – первой половине XX века. Тогда как вторая часть марксизма вместе с ленинизмом – о прогнозировании светлого коммунистического будущего, вместе с ее практической реализацией в форме ленинско-сталинского террора – была им решительно отвергнута после 1935 г. Поэтому Ландау, в частности, и стремился пойти в Кремль, поблагодарить Хрущева за его «прекрасный доклад» на XX съезде КПСС. (М.Бессараб подтверждает: «Дау часто повторял, что ему бы очень хотелось пожать руку Никиты Сергеевича и поблагодарить его за доклад на XX съезде» [Бессараб, 2004, С. 75].)

Косвенно такая догадка подтверждается следующим фрагментом доноса. Согласно Справке КГБ (см. Приложение), Ландау говорил одной из женщин (кто это был, конечно, не уточняется): «“Я считаю, что сейчас у нас, по-видимому, нет подходящих генералов совершить военный переворот. Это очень легкое дело” <…> а на вопрос, будет ли это хорошо, ответил: “По-видимому, да”».

Отличный ответ. Он искренен, так как дан человеку, которому Ландау полностью доверял (иначе не стал бы говорить о таких вещах, как военный переворот в СССР). При этом Ландау даже не упомянул, что хотелось бы, чтобы генералы осуществили демократическую революцию для установления капиталистического строя. Пусть будет переворот хотя бы для замены партийно-бюрократического режима на более современный, динамичный и прагматичный социалистический строй. Может быть, типа марксистского режима маршала Тито, построившего процветающую интернациональную Югославию. Именно это, как я понимаю, было бы, по словам Ландау, «по-видимому, хорошо».

Я часто думаю – и, наверное, для многих это тоже было бы важно– как такие люди, как Ландау и Лифшиц, отнеслись бы к процессам, происходящим в новой России после 1991 г.? Посвятим же этому пару абзацев умозрительных экстраполяций.

Конечно, Ландау и Лифшиц приветствовали бы крушение тоталитарного строя в СССР в 1991 г. Все мы жаждали свободы слова, печати, общения с заграницей, свободы выезда из страны и возвращения в нее – ив общем это получили. Мы получили и значительное снижение риска новой мировой войны. Вместе с тем Ландау, братья Лифшицы, да и все другие ученые из их круга (и не только) ждали бурного роста производительных сил нового рыночного общества, его совокупного продукта за счет раскрепощения частной инициативы, прежде всего за счет малого и среднего производителя. Интересно, как бы расценили Ландау и Лифшиц тот факт, что в частные руки в мгновение ока – всего за несколько лет – перешли огромные куски страны, самые прибыльные, главным образом сырьевые отрасли ее промышленности. А ведь именно это произошло вследствие залоговых аукционов 1996 года, проведенных лощеными, образованными, интеллигентными и столь любимыми на Западе младореформаторами, совсем не похожими на неинтеллигентных, не умеющих выступать перед народом членов Политбюро, охранявших социалистическую собственность.

Что, например, ответили бы Ландау (в 1960 г.) или Лифшиц (скажем, в 1985 г.), если бы в беседе с ними кто-то стал опасаться, что развитие капитализма в России приведет уже через несколько лет к появлению нескольких десятков долларовых миллиардеров, по числу которых наша страна обгонит всех, кроме Америки? Тогда как на всю математическую науку страны новое государство станет тратить в год средства, равные примерно стоимости одного танка (по данным академика В.И. Арнольда; очевидно, расходы на всю теоретическую физику еще меньше). Очень жалею, что не задал Е.М. Лифшицу такого вопроса, у меня для этого было много возможностей, но подобный «бред» просто не приходил в голову. Уверен, что Ландау или Лифшиц назвали бы такой вопрос именно бредом, чушью, отказавшись тратить время на серьезные возражения и продолжать беседу с дураком и демагогом, который только и мог такое спросить. Правда, может быть, все же несколько более терпеливый Лифшиц добавил бы, что, мол, было бы неплохо, если бы в России лет через 10–20 появились первые долларовые миллионеры, накопившие прибыль благодаря трудолюбию и талантливому ведению собственного производства. Реальность оказалась фантастичнее того, что мог предположить даже гениальный ум.

Однако вернемся от вольных экстраполяций к исторической реальности эпохи Ландау.

После тюрьмы Ландау был жестко связан поручительством Капицы и понимал, что, рискуя собой в открытых акциях и разговорах, он подставил бы под удар человека, спасшего ему жизнь. Но и теперь Ландау не раздваивался морально, не выслуживался путем публичных выступлений или высказываний в поддержку властей и компартии, хотя и понимал, что это было бы для него полезным и не было бы особенно зазорным – так поступали многие.

8.1.2. Реализации вектора рационализма-систематичности

Аналитик и массификатор

А.Б. Мигдал так писал об особом месте Л.Д. Ландау в физике: «Не было области в теоретической физике, в которой он не знал бы конкретных явлений, деталей и не был бы специалистом. Его теоретическая техника по тому времени, наверно, была самой совершенной в мире» [Воспоминания…, 1988, С. 186].

Это в науке. Всеобъемлющий диапазон в рамках избранной профессии, предельная компетентность и определенность, владение всем аппаратом, тщательность техники. А как в жизни? А.А. Абрикосов отмечает одну из характерных черт менталитета Л.Д. Ландау: «Мыслил он чрезвычайно конкретно, и ему было чуждо всякое философствование или туманные рассуждения о человеческой психике. Все это он называл “кислощенством” (от выражения “профессор кислых щей”). Я помню его рассказ о том, как в возрасте 12 лет он поинтересовался сочинениями Канта, стоявшими на полке его отца. “Я сразу же понял, что все это чушь собачья, и с тех пор не изменил своего мнения”» [Там же, С. 38].

«Систематический подход был характерен для него в любой жизненной проблеме», – пишет Р.Пайерлс [Там же, С. 188].

Поскольку Ландау стремился видеть во всем порядок, к сложнейшим явлениям жизни он подходил как системный аналитик, создавая всевозможные классификации людей по уму, красоте, вкладу в науку, манере одеваться, разговаривать и т. д. При этом почти в каждой классификации здравый смысл рационализатора сочетается с изрядной долей сарказма.

Приведу те классификации, которые мне удалось найти в различных литературных воспоминаниях о Ландау.

Классификация физиков-теоретиков (по уровню)

Самая известная из классификаций Ландау – это полуколичественная логарифмическая шкала классов физико-теоретиков XX века. Шкала Ландау проградуирована в десятичных логарифмах. (Десятичный логарифм – это показатель степени, в который надо возвести 10, чтобы получить заданное число.) Поэтому разница в один класс означает различие в десять раз или, как говорят при грубых оценках, – на порядок. Если классы увеличиваются, то ценность физика уменьшается (10ⁿ стоит в знаменателе). Высший класс 0,5 занимает один Эйнштейн. (Ландау добавляя, что если распространить классификацию на предыдущие века, то в высшем классе 0,5 появится еще Ньютон.) Следующий класс 1-й был присвоен 13 физикам, «крупность» которых меньше в несколько раз. Это Н. Бор, Э. Ферми, В. Гейзенберг, В. Паули, Э. Шредингер, П. Дирак, М. Планк, Л. де Бройль (кого еще Ландау относил к этому классу, я не смог найти упоминаний в литературных источниках; возможно, М. Борна, Р. Фейнмана…).

Интересно, как В.Л. Гинзбург комментирует отношение Ландау к де Бройлю (хотя В.Л. и не называет последнее имя): «Так вот, к классу 1 был отнесен и физик, высказавший в 20-е годы блестящую мысль, догадку, но ничем более практически не прославившийся и даже вызывавший своей дальнейшей деятельностью раздражение Ландау, и не его одного. Но ничего не поделаешь, личность и намерения в расчет не принимались, оценивалось достижение» [Гинзбург, 1995. С. 373]. Этим достижением было, как знают все физики, введение Луи де Бройлем понятия длины волны для электрона и вообще для любой микрочастицы, она так и называется «де-бройлевская длина волны».

Что думал о своем положении на этой шкале сам Ландау? «Он самокритично заявлял, что ни одна отдельно взятая его работа не достигла уровня создания теории относительности или квантовой механики. Поэтому себя он не вписывал в 1-й класс, – так писал Я.Б.Зельдович [Воспоминания…, 1988. С. 130]. В.Л. Гинзбург уточняет, что к концу своей деятельности Ландау перевел себя из 2-го класса в полуторный (это раз в 10–20 меньше, чем высший класс, и раза в два-три-четыре меньше, чем 1-й класс). Таким образом, Ландау, как теперь видно, явно пропускал вперед себя примерно дюжину великих физиков XX века, а еще с парой дюжин других шел вровень (не так уж и скромно, хотя, вероятно, недалеко от истины.)

Кого из наших отечественных физиков-теоретиков особенно выделял Ландау, мы узнаём благодаря А.И. Ахиезеру: «К крупнейшим достижениям теоретической физики он относил работы А.А. Фридмана по теории гравитации, А.Н. Колмогорова по определению спектра турбулентности и Н.Н. Боголюбова по теории неидеального бозе-газа. Он очень высоко ценил замечательные работы В.А. Фока по квантовой механике и М.П. Бронштейна по квантованию гравитационного поля. Он всегда говорил, что Л.И. Мандельштам, как никто другой (если не считать Н.Бора), понимает смысл и роль измерения в квантовой механике» [Воспоминания…, 1988. С. 66].

И.Е. Дзялошинский пишет: «В мире кличек и непрестанных дискуссий царила стройная иерархия интеллекта. У Учителя имелся список, куда он заносил теоретиков, заслуживших его внимание, и против каждого имени ставил число, оценку. Фактически Ландау измерял не достоинства интеллекта, а слабости, рассматривая последние как шум, мешающий научному успеху. Как и следует, уровень шума выражался в логарифмической шкале» [Там же, С. 120].

Л.М. Пятигорский также сообщает, что Ландау «составил список всех физиков нашей страны…. <Классифицировал он и физиков СССР> (см. выше в главе 2). По словам Пятигорского, в этом списке были графы «коммунисты» и «фашисты». Кто был в какой графе, он не уточняет. Но сообщает, что в день суда над Корецом, после показаний его, Пятигорского, ответившего как свидетель, что Корец боролся против оборонной тематики в УФТИ «по глупости, наверное», Ландау тут же вызвал его и, не спрашивая никаких объяснений, перенес из «списка коммунистов» в «список фашистов».

Другие классификации

Классификация мужчин – «по тому, что для них ценнее всего в женщинах: душисты, фигуристы, красивисты и т. п., к душистам он с осуждением причислял и меня», – пишет В.И. Гольданский [Воспоминания…, 1988. С. 96]. В книге Бессараб есть уточнение: красивисты «подразделяются на фигуристов и мордистов. Себя Дау называл красивистом-мордистом» [Бессараб, 2004. С. 51]. Комментарий самого Ландау к этой классификации приведен у нас ниже, в подразделе «Дамы Ландау».

(Замечу, что сам В.И. Гольданский женился удачно, со всех точек зрения, на дочери академика Н.Н. Семенова, своего ди ректора; про это его друг А.С. Компанеец написал эпиграмму: «Гольданский В. посредством члена / продлил Семеново колено. / За это он почти без спора / добился звания член-корра». Говорят, что она нравилась и самому Гольданскому.)

Ландау «…неодобрительно относился к бородам, особенно у молодых людей, считал это пережитком XIX века» [Р. Пайерлс, там же, С. 188].

Классификация женщин.

«I класс. К нему принадлежала немецкая кинозвезда Анни Ондра, сероглазая блондинка типа Мерилин Монро. Посмотришь, невозможно оторваться.

II класс. Хорошенькие блондинки со слегка вздернутым носом.

III класс. Ничего особенного. Не то чтобы страшные, но можно и не смотреть.

IV класс. Лучше не смотреть. Не опасна для людей, но пугает лошадей.

V класс. Интересные. Смотреть не хочется. Выговор родителям» [Бессараб, 2004. С. 51].

Классификация женской одежды.

«Я давно разработал четыре принципа, как должна одеваться женщина: первое – одежда должна быть яркой; второе – одежда должна быть прозрачной; третье – одежда должна быть открытой; четвертое – одежда должна быть обтекаемой» [Там же, С. 68]

Классификация учреждений.

«А вот – по Ландау – пять классов “присутственных мест” в порядке убывания их качества: учреждение, заведение, лавочка, кабак, бардак. Собственный институт Дау ценил очень высоко – почти по высшему классу, нашу химфизику третировал как лавочку, главным образом, за излишне большую численность научных сотрудников, не всегда притом должного, с его точки зрения, качества» [Воспоминания…, 1988. С. 96].

Классификация наук.

«Науки бывают естественные, неестественные и противоестественные. Музыковедение, искусствоведение, театроведение и литературоведение Дау считал лженауками и называл “обманом трудящихся”. <…> Что же касается научного коммунизма и тому подобных дисциплин, то они приводили Дау в ярость. Он в них видел особый вред и с величайшим презрением относился к людям, избравшим их своей специальностью» [Бессараб, 2004. С. 53]. (Что бы сказал Ландау о России 2000-х годов, в которой процветают так называемые ясновидцы и экстрасенсы, вычислители «неблагоприятных дней» и лозоходы[80]80
  Лжеученые, которые считают, что, держа при движении изогнутый прутик (лозу) в руке, можно искать источники воды, залежи руд и еще бог знает что. При приближении к последним, прутик якобы начинает отклоняться под действием некоего мистического «поля».


[Закрыть], хилеры и технические мистификаторы «медицинских» приборов, якобы основанных на не известных физике биополях и так далее; причем реклама их «достижений» занимает целые полосы почти всех газет и журналов, в том числе официальных государственных изданий – об этом интересующимся можно посоветовать прочесть подробнее в книге В.Л. Гинзбурга [2003]).

Классификация работников умственного труда.

Известный голландский физик Х.Казимир вспоминает: «Для выполнения некоторой работы требовалось упорство и усидчивость – хорошие штаны, как говорил Ландау, но в большинстве случаев необходима была сообразительность. Теперь физиков можно было классифицировать с помощью простой диаграммы:

Δ – сообразительный и трудолюбивый

| – сообразительный, но ленивый

 – ленивый тугодум

□ – трудолюбивый тугодум» [Там же, С. 153].

Классификация научных работ.

«Золотой фонд».

«Тихая патология» (около 90 %) – «автор чужих результатов не присваивает, своих не имеет, но лженаукой не занимается, а тихо и ненужно ковыряется в своей области» [Воспоминания…, С. 102].

«“Филология” и “эксгибиционизм” – “псевдоученые труды”, <…> агрессивная претензия на научный результат, самореклама» [Там же, С. 103].

«Бредятина» [Там же, С. 103].

Примечание. В устной лекции Е.М. Лифшица о Ландау есть следующее пояснение: «<Если> статья недостаточно обоснована, тогда она объявлялась “патологией”, т. е. чем-то ошибочным, или, что хуже, “филологией”, т. е. вовсе безосновательной болтовней. <…> “патологию” он ненавидел меньше, чем “филологию”. Каждый имеет право допустить ошибку. <…> “Переливать из пустого в порожнее”– подобное занятие Ландау терпеть не мог» (см. в Приложении).

Классификация разговоров.

«I класс – беседы. Они вызывают прилив мыслей, придают ценность общению людей. Это – творчество.

II класс– “пластинки”,[81]81
  Имеются в виду грампластинки, вышедшие из употребления к началу XXI века. – Прим. Б.Г.


[Закрыть] т. е. разговоры, не требующие души. Их можно прокручивать сколько угодно раз. Для них хороши вечные темы – о любви, ревности, жадности, лени, о взаимоотношении супругов, <…>. Дау очень любил “разговоры-пластинки”: они удобны на отдыхе, в поезде, при знакомстве с девушками.

III класс – шум. Полное отсутствие живой мысли, искренности, а подчас еще и смысла. Дау уходил от таких разговоров. Они его раздражали» [Бессараб, 2004. С. 52].

Классификация зануд.

«I класс. Гнусы (скандалисты, драчуны, грубияны).

II класс. Моралинники (выделяют продукт морали – моралин).

III класс. Постники (отличаются недовольным, постным выражением лица).

IV класс. Обидчивые (всегда на кого-нибудь в обиде)».

Не стоит думать, что все это было только полушутя. Ландау горячо проповедовал и применял указанные классификации.

Деньги

Некоторые считают, что именно на деньгах можно быстрее всего проверить качество личности (материалистический подход в духе Ландау). Избегать отношения к денежному вопросу в книге о Ландау было бы ханжеством. Приведу ряд эпизодов и констатаций очевидцев, близких к Ландау. Э.Рындина пишет: «Дау не был жадным и всегда был рад доставить кому-то удовольствие, если это могли сделать деньги. Однако у него имелись выработанные правила и теории, которым он подчинялся и в отношении денег. Так, у него было расписано в процентах, как он собирается распределять свои доходы. Семьдесят процентов всех доходов (а не шестьдесят процентов, как пишет Кора) он отдавал жене на хозяйство, 30 процентов оставлял себе. Из них 10 процентов посылал маме» (своей сестре Софье, матери Эллы).

«Кора купила ковер, положила его в кабинет Дау. Это считалось “на разврат”. И она потребовала с него дополнительные деньги за ковер. Ковер полежал немного у Дау в кабинете, затем Кора сказала, что то ли у Гарика холодно, то ли что-то еще, и забрала ковер. Но тут Дау взбунтовался и потребовал вернуть деньги обратно. Должен быть порядок» [Рындина, 2004, № 5].

Я.Б. Зельдович вспоминает, что как-то он попросил Ландау «прослушать и проконсультировать теоретическую группу Института химической физики… В последний день я повел его в бухгалтерию института. С изумлением я увидел Дау, пересчитывающего полученные деньги: “Дау, вы ведь учили нас, что считать надо только по порядку величины, но и так ясно, что вам дали не в 10 раз меньше положенного”. Дау смутился лишь на мгновение и тут же ответил: “Деньги стоят в экспоненте…”» (Пояснение для незнакомых с математикой: это значит, что сумма денег стоит в показателе степени у десяти. Поэтому их значение с ростом суммы возрастает чрезвычайно быстро, вследствие того, что прирост суммы пропорционален самой сумме.) [Там же, С. 125].

А вот давние воспоминания З.И. Горобец-Лифшиц. Когда они втроем с Лифшицем и Ландау отправлялись в отпуск на автомобиле Лифшица (он был всегда за рулем), то Ландау скрупулезно записывал в книжечку все траты, высчитывал свою долю и передавал деньги Лифшицу, который вел общую кассу.

Но Ландау бывал и щедр. Достоверно известно, что «он систематически переводил деньги находившемуся в ссылке Ю.Б. Румеру» [Там ж… С. 96].

«Графофобия»

Эта характернейшая черта Ландау, которую обычно считали странной врожденной чертой его индивида, на самом деле, по-моему, есть результат сложения двух его мощнейших характерологических векторов – рационализма и эгоцентризма. Рассмотрим это явление.

Многие друзья и коллеги Ландау не раз указывали на его графофобию, т. е. боязнь брать в руки перо, непреодолимое внутреннее сопротивление при необходимости что-либо написать. Вот что пишет по этому поводу Е.М. Лифшиц: «Ему было нелегко написать даже статью с изложением (без соавторов!) научной работы, и все такие статьи в течение многих лет писались для него другими. Непреодолимое стремление к лаконичности и четкости выражений заставляло его так долго подбирать каждую фразу, что в результате труд написания чего угодно – будь то статья или личное письмо – становился мучительным». Да и сам Ландау писал в одном из своих писем: «Извините за задержку, связанную с моей крайней антипатией к эпистолярному искусству» (см. лекцию Лифшица в Приложении).

Прочтя множество воспоминаний о Ландау, рискну высказать свое общее впечатление о природе его графофобии. Мне представляется, что при констатации этого синдрома имело vice го значительное его преувеличение (агравация) со смещением причины. В основном дело было, по-моему, в исключительном рационализме Ландау. Он просто считал неразумным, непродуктивным терять драгоценное (без иронии!) время на гот трудоемкий и долгий процесс, который ему был от природы малоприятен. Пусть, мол, это делает Лифшиц, который пишет быстро и замечательно («Женька – великий писатель!» – его снова). Самое рациональное, если каждый будет заниматься тем делом, при котором в сумме затрат реализуется вариационный принцип наименьшего действия (который Ландау поставил, как известно, во главу своей оригинальной системы изложения «Механики» и «Теории поля»). Это, действительно, экономило Ландау массу сил и времени на решение физических задач, что было ему интереснее, да и целесообразнее с цеховой точки зрения. Вспомним изречение Ландау: «Жизнь слишком коротка, чтобы решать уже решенные задачи» [Каганов, 2000].

Между тем, Ландау написал собственноручно немало писем жене, сестре, подругам. Писал он и ответные письма людям, обращавшимся к нему. Он сам, (а не Лифшиц) диктовал письма референту Нине Дмитриевне Лошкаревой. И написаны они неплохо, несмотря на «мучительность» этого труда. Писал, к несчастью, и другие тексты (см. Раздел 3). В этом случае его собственноручные документы рождались, действительно, крайне мучительно).

Ландау прекрасно читал лекции и, значит, мог в быстром темпе формулировать логическую последовательность фраз и формул. Правда, лекции его были предельно близки к тексту книг Курса, написанного рукой Лифшица. Хотя, с другой стороны, первые тома Курса были созданы на основе лекций Ландау. Кем были написаны эти лекции в 1930-е гг.? Прямого о ответа на этот вопрос в литературных источниках я не нашел. Точно известно лишь то, что первые ученики Ландау вели аккуратные конспекты его лекций. Это были А.С. Компанеец, А.И. Ахиезер, Л.М. Пятигорский, и Е.М. Лифшиц. И все-таки интересно было бы узнать, как Ландау готовил самые первые свои лекции, когда учеников еще не было, как он преодолевал «графофобию»?

Когда Ландау стал нетрудоспособным и в 1967 г. Лифшиц (с соавторами) закончил первый из грех недостающих и самых трудных книг Курса, это было крайне неожиданным для Ландау. У него, по-видимому возник психологический шок, который и породил непреодолимую враждебность к Лифшицу. Эта причина оказалась, как мне кажется, гораздо сильнее, чем наветы на Лифшица со стороны жены Ландау. Хотя сам Лифшиц объяснял враждебность больного Ландау исключительно злословием Коры.

Уверен, что сам И.М. Лифшиц никогда не сомневался в том, что его великий друг страдает от графофобии как медицинского явления. Ландау был для него святым. За всю жизнь я не слышал от Е.М. Лифшица ни одного высказывания, хоть как-то критикующего Ландау. Это явление проницательный друг Ландау Э.Андроникашвили назвал самогипнозом, царившим в школе Ландау. [Андроникашвили, 1980]. Внимательное прочтение сборника «Воспоминаний о Л.Д. Ландау», а также книг М.И. Каганова [1998; и А.М. Ливановой [1978], оставляет у меня именно такое впечатление об их отношении к своему герою.

Далее. Весьма любопытным представляется рациональность Ландау в выборе некоторых житейских контактов. Приведу пример, описанный В.Л. Гинзбургом, об отношении Ландау к одному известному физику-экспериментатору Y (так его обозначит Гинзбург, не назвавший фамилию): «<…> как-то в разговоре со мной (году, так, в 1960-м) <…> Ландау ответил: “Y вообще не физик”. Я даже опешил и задал довольно глупый вопрос типа: “А почему ты тогда с ним имеешь дело?” Но на это последовал ответ: “Y – умный человек, я с ним советуюсь по житейским вопросам”» [Гинзбург, 1995. С. 372].

Как видим, работает все тот же вектор рационализма, выражающийся в данном случае в использовании для собственных нужд полезных качеств тех людей, которых Ландау либо не ценил как профессионалов, либо оценивал посредственно. Но стрелка вектора рационализма иногда указывала направление с ошибкой. Ярким примером переоценки полезных качеств своих помощников служит подробно описанный выше Моисей Корец, который «как физик ценности не представлял» (см. в Главе 2), но был, с точки зрения Ландау, прекрасным организатором и умным по жизни человеком (из-за его ума Ландау и попал сначала под колпак НКВД, а затем и в тюрьму). Примером же недооценки со стороны Ландау служит Е.М. Лифшиц. Напомним слова В.Л. Гинзбурга: «Женя был ему по-настоящему предан, действительно его любил. Дау же его не уважал, как-то отзывался презрительно» [Гинзбург, 1999, рукопись]. Ландау был вменяем и искренен, когда многократно высказывался резко отрицательно о Е.М. Лифшице в годы после автокатастрофы. А причина – в нетрудоспособности и страшной подавленности Ландау, наступившем у него комплексе неполноценности. Писать книги, в смысле создавать их совместно с Лифшицем он уже не мог, сознавал это, и потому Лифшиц ему стал не нужен и даже ненавистен.

8.1.3. Реализации вектора Эго

А.Б. Мигдал дает следующее важное положение при характеристике Ландау: «Он очень не любил, когда с ним не соглашались даже в несущественных вещах, и часто говорил: “Люблю, когда меня гладят по шерстке”» [Воспоминания…, 1988. С. 185].

Е.Л. Фейнберг, как уже упоминалось выше, сообщает: «Одного я не замечал ни разу <…> – чтобы он четкими словами сказал: “Да, я был неправ”. <…> в конце концов следовало признание: “Да, да, конечно, верно”. Но это было проявлением некоторых ребяческих черт его личности, которое вызывало только улыбку» [Там же, С. 258].

В письме ко мне от 2000 г. М.И. Каганов в ответ на присланный ему журнал «ПФ» с моей большой статьей о Е.М. Лифшице (№ 15, 1999) сделал любопытное замечание, констатирующее еще одно неожиданное проявление характера Ландау. Моисей Исаакович попросил меня пояснить следующий абзац (на стр.51): «Е.М. Лифшиц был принципиальным противником самовыдвижений, никогда не зондировал возможности выставления своей кандидатуры в член-корры и академики. Он ни разу не обращался по этому вопросу к своему учителю, ближайшему другу и соавтору Л.Д. Ландау. Сам Л.Д. Ландау также никогда не поднимал этого вопроса ни в разговорах с Е.М., ни в академических кругах, хотя в других случаях он активно помогал одним или противодействовал в отношении других кандидатов в Академию». М.И. Каганов пишет: «Я что-то не помню, чтобы Ландау кому-то активно помогал, выдвигаться в Академию. <…> Я спросил у Питаевского, может быть, он помнит о таких случаях. Но Питаевский мне ответил, что и он не помнит ни одного такого случая».

В ответном письме М.И. Каганову мне пришлось признать, что и я не слышал о таких фактах от Е.М., а конец приведенного абзаца написал просто по инерции, как общее место, полагая его самоочевидным. В свете же полученного мною разъяснения можно констатировать, что сообщенный в письме факт, хоть и неожидан, но, по-видимому, показателен для характера Ландау.

По-видимому, по своей генетике Ландау был экстравертом (тогда как для сравнения Е.М. Лифшиц был, бесспорно, интравертом). Из людей, входивших в окружение Ландау, как мне кажется (по собственному впечатлению, но главным образом по описаниям в литературе), ближе к экстравертному типу находятся В.Л. Гинзбург, А.Б. Мигдал, Я.Б. Зельдович, И.М. Халатников, М.И. Каганов, Я.А. Смородинский, К.П. Станюкович, В.И. Гольданский, быть может, А.С. Компанеец. Но крайние проявления у них экстравертности – экзальтированности почти не наблюдались, возможно, лишь за исключением К.П. Станюковича и А.Б. Мигдала. Хотя, как обычно бывает в природе, резкой границы между группами нет, все же в большей степени к интравертам в окружении Ландау, как мне кажется, относятся: И.М. Лифшиц, А.А. Абрикосов, Л.П. Питаевский, И.Е. Дзялошинский, Л.П. Горьков. Будучи крайне экзальтированным экстравертом, Ландау постоянно старался быть на виду, нуждался в общении, в возможности самовыражения.

В следующих проявлениях присутствует сумма векторов Э+И, когда к вектору Эго добавляется вектор искренности-истинности Ландау.

Е.Л. Фейнберг пишет: «<…> он создал себе образ, маску и вжился в нее так, что она стала для него естественной. К сожалению, эта маска не была пассивной, она управляла его поступками, его высказываниями. Она-то и диктовала ему резкость поведения, иногда вызывавшую недоумение (<…> дополнительная причина несдержанности Ландау в высказываниях…)» [Воспоминания…, 1988. С. 264].

Естественно, что в большей степени это проявлялось в молодости. А.И. Ахиезер вспоминает, как он познакомился с Ландау в 1934 г.: «В кабинете Ландау <…> я заметил лишь подвешенного к лампе большого зеленого резинового крокодила и восседавшего на диване хорошо одетого, с красным галстуком, Ландау, ноги которого находились на письменном столе» [Там же, С. 49].

Приехав в Европу в начале 1930-х гг., Ландау носил ярко-красный пиджак, который должен был подчеркивать его искреннюю приверженность марксистской идеологии своего государства. Когда датские друзья сказали ему о том, что красные пиджаки в Дании это униформа официантов, то Ландау сменил пиджак, но стал ходить в красной рубашке. Причем делал это вовсе не из угодничества перед Советской властью. Он мог легко остаться на Западе, как Георгий Гамов, но тогда не захотел этого делать. Он считал, что его миссия – создать в своей родной стране самую современную в мире физическую науку, перестроить для этого систему школьной и вузовской подготовки, создать сеть научно-исследовательских физических институтов. Ландау был убежден в своем мессианстве, и это – тоже крайнее проявление вектора Эго.