Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 40 страниц)

Не раз с риском для себя Е.М. привозил из-за границы запрещенные книги. В 1968 г. провез через советскую таможню и подарил мне книгу на английском языке о Шестидневной войне и победе Израиля. Кстати, помню, как в дни этой войны мы ежедневно слушали радио «Коль Исраэль» на русском языке. Я покупал доступные в Москве газеты французской и итальянской компартий «Юманите» и «Унита», в которых публиковались репортажи об этой войне. В них впервые мы увидели фотографии легендарного командующего израильскими войсками генерала Моше Даяна. Одну из фотографий одноглазого генерала я отдал Е.М., чтобы он мог показать ее своим приятелям-физикам.

Однажды, в начале 1970-х на конференции в Международном центре теоретической физики в Триесте Е.М. познакомился с крупнейшим израильским физиком-теоретиком Ювалем Нееманом, с которым, в частности, имел место следующий примечательный разговор с глазу на глаз. Во время прогулки Нееман рассказал Е.М. некоторые подробности Шестидневной войны, в которой он принимал непосредственное участие как заместитель министра обороны Израиля Моше Даяна. Е.М. выражал большое беспокойство за будущее маленького Израиля во враждебном океане арабского окружения. После некоторых колебаний он задал Нееману вопрос об израильском атомном оружии, который как раз в то время начал обсуждаться в мировой прессе: как относиться к таким слухам? Нееман не отвечал. Лифшиц понял, что поставил его в неловкое положение, и добавил: «Наверное, такие вопросы вам вообще не следует задавать?». Нееман сказал: «Вы правильно понимаете». Приехав в Москву, Е.М. рассказал по секрету нам с матерью об этой встрече и об умолчании Ю. Неемана. Он заметил, что ответ скорее всего можно расценить как оптимистический сигнал.

Е.М. мечтал о возможности хотя бы раз посетить Израиль. В те времена это можно было осуществить только путем невозвращения из-за границы (куда Е.М. иногда выезжал), либо вследствие непреклонной борьбы за репатриацию в Израиль. Такое восхождение (как говорят израильтяне) удалось с большим трудом, потерями и ожиданием в течение многих лет нескольким крупным физикам-теоретикам («олимам», т. е. взошедшим на вершину – вернувшимся на этническую родину): Марку Азбелю, Александру Воронелю, Науму Мейману. Е.М. откровенно говорил, что он не готов ни к подобной борьбе, ни к разрыву со своей живительной средой обитания – школой Ландау, Институтом физических проблем, ЖЭТФом; наконец, к разрыву с близкими.

Но существовал и тот рубеж, немалый и рискованный, на который Е.М. готов был выйти и принять бой во имя научных истин. В 1955 г. на сессии в АН СССР, посвященной 50-летию теории относительности, он выступил с докладом. В докладе открыто прозвучало идеологически вредное, еретическое с точки зрения тогдашней государственной философии положение о расширяющейся Вселенной и ее возрасте. Отдел науки ЦК КПСС, осуществлявший текущий контроль за идеологией и поведением ученых, тут же отреагировал. Он письменно указал Академии наук на недопустимость таких выступлений советских ученых и обвинил прежде всего основного докладчика – Е.М. Лифшица. Упомянул и поддержавших его ученых – Гинзбурга, Ландау и Зельдовича [Блох, 2001. С. 343; документ см. ниже, в Приложении]. В результате власти долго еще вычеркивали Лифшица из списков участников зарубежных научных конференций. И только в 1960-х годах он получил разрешение ездить за рубеж – почти всегда за счет приглашающей стороны или за свой счет. Человек, внесший крупный вклад в обороноспособность страны (получивший за это Сталинскую премию и орден Красной Звезды), прославивший ее науку своим Курсом теоретической физики, не удостаивался быть командированным своей страной на международные конференции по этой науке. Туда ездили в основном верноподданные научные ничтожества (хотя бывали исключения). И это тоже был известный парадокс советской эпохи.

Каким был Е.М. в деловых отношениях? Я выделяю его абсолютную обязательность и высочайшую производительность труда. За много лет делового общения с Е.М. (в 1960—1970-х гг.) в качестве редактора (в техническом смысле) двух его книг на русском языке и шести книг во французском переводе, выпускаемых издательством «Мир», мы встречались с ним множество раз. Уславливались о встречах для согласования наработанного пакета из нескольких десятков страниц. Встречи обычно назначались в редакции ЖЭТФ. Ни разу выдающийся ученый не отменил и не перенес встречу с молодым человеком. Ни разу он не опоздал ни на минуту. Мало того, он никогда не отвлекался во время нашей с ним работы за столом (как это обычно бывает с другими людьми) ни к телефонным звонкам, ни по внезапно появившимся неотложным делам – таковых просто не могло быть на уровне организованности и обязательности этого человека. В это время он также не отвлекался на другие редакционные дела. Впрочем, окружающие знали деловые принципы Е.М. и не обращались к нему, когда он был занят с посетителем. Он был на 100 процентов поглощен делом, которое делалось в данную минуту. И потому оно делалось необычайно быстро. Согласование примерно 50–60 страниц текста длилось всего минут 20. Е.М. схватывал мгновенно суть вопроса и тут же находил решение. В первый раз я предпринял попытку убедить его в чем-то путем более подробного обсуждения (как это обычно и бывает). Но она была моментально пресечена.

Однажды, как помню, я начал доказывать, что слова «при интегрировании по дороге теряется одно из значений…» следует заменить на стандартное «при интегрировании по данному пути теряется…». Е.М. ответил: «Оставьте, как есть. Читателю понятно. А я не Лев Толстой». Я продолжал настаивать, что, да, хотя и понятно, но не принято. Он жестко ответил: «Борис, редактор предлагает, а окончательное решение принимает автор». Сам он был выдающимся редактором и многому меня научил. Помню его афоризм: «Основной инструмент редактора – вычеркивание». С тех пор в сложных случаях я так и делаю и тоже советую авторам почаще пользоваться этим инструментом.

Обучение у Е.М. редакторскому ремеслу имело для меня и обратную сторону. Я стал предъявлять слишком высокие требования к многим десяткам редакторов и авторов (в т. ч. моих соавторов). Никто из них не приближался по уровню к Е.М. Лифшицу. Многие из них были покладисты, доброжелательны или ленивы, они доверяли мне все делать самому, в процесс изготовления и правки текста почти не вмешивались. Но попадались и самоуверенные и даже агрессивные бездари – с ними приходилось идти на конфликт. Иногда я им рассказывал про Лифшица-редактора. Разумеется, это их только злило еще больше. Но у меня на душе становилось легче, и я выходил из игры, хотя и с потерями, но не без морального удовлетворения.

Не без колебаний перехожу к последней, чисто яичной части своего рассказа о Е.М. Лифшице, о событиях, которые никогда не освещались в печати. Однако теперь мне это представляется необходимым, чтобы стало ясно, на каком высоком нравственном уровне находился этот человек.

Близкие отношения между Евгением Михайловичем и Зинаидой Ивановной Горобец-Лифщиц, моей матерью, с 1978 г. официальной его женой, возникли в 1948 г., когда З.И. пришла в Институт физпроблем работать заведующей библиотекой. Ее туда рекомендовала директору Анатолию Петровичу Александрову друг их семьи Мария Николаевна Харитон, которая в 1940-е гг. была старшим другом и советчиком моей матери. С самого начала отношения Е.М. и З.И. не были секретом для жены Е.М. Елены Константиновны Березовской, Где-то год спустя З.И. дала понять о них и моему отцу Соломону Борисовичу Ратнеру. О последнем здесь говорить не буду, у него тоже была своя яркая личная жизнь. А их совместная жизнь с З.И. сложилась неважно, и в 1957 г. они официально разошлись к радости обоих их сыновей.

Теперь объясню малопонятное для меня и окружающих, внешне толерантное, хотя по существу, естественно, негативное отношение супруги Лифшица к его отношениям с З.И. Ведь последняя пара, например, открыто появлялась на людях, ежегодно ездила совместно на месяц в отпуск – в Крым, на Кавказ, в Прибалтику, обычно вместе с Ландау. Скорее всего, окружающие (и я для себя тоже) объясняли это реализацией теории свободной любви, которую исповедовал и пропагандировал Ландау, имевший подавляющее влияние на свое окружение. Однако истина была совсем в ином. И лежала она не в плоскости абстрактной теории, а в объеме глубокой и конкретной тайны, своего шкафа со скелетом.

Эта тайна была известна в 1940—70-е гг. лишь нескольким ближайшим к Е.М. людям: Е.К., его брату Илье Михайловичу, Л.Д. Ландау и моей матери. Много лет спустя Илья Михайлович раскрыл семейную тайну своей второй жене Зое Ионовне, а также дочери Лиде. От Лиды эту историю, в частности, услышал историк науки Г.Е. Горелик, которого принимают как своего человека в высшем свете физиков-теоретиков. В 2001 г., в период нашего недолгого с ним общения он сам мне назвал этот свой первоисточник. После непростых и неоднократных разговоров на эту тему с З.И. мне удалось, наконец, убедить ее в необходимости опубликовать эту удивительную историю.

Евгений Михайлович и Елена Константиновна (Леля) полюбили друг друга перед войной. Она была медиком (патологоанатомом), военнообязанной. Когда она уходила на фронт, работать в госпитале, оба дали друг другу слово: дожидаться конца войны и потом пожениться. Война закончилась, и Елена Константиновна демобилизовалась. Как только она приехала в Москву, то сразу сказала Евгению Михайловичу, что не хочет его обманывать и просит простить: она ждет ребенка, беременность длится уже около трех месяцев. Так сложилась ее фронтовая жизнь (подробностями я не интересовался). Е.М. ответил, что остается верен данному ей слову. Е.К. заявила о готовности прекратить беременность, хотя это было тогда запрещено законом. Е.М. ответил, что делать этого нельзя, что она и так достаточно рисковала жизнью на фронте, что он готов усыновить (или удочерить) будущее дитя и что ребенок об этом не узнает. Вот такая романтическая история вкратце.

В 1946 г. родился Миша Лифшиц. В возрасте 16 лет при получении паспорта он сменил фамилию на Березовский, чтобы было легче поступить в медицинский институт, где для лиц с еврейскими фамилиями шансы снижались. По паспорту Миша также взял русскую национальность матери. Да и в физику он не пошел (в отличие от сына Ландау). Таким образом, Миша, сам не зная того, не оставил в себе от отца ничего, кроме отчества. Он поступил в мединститут, благополучно его закончил и с тех пор работает патологоанатомом. Были слухи, что ему протежировал многолетний друг матери академик А.И.Струков, главный патологоанатом Красной Армии, а потом и СССР. В книге Коры подробно пишется о близких отношениях Е.К. с известным патологоанатомом профессором И.Я. Рапопортом, причем это якобы не было секретом и от Е.М. (в духе ландауской теории свободной любви). Пишу для того, чтобы понять природу того многолетнего положительного баланса, который сумели создать в свое-й семье Е.М. и Е.К. Точно по афоризму Ландау: «Брак это кооператив, и к любви он не имеет никакого отношения».

Но любовь между Е.М. и Е.К., конечно, была, и довольно долго – примерно первые лет десять. Затем они долго и достойно жили в своем «кооперативе». Достойно они и расстались в 1978 г., когда умерла мать Е.М. и И.М. Лифшицев, которая после переезда из Харькова много лет жила в семье Е.М. Она была в курсе наличия у Е.М. «гражданской» жены. В то же время сын не хотел травмировать мать изменением привычного уклада жизни в семье Елены Константиновны, вместе с любимым внуком – о происхождении Миши бабушка, кажется, не знала. При разводе Е.К. поставила Е.М. условие: найти ей хорошую квартиру, причем рядом с квартирой сына (которую Е.М. купил Мише ранее, при его женитьбе). В течение более полутора лет подбирались и отвергались варианты. Наконец, с большим трудом в результате сложного клубка обменов это условие удалось выполнить. С удовлетворением вспоминаю, что я со своей квартирой тоже вошел в «клубок», и мне удалось помочь Евгению Михайловичу. Введенная в схему новая двухкомнатная квартира стала решающим моментом, после чего наиболее требовательные стороны согласились на обмен. Но Миша не захотел жить рядом с матерью. Через полгода после переезда он обменял свою квартиру на более выгодный вариант и уехал от Е.К. довольно далеко.

В конце 1970-х годов у Евгения Михайловича начались серьезные проблемы сердечно-сосудистого характера. К 1985 году его состояние ухудшилось настолько, что потребовалась операция по шунтированию сердца. В СССР тогда делалось очень мало таких операций. Письмо от его друга и издателя Роберта Максвелла с приглашением сделать эту операцию в Англии «затеряли» советские бюрократические инстанции. Операцию делал хирург В.С. Работников в 15-й городской больнице Москвы. У него была репутация хорошего специалиста. Но он не умел делать операции на «сухом» сердце достаточно быстро, не более чем за 20 минут. Это стало известно позже. Сердце Е.М. было отключено на целых 30 минут, после чего его не смогли снова «завести».

На прощании выступали несколько человек. Но мне запомнились только академик Р.З. Сагдеев – он обратился персонально к моей матери и его слова были особенно теплыми – и академик И.М. Халатников. Он сказал замечательно: «Дау физики боялись, Евгения Михайловича они стеснялись, старались при них вести себя прилично. Запреты сняты – их нет обоих…»

Среди массы пришедших сочувственных телеграмм и писем особенно выделялась телеграмма академика Н.Н. Боголюбова, присланная в Институт физпроблем:

«Дорогие коллеги. С чувством глубокой скорби узнал о безвременной кончине выдающегося советского физика Евгения Михайловича Лифшица. Его неоценимый вклад в развитие фундаментальной науки, теоретической физики, блестящее решение труднейших вопросов твердого тела, космологии получили мировое признание. Память об этом замечательном ученом, педагоге, авторе (вместе с Л.Д. Ландау) классического курса теоретической физики навсегда останется в сердцах его коллег, товарищей и учеников. Передайте мои самые искренние соболезнования семье покойного. С глубоким уважением – Н.Н. Боголюбов.

Е.М. Лифшиц похоронен на Кунцевском кладбище в Москве, филиале элитного Новодевичьего кладбища, в ста метрах от могилы брата. На обеих могилах – по черному надгробному камню. После смерти они опять рядом.

Обычно два раза в год, на день рождения и на день смерти Е.М. мы с матерью и моим братом Евгением приходим на могилу Е.М. Пока была жива Елена Константиновна, встречали ее там. Она всегда была одна. Мы молча стояли по разные стороны от могилы. Потом шли к могиле Ильи Михайловича, потом – к могиле их общего друга академика Александра Иосифовича Шальникова.

Незадолго до операции Е.М. завещал все имущество своей жене Зинаиде Ивановне. Но сказал ей: «Если сочтешь нужным, отдай мои новые “Жигули” Мише, у него старая машина. З.И. так и сделала. Миша поблагодарил. Но потом выяснилось, что нужно заплатить налог на дарение, составивший более месячной зарплаты профессора того времени. Миша попросил, чтобы это сделала З.И. Она заплатила. У них сохранились добрые отношения. Изредка он звонил, примерно раз в год ее навещал, приходил даже с дочерью Аленой. Потом как-то пришел один, рассказал, что у него крупные семейные неприятности, он вынужден развестись. Затем он опять женился.

Года два спустя после смерти Е.М. Миша пришел к З.И. и сказал, что папа где-то хранил золотые монеты, оставшиеся еще от деда, Михаила Ильича. З.И. ответила, что о монетах не знает. Возможно, папа их продал, чтобы купить Мише квартиру или потратил их на обмен квартир, или же на новую машину, купленную незадолго до операции. Описываю эти меркантильные дела, потому что мне долго не удавалось убедить З.И. в том, что стоит опубликовать историю Е.М. и Е.К. с целью показать, насколько благороден был Е.М. Лифшиц. Между тем, это явно следовало сделать после выхода пресловутой книги Коры. Книги, в которой Е.М. Лифшиц оклеветан, обвинен в воровстве (?!) и в других гнусностях. В книге, в которой все трое лиц, причастных к ее изданию (жена, сын и племянница) не побрезговали печатать прямые ругательства в адрес Е.М. и З.И… Конечно, не стоит обижаться на этих лиц. Можно припомнить на этот счет известный анекдот о Пифагоре[51]51
  Когда Пифагор доказал свою великую теорему, то решил устроить грандиозный пир и пригласил на него всех знатных столичных граждан Афин. Для пиршества пришлось зарезать триста быков. С тех пор скоты ненавидят ученых.


[Закрыть]. Но отвечать на крупные публикации необходимо.

Долго не соглашаясь на публикацию фактов о личной жизни Е.М., З.И. не хотела травмировать Мишу. Сначала я с ней соглашался. Но недавно сказал: «Решай, что дороже – защищать честь оклеветанной исторической личности, твоего мужа, человека, которому мы так многим обязаны, в том числе, кстати, и Миша, либо молчать, сохраняя моральный комфорт Миши, который даже на кладбище к отцу не приходил ни разу за много лет».

Илья Михайлович Лифшиц

• Справка: И.М. Лифшиц родился 13 января 1917 г. в Харькове. В 16 лет поступил на физико-механический факультет Харьковского механико-машиностроительного института. Одновременно занимался в Консерватории. В 1935–1936 гг. экстерном сдал экзамены по программе отделения математики физико-математического факультета Харьковского государственного университета. В 1937–1969 гг. работал в УФТИ, где с 1941 г. заведовал теоротделом. С 1944 г. профессор ХГУ, а с 1964 – профессор МГУ С 1968 г. и до конца жизни – заведующий теоротделом Института физпроблем в Москве, где до него эту должность занимал Л.Д. Ландау. Первые публикации И.М. Лифшица – по математике. Первая научная работа по теоретической физике – «Теория рассеяния Х-лучей кристаллами переменной структуры». В 22 года защитил кандидатскую, а в 25 лет – докторскую диссертацию. В 1948 г. избран членом-корреспондентом АН Украины, а в 1960 г. – АН СССР. В 1970 г. избран академиком АН СССР. Лауреат Ленинской премии (1967) за теорию электронных спектров металлов. Создал теорию квантовых кристаллов и жидких кристаллов. Лауреат премии им. Л.И.Мандельштама. Предсказал фазовый переход «двух-с-половинного рода» (1960) и создал теорию зародышеобразования. Создал теорию электронных спектров неупорядоченных систем (премия Ф. Саймона Английского физического общества, 1962), физическую теорию полимеров и биополимеров. Основные монографии: «Электронная теория металлов» (И.М. Лифшиц и др., М.: Наука, 1971); «Введение в теорию неупорядоченных систем» (И.М. Лифшиц, С.А. Гредескул, Л.А. Пастур, М.: Наука, 1982).

Сравнение двух приведенных биографических справок о братьях Лифшицах показывают, насколько они похожи по научной судьбе. Между тем, из приведенного выше письма их двоюродной сестры видны и явные личностные различия. Я не владею материалом для создания сколько-нибудь целостного портрета Ильи Михайловича (ниже И.М.), и потому приведу несколько мозаичных фрагментов из его жизни. Отмечу, что большую главу об И.М. написал его ученик и друг профессор Моисей Исаакович Каганов (ныне живет в США) [1998].

«Больше 35 лет я был близок к И.М.», – пишет Каганов. Далее, перефразируя высказывание Больцмана о Кирхгофе, он продолжает: «В его жизни не было великих событий. Великие события происходили в его голове». Приведу ряд выдержек из мемуаров Каганова, в которых дается глубокая и нестандартная характеристика основных человеческих качеств И.М.

«Сейчас “принято”, описывая прожитую жизнь (свою или чужую, к кому автор хорошо относится) утверждать или намекать, что герой повествования был диссидентом. И.М. не был диссидентом. В том смысле, что не делал публичных заявлений о своем несогласии с происходящим в стране. Но никогда не выступал “за” не говорил бессмысленных, точнее, имеющих лишь смысл клятвы верности, слов <…>. Непроизношение трафаретных, стертых слов и фраз – очень важная характеристика <…>. Примером поведения для И.М. служили П.Л. Капица, Г.И. Петровский, М.А. Леонтович. <…>. Была у И.М. важная черта: он “не лез в начальство” <…>. Его честолюбие (а он был честолюбив) удовлетворялось научными достижениями и, возможно, собранной им коллекцией марок – одной из лучших в СССР».

О коллекционировании марок добавлю один эпизод. И.М. был одним из наиболее уважаемых филателистов в СССР. Дважды его коллекции получали высшие награды – медали – на филателистических выставках, в частности, коллекция «классики» (европейских марок XIX века) считалась лучшей в СССР. Ее денежная стоимость была очень высока. В связи с этим в начале 1970-х гг. имела место попытка ограбления квартиры И.М. в здании МГУ на Ленинских горах. И.М. тогда не было дома. В квартиру позвонил и требовал открыть дверь «сотрудник КГБ». Его жена Зоя Ионовна Фрейдина проявила мужество и находчивость, не поддавшись на совсем не очевидную провокацию. «Гость» предъявил через дверную щель удостоверение прапорщика КГБ. Однако супруга И.М. сообразила, что к академику, да еще без предварительного уведомления, должен был бы явиться старший офицер, а не унтер. Она успела прочесть фамилию и звание прапорщика в удостоверении, которое прибывший показал ей через смотровую щель. Заявила, что пусть ей позвонит из органов начальник отдела, а так дверь она не откроет. «Гость» ушел. Она позвонила в КГБ, где ей подтвердили, что никаких людей к Лифшицу не посылали и вопросов к нему не имеется. Сообщили в милицию. Прибывший наряд установил, что грабитель проник незамеченным через черный вход элитного здания. Зое Ионовне дали понять, что она по всей вероятности спасла свою жизнь, не открыв двери.

После кончины И.М. Лифшица в журнале «Филателия в СССР» (октябрь, 1983) был помещен некролог, написанный от имени редакции его знакомым, геологом и историком науки, а также известным филателистом А.М. Блохом. В некрологе были слова о «редкой душевной доброте, сердечности и доброжелательности Ильи Михайловича».

Оба брата Лифшицы были знатоками классической музыки. Они учились музыке с детства. Е.М. неплохо играл на рояле, а И.М. стал почти профессионалом. Он даже получил специальное музыкальное образование. Но Е.М. перестал заниматься музыкой в 12 лет, сказав: «У Лельки это лучше получается». И.М. до конца жизни не расставался с роялем. Как вспоминает Каганов, И.М. «играл дома или на отдыхе, если в санатории был хороший рояль. Играл Моцарта, Шопена, Баха, Бетховена, а из современников – Прокофьева».

В кругах, близких к Ландау, И.М. Лифшиц считался экспертом по математике, благодаря своему базовому математическому образованию и блестящему владению математическим аппаратом. К нему нередко прибегали как к арбитру на семинарах, если возникало затруднение у самого Ландау. «И.М. легко разговаривал с математиками, и математики легко разговаривали с И.М. – они понимали друг друга. В 50—70-е гг. создавалось то, что потом получило название “современная математическая физика”. В ее создании, благодаря общению с математиками, несомненна роль И.М. Лифшица» [Каганов, 1998]. <Имеется в виду широкий класс новых математических методов, специально разработанных для решения задач квантовой электродинамики и хромодинамики. Эта область гораздо шире классической математической физики, которая занимается решением дифференциальных уравнений в частных производных с использованием специальных функций. – Прим. Б.Г.>.

Далее Каганов пишет: «Никогда Ильмех не раздражался, не понукал, не удивлялся непонятливости учеников. Готовность разъяснять, учить, а не поучать, делали его замечательным руководителем. Его превосходство над учениками было очевидно, но ощущали это мы – ученики —, а не он – учитель. Точнее, конечно, ощущал, но не проявлял. От него никто не слышал окрика, насмешки. Похоже, он всегда боялся задеть человеческое достоинство того, с кем говорил, даже если видел некомпетентность своего собеседника».

В книге М.И. Каганова приводится следующее необычное наблюдение о подготовке И.М. Лифшица к лекциям, интересное для современных вузовских преподавателей:

«Обладая энциклопедической памятью в физике, умея почти, как никто, импровизировать у доски, И.М. серьезнейшим образом готовился к лекциям. Попытки договориться с И.М. о встрече или даже о разговоре по телефону за день до лекции, а тем более – в день лекции <…> всегда кончались вежливым отказом: “У меня лекция…”».

Добавлю, что недавно я прочел о таком же отношении к лекциям академика Г.Л. Ландсберга и рассказал об этом своим коллегам, которые очень удивились. Сейчас нам приходится нередко читать по две лекции в день на разных курсах, а затем в тот же день проводить еще два-три семинара с решениями задач. Кто-то после этого идет на вечерние курсы для абитуриентов. Все быстро согласились, что практическое применение в современной России упомянутого условия двух академиков привело бы к немедленному краху всей системы высшего образования, построенной на чудовищной эксплуатации преподавателей государством (дорабатывается старый советский ресурс, а новые преподаватели почти не появляются). Тема эта безнадежная, но упомянуть о принципе подготовки к занятиям двух выдающихся ученых XX века я счел уместным.

Хочу привести еще одно высказывание, сравнивающее стили профессионального общения И.М. Лифшица и Л.Д. Ландау с их окружением. Я попросил своего коллегу Б.Д. Рубинского, посещавшего в конце 1950-х и в 1960-х гг. семинар Ландау, что-нибудь о нем сказать. Он ответил, что продолжал посещать этот семинар и тогда, когда его стал вести И.М. Лифшиц. Если Ландау на семинаре позволял себе обращаться с выступавшими очень резко, иногда даже грубо, порой дело доходило до крика, то Илья Михайлович вел себя всегда в высшей степени интеллигентно, мягко и доброжелательно, при нем атмосфера семинара стала гораздо спокойней.

6.2.2. А.С. Компанеец

Биографический пунктир

• Справка: Александр Соломонович Компанеец (1914–1974) – советский физик-теоретик. Родился в г. Екатеринославе (Днепропетровске) на Украине. Его отец Со/гомон Маркович Компанеец был известным врачом, одним из основоположников российской и советской отоларингологии, основателем и главным редактором «Журнала ушных, горловых и носовых болезней». А.С. закончил Харьковский механико-машиностроительный (позже – политехнический) институт (в котором в те же годы учились Е.М. и И.М. Лифшицы). В 1934-41 гг. работал в Украинском физико-техническом институте (знаменитом УФТИ), где познакомился с Ландау и стал сотрудником его теоротдела. Он был первым, кто полностью сдал теорминимум Ландау и потому неоднократно назывался «первым учеником Ландау». В 1935 г. защитил кандидатскую, а в 1943 г. докторскую диссертацию и стал профессором. Во время войны, в 1941-44 гг. оказался в Физическом институте АН Узбекской ССР в Ташкенте. В конце войны вернулся ненадолго в УФТИ, откуда в 1945 г. лично И.В. Курчатовым был приглашен для работы в Советском Атомном проекте и переехал в секретную Лабораторию № 2 в Москву. Однако Компанейца не могли оформить на главный атомный объект страны в Арзамасе-16, так как мать его жены была расстреляна в 1938 г. как «враг народа». В 1946 г. Я.Б. Зельдович, бывший главным физиком-теоретиком в Атомном проекте, пригласил А.С. Компанейца перейти в Институт химфизики АН СССР. Компанеец стал заместителем Зельдовича в теоротделе ИХФ, а после ухода последнего оттуда в 1918 г. – оставался бессменным заведующим теоротдела ИХФ до конца жизни. Много лет он продолжал участвовать в теоретических расчетах по Атомному проекту, руководя одновременно другими работами по тематике ИХФ, главным образом, по теоретической газодинамике горения и взрыва. Преподавал теоретическую физику в Харьковском университете (1935-41 и в 1944), Ташкентском политехническом институте (общую физику в 1941-44) и МИФИ (1947-74). Вывел уравнение теплового равновесия между квантами излучения и электронами вещества, известное как классическое уравнение Компанейца. Обобщил известное уравнение Томаса – Ферми на неоднородные системы, что стало основой для создания современного метода функционала плотности. Выяснил механизм возникновения радиоизлучения при ядерном взрыве, связанный с гигантским световым давлением. В 1960-е гг. это радиоизлучение стало основным и самым чувствительным средством глобального контроля за испытаниями ядерного оружия в атмосфере. Автор широко известного учебника «Теоретическая физика» (1955, 1965), соответствующего курсу по этому предмету в МИФИ. Автор научно-популярных книг «Что такое квантовая механика» (1964), «Симметрия в микро– и макромире» (1978), «Может ли кончится физическая наука?» (1965), «Физика ударных волн» (1968).

Жизнеописание семьи Компанейцев в начале и первой половине XX века в малых и больших городах Украины (Кременчуге, Полтаве, Екатеринославе, Харькове) было выполнено в начале 1980-х гг. родной сестрой А.С. Компанейца Еленой Соломоновной. Эта рукопись послужила основным источником отдельных эпизодов и цитат для раскраски пунктирного наброска биографии А.С. Компанейца.

Сестра пишет, что у них рано умерла мать. Отец был очень крупным и популярным на Украине врачом. Одна старая еврейка, лечившаяся у него, уходя, каждый раз говорила: «Дай Вам Бог дожить до сто двадцать лет с этот самый ум!»… Впоследствии он еще дважды женился, но, по-видимому, не очень удачно. Поскольку отец был крайне занят работой, дети росли под опекой мачехи, и детство их трудно было назвать счастливым. Вот ряд из ключевых в биографическом отношении фраз, взятых из рукописи сестры А.С.

«Шура был гениален. Папа это знал, и понимал, что Шура нуждается в нестандартном образовании. <…> Шура не учился в школе, которая в те годы ничего учащимся дать не могла… Шура учился у великолепного педагога Орлова, с француженкой и с немцем. Кроме этого к Шуре ходил учитель рисования. <…> Они с немцем часто катались по Днепру, однажды Шура тонул, и немец едва спас его. <…> Когда нужно было уже подумать о вузе для Шуры и нужен был аттестат за среднюю школу, он поступил в последний класс школы. <…> Щура в суде изменил свое отчество. Судья пытался его отговорить, говоря, что Зельманович звучит лучше, но Шура был непреклонен».

«Шура – студент в военном лагере летом. Мы с папой приехали, чтобы его навестить. Ищем. Студенты отвечают: А! Это тот, который в столовую с винтовкой ходит!.. <…> Шура окончил свой институт молниеносно, года за 2,5 или 3. <…> Пришел Шура и сказал, что на лестнице стоит его невеста и стесняется зайти в квартиру. Гогда на лестницу спустился папа и привел Таню. Пришла молоденькая хорошенькая блондинка, которая нам всем сразу понравилась. Она еще училась в ЦАГИ и была москвичкой[52]52
  Татьяна Николаевна Компанеец, жена А.С. и мать Екатерины (художник, эмигрировала в США в 1981) и Дмитрия (физик-теоретик, ФИАН).


[Закрыть]. <…> Они с Шурой поселились во дворе УФТИ, а двор был, как цветник. <…> 22 июня 1941 гг., через месяц после смерти папы, забежала соседка с криком: “Война!” <…> По своему образованию Шура был офицером запаса <как кандидат физ. – мат. наук>, но о военном деле не имел ни малейшего представления. Когда он прибыл в Полтаву и представился генералу, тот крепко выразился и сказал, что такие офицеры ему не нужны и отослал его назад в Харьков для нового назначения. Мы с ним вместе пошли в военкомат, и Шура получил назначение под Орел. Там повторилось то же самое. Генерал выразился еще крепче. Но когда Шура снова приехал в Харьковский военкомат для третьего назначения, город был уже совершенно пуст, не было ни военкомата, ни УФТИ.[53]53
  В сентябре 1941 Сталин отдал приказ не призывать в армию научных работ ников, даже без ученой степени, так что вопрос о призыве кандидата наук А.С. больше не вставал. Через несколько лет А.С., работая под непосредственным руководством Курчатова и Зельдовича, еще внесет свой особый вклад в обороноспособность СССР.


[Закрыть] Шура, зная, что Таня в Ташкенте, пустился туда дачными поездами, доезжая из города в город. Он чуть не умер с голоду, его потом подобрали добрые люди в какой-то эшелон. Они были немцами из Поволжья, которых ссылали в Среднюю Азию. Шура разговаривал с ними по-немецки, они делились с ним едой. Так он добрался до Ташкента, адрес Тани он знал и поселился с ней. Он начал работать в Академии наук. Там он написал докторскую диссертацию, поехал в Уфу, где был УФТИ, и там защитил».