Текст книги "Круг Ландау"
Автор книги: Борис Горобец
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 40 страниц)
7.3. …и примкнувшая к ним М.Бессараб
Племянница Коры Майя Яковлевна Бессараб написала две широко известные книжки о Ландау. Многим книжки нравятся. На мой личный вкус обе эти книжки стоят на голову выше книги Коры. Другой вопрос – существенная роль М.Я. в обработке рукописи Коры и в довольно-таки грязном Послесловии к ней, которое она подписала. Если бы не последнее, то, как мне кажется, можно было бы оценить роль М.Я. Бессараб в «ландауведении» как интегрально положительную. Даже несмотря на ряд серьезных минусов в ее первой книжке (см. далее письмо академиков и профессоров).
Майю Яковлевну я видел несколько раз у нас дома в микрорайоне Зюзино в начале 1970-х гг., когда она приезжала для встречи с Е.М. Лифшицем и Зинаидой Ивановной. Она была тогда, несомненно, привлекательной дородной дамой сорока лет с небольшим. Подолгу беседовала с Е.М. и З.И., пила чай, обсуждала первую версию своей не слишком удачной, по мнению Е.М., книжки. Той книги, которая, повторюсь, на мой взгляд, была не такой уж плохой, как об этом сказано в письме академиков.
Обосную это свое мнение. Книга Бессараб была первой книгой о Ландау. А в советском обществе образца 1960—70-х гг. к его громкому имени, усиленному резонансом от автокатастрофы, был живой интерес. И Майе удалось написать и издать живую и привлекательную книгу о Ландау. Нужно учитывать и еще два момента. (1) В широких слоях народа бытовало большое уважение к науке, и в первую очередь к физике, сделавшей СССР могущественной ракетно-ядерной державой. (2) В советском государстве было бы немыслимо издать скандальную, насыщенную грязноэротическими подробностями книгу типа писаний Коры. Письмо академиков с порицанием книги Бессараб, приводимое в конце данного подраздела, это – взгляд с ближней дистанции, взгляд людей, знавших, «как было дело». Да, действительно, в книге мало внимания уделено самой науке, достижениям в физике и воспитанию физиков. Да, наверное, в ней «извращена <…> большая часть фактических сведений». Но последнее заметно только людям из ближнего круга. При всем при том грязи в этой книге нет, во всяком случае в 1-м ее издании. Мне неоднократно приходилось слышать хорошие отзывы о книге Бессараб от разных «простых» людей, в большинстве своем от физиков моего поколения.
Скажу даже больше. Е.М. Лифшиц особенно ценил книгу А.М. Ливановой о Ландау. А мне вот она мало нравится. И я не слышал ярких откликов о ней. Эта книга получилась, на мой взгляд, скучной. Она совершенно не передает ни искрометного, парадоксального образа Ландау-человека (например, его огромного числа бесподобных высказываний – см. ниже, в Гл.8), ни судьбы этого шекспировского героя современности, его жизненного серпантина, на котором было столько резких поворотов и страшных пропастей.
Одним словом, я выше ставлю две книги М. Бессараб. Причем это не только вопрос вкуса. Есть и более объективный элемент наблюдения. При написании своей книги мне почти совсем не пришлось обращаться к книге А.М. Ливановой. В то же время я постоянно пользовался обеими книгами М.Я. Бессараб о Ландау, очень часто их цитируя.
Вот и сейчас они передо мной. На одной из них дарственная надпись: «Зинаиде Ивановне, которую очень любил Дау. Это первая попытка, которая, надеюсь, будет улучшена. С уважением, Майя. 27.02.71». Это стиль Майи Яковлевны. В гостях у Пятигорского она, с его слов, тоже пила чай, получала нужную информацию для подготовки 4-го издания книги о Ландау, и тоже подарила ему привезенный экземпляр книги 3-го издания с теплой надписью. А в вышедшем следующем издании назвала Пятигорского негодяем и предателем, автором доноса, по которому якобы был арестован Ландау. Однако, к счастью, Пятигорский был еще жив. Однорукий беспризорник собрал последние силы и «врезал» Майе. И последовало крайне маловероятное событие, которое М.Я. – как человек разумный – заранее считала невозможным. Пятигорский, как мы уже писали, подал в суд, и КГБ раскрыл дело Ландау. Из него стало видно, что причинами ареста Ландау и обвинительного заключения явились совершенно другие источники. М.Я. по суду заставили извиняться в печати (см. Главу 2).
Между тем, в отличие от «автоматической» клеветы со стороны Коры, Майя Яковлевна грешит против истины без всяких конфабуляций. Ее причины, очевидно, хорошо обдуманы, взвешены и носят чисто материалистический характер. Раз некогда порвал с ней сотрудничество Е.М. Лифшиц (о причинах чуть ниже) – значит, можно вылить грязь на его памятник Чем скандальнее книга – тем выше тираж. Тем более, что Лифшиц, в отличие от Пятигорского, уже не подаст в суд, не напишет плохо о книге Коры в Министерство… (см. ниже).
Да и писать в министерство в России нет смысла. Нет уже административно-идеологического органа в виде Госкомитета по печати СССР. Значит, можно жать на свою литераторскую педаль, нагнетая попсовые всхлипы и восторги. Так, например, описываемая Майей Бессараб в Послесловии к книге Коры встреча последней, якобы сидевшей в засаде у гаража, с Е.М. выглядит просто глупо. Такая встреча в темноте, на задворках– плод больного воображения Коры (если она что-либо подобное и рассказывала). Майя это понимает, но ей фантазия тети нравится, и она в деталях расцвечивает эту выдумку. Описание столь зримо художественное, что читатель уже забывает о том, что Майя-то уж во всяком случае, не могла быть очевидцем в данной ситуации. Но это неважно – лишь бы было поскандальнее – отомщу, мол, Лифшицу за разрыв и за письмо академиков, а заодно еще и улучшу продаваемость книжки Коры.
В заключение расскажу о причине окончательного разрыва Е.М. Лифшица с М.Я. Бессараб. Без догадок, на документальной основе.
Хотя Е.М. всегда скептически высказывался о личности Майи и ее литераторском даре, но он считал, что, начав работать в плотном контакте с ней, он сможет повлиять на качественное улучшение книги о Ландау при новом издании. Тем более, что Майя проявляла полную готовность к сотрудничеству, часто приезжала, много слушала и записывала рассказы Е.М. и З.И. о конкретных событиях жизни Ландау, а также критику по старому ее тексту. И вот как-то Е.М. сообщил Майе, что в архиве Института физпроблем им обнаружены «письма трудящихся» к Ландау и его машинописные, надиктованные секретарю ответы. Он сообщил, что будет готовить эти письма к отдельной публикации (впоследствии он действительно осуществил это намерение – см., например, в книге [Воспоминания…, 1988]). Майя попросила Е.М. дать их ей посмотреть, так как это поможет ей в подготовке перерабатываемой книги. Е.М. согласился, но четко оговорил, что, до того как выйдет первая их публикация, подготовленная им самим, этот материал не следует публиковать без его ведома и согласия. Но вскоре М.Я. Бессараб подготовила и опубликовала первой, не уведомив Е.М., указанную переписку Ландау. Когда Е.М. это стало известно, он навсегда порвал отношения с Бессараб.
Прошло несколько десятилетий, в течение которых я не встречал М.Я. Бессараб. Кажется, это было в 2003 г., я увидел ее в телепередаче о Ландау. И не узнал. На следующий день на работе наш заведующий кафедрой поделился со мной: «Вы не знаете, что случилось с Майей Бессараб, не больна ли она? Вы обратили внимание, как она выглядит, какая обстановка у нее в квартире?» Я ответил что-то невнятное, что, мол, все мы стареем…. «Нет, я не это имею в виду, – сказал Б.Д., – Понятно, что она не может оставаться такой же красивой женщиной, как прежде. Но раньше, когда она выступала по телевидению, то была подтянутой, опрятной, Вы обратили внимание на беспорядок в ее комнате, на то, как странно она одета?» «Да мне это безразлично, – ответил я, – а Вы, что, были ее поклонником, раз придаете такое значение?» «Вы знаете, ее старая книга о Ландау была интересной, – сказал завкафедрой. – Жаль, что она опустилась до такого уровня в послесловии к книге Коры. А еще этот внешний вид… Вот я и подумал, здорова ли она?»
Письмо в Комитет по печати при Совете министров СССР (копия с черновика) и ответное письмо из Росглавиздата. Текст первого письма написан Е.М. Лифшицем (из архива Е.М. Лифшица).
Председателю Комитета по печати при СМ СССР
Тов. Б.И. Стукалину
Глубокоуважаемый Борис Иванович!
Мы хотели бы обратить Ваше внимание на недавно выпущенную Издательством «Московский рабочий» книгу М.Я. Бессараб «Страницы жизни Ландау». По нашему убеждению эта книга неудовлетворительна как по своему содержанию, так и по форме.
Вся книга написана в стиле дешевой сенсационности, недостойной памяти выдающегося ученого и создающей извращенное представление о личности этого действительно необыкновенного человека. Те, кто в течение длительного времени были хорошо знакомы с Ландау, знают, что в книге Бессараб так или иначе извращена также и большая часть фактических сведений.
Естественно, что биография ученого неотделима от его научной деятельности. Сколько-нибудь серьезная биография Ландау должна давать хотя бы представление о характере и содержании его научных достижений, своеобразии и во многом уникальности его научной индивидуальности. Беспомощность автора в этом отношении очевидна из содержания ее книги.
Наконец, Ландау был не только выдающимся ученым, но и учителем по призванию. Характер и стиль его педагогической деятельности, его взаимоотношений с молодежью – благодарная тема для вдумчивого биографа. Но и здесь книга Бессараб не поднимается выше уровня собрания анекдотов.
Нам представляется, что, вместо переиздания книги М.Бессараб, о Ландау должна быть написана другая книга, писателем, который мог бы с большим пониманием отнестись к взятой на себя задаче воссоздания научного и человеческого облика выдающегося ученого.
М.А. Стырикович, А.И. Шальников, И.М. Лифшиц, И.М. Халатников, В.Л. Гинзбург, Г.Н. Флеров, Л.Ф. Верещагин, Е.М. Лифшиц
Это письмо из союзного Комитета по печати переслали в республиканский Комитет, а оттуда – в Росглавиздат, откуда и пришел ответ по существу.
Комитет по печати Институт физических проблем АН СССР
при Совете Министров РСФСР имени с. И.Вавилова
«28» I 1972 г. академикам тов. М.А. Стыриковичу,
№ 05-516/п И.М. Лифшицу, В.Л. Гинзбургу,
Москва, Г-69, ул. Качалова, 12 Г.Н. Флерову, Л.Ф. Верещагину,
член-корреспондентам АН СССР
тов. А.И. Шальникову, Е.М. Лифшицу, профессору тов. И.М. Халатникову
Уважаемые товарищи!
Ваше письмо рассмотрено в Комитете по печати при Совете Министров РСФСР. Книга М.Я. Бесараб «Страницы жизни Ландау» имеет некоторые недостатки, которые, к сожалению, устранить уже невозможно. На них обращено внимание издательства «Московский рабочий», выпустившего указанную книгу.
Переиздание ее планами издательств на ближайшие годы не предусмотрено.
Начальник Росглавиздата А.Грибков
Глава 8
ХАРАКТЕРИОЛОГИЧЕСКАЯ
8.1. Введем три базисных характерологических вектора…
Имея в виду приведенный эпиграф, я не претендую на полный и всесторонний анализ необычной личности Л.Д. Ландау, его поведения и поступков в различной обстановке. И все же попытка более или менее детального представления характерологии Ландау неизбежна для биографической книги о нем. Очевидно, что при этом немал как риск ошибок, так и ожесточенных столкновений различных точек зрения. Тем не менее, я решил взять на себя этот риск и ответственность, рассчитывая на заинтересованного и по возможности доброжелательного читателя. Возможно, идя путем последовательных приближений, мы в конце концов совместными усилиями создадим характерологический портрет главного героя советских физиков XX века.
Начну с того, что введу систему трех условных, независимых, «характерологических» векторов (в математике их называют базисными). Для характерологии личности они будут играть роль качественных доминант (как говорят психологи), в которых генетически запрограммированы главные психофизиологические свойства данного организма. Многие поступки героя удастся, как мне кажется, объяснить, рассматривая хотя бы один из этих базисных векторов при том, что два других наблюдаются в них не столь отчетливо. Другие качества, признаки или поступки героя можно понять, суммируя базисные векторы в различных пропорциях. Разумеется, вводимые ниже векторы не являются количественно определенными по величине и направлению, в каждом из них сосредоточена некоторая мера случайности (в теории вероятностей их назвали бы случайными векторами). Поэтому характерологический вектор может колебаться или, иначе говоря, стихийно «сканировать» в некотором секторе значений. Эти значения на словах могут описываться синонимами с различными оттенками смысла.
Предпринимая подобную попытку, я в некотором смысле подражаю самому Ландау, стремившемуся все классифицировать, «раскладывая по полочкам» даже сложные качественные понятия. Такое подражание может кому-то показаться нескромным, неудачным и недостоверным. Между тем, как мне кажется, такой авторский прием уместен в данной книге. Другой вопрос, насколько удачно он сработает. Итак, введем следующие базисные векторы-доминанты.
1. Правдоискательство – искренность, что означает неудержимое стремление к обнажению истин в науке, обществе, собственных поступках; непритворность, отсутствие фальши, глубокая научная интуиция ~ условный вектор истинности-искренности И.
2. Рациональность-систематичность, что означает обязательность и рационализм, стремление к порядку, к систематизации самых различных явлений в науке и обществе, просчет в уме формул и вариантов, прогноз конечного результата «с точностью до коэффициентов»[78]78
Так выражался сам Л.Д. Ландау.
[Закрыть] в огромном диапазоне профессионального знания ~ условный вектор рационализма Р;
3. Эгоцентризм: сильнейшее осознание собственной исключительности (при том что бытовой эгоизм у Ландау находился, по-видимому, на средне-нормальном уровне) ~ условный вектор эго Э.
Конечно, можно рассматривать и большее число векторов, но тогда они не будут независимы друг от друга (в первом, «линейном» приближении). Например, «показушность», эпатажное поведение, особенно характерное для Ландау в молодости (когда он напоминал Маяковского), это в основном результат сложения вектора искренности и вектора эгоцентризма. Их сумму И+Э можно примерно выразить словами: «сейчас я им покажу, кто есть я и кто есть они!» Для описания данного синдрома (в смысле сочетания поведенческих признаков) можно даже использовать излюбленный термин самого Ландау – эксгибиционизм – не в эротическом, а скорее во фрейдистском смысле.
Еще одна предварительная оговорка. В научном смысле правильнее было бы, пытаясь решать психологические задачи при анализе личности, использовать терминологию из соответствующей области знаний, т. е. из психологии и физиологии. Но профессионально автор от этого крайне далек. К тому же из-за насыщенности специальной терминологией статьи психологов может понимать только узкий круг из них самих. А текст этой книги должен быть доступен любому читателю (за исключением главы 5 о научных достижениях Ландау и его ошибках). Кроме того, поскольку мир един, то в различных науках существует множество ситуаций подобия, которые в принципе могут быть приближенно смоделированы с помощью математического аппарата (в т. ч. на качественном уровне). Впрочем, сам математический аппарат не придется использовать. Применяются лишь некоторые его термины: вектор, случайный вектор, их линейная комбинация (сумма с различными воображаемыми коэффициентами), базис, реализация (последний термин – из теории случайных процессов, где он применяется как в единственном, так и множественном числе).
Конечно, перечисленные выше векторные характеристики (доминанты) личности присутствуют в различной степени у всех людей. Но у Ландау они были, насколько я понимаю, выражены на порядок сильнее, чем у людей обычных. Перейдем теперь к собственно опыту характерологии Л.Д. Ландау, иллюстрируемой конкретными проявлениям и поступками.
8.1.1. Реализации вектора стремления к истине
«Не быть ворюгами!»
Производной как генетики, так и самовоспитания Ландау было его искреннее, всесокрушающее стремление к истине и истинности во всех их проявлениях. Обладая генетически необычайной интуицией в области физики и математики, огромными способностями к анализу и обобщению законов неживой природы, он стремился дойти до самой сути в любом возникавшем вопросе, а не только в рамках своей науки. Объектами были не только физико-математические задачи, но и проблемы в обществе, литературе, искусстве, личности окружающих. Если Ландау собирался дать оценку какой-либо проблеме, то следовал мозговой штурм с целью добычи истины – и обычно очень быстрое умозаключение.
К.А. Тер-Мартиросян пишет про «манеру Дау говорить всегда правду в лицо независимо от того, приятна она или нет и кому он это говорит – начинающему работу студенту или известному академику. <…> он сам был в науке предельно честен и сотрудников своих учил этому же (учил, как он говорил, “не быть ворюгами”). <…> вся эта система взглядов была простым следствием его большой заинтересованности в науке. Наука была главным содержанием его жизни, и все, что мешало ей, он отбрасывал с ходу» [Воспоминания…, 1988. С. 236].
Б.Л. Иоффе говорит, что Ландау «был бы нам нужен сейчас <…> как человек, поддерживающий своим авторитетом чистую моральную атмосферу в науке, бескомпромиссный враг всякой фальши и суесловия» [Там же, С. 134][79]79
Не очень понятно, как это сочетается с рассказом Иоффе об истории принципа комбинированной четности (см. в Гл.5).
[Закрыть].
«Ландау не менял своего мнения никогда, и лентяй или упрямец отлучались», – вспоминает И.Е. Дзялошинский [Там же, С. 121].
М.Бессараб замечает, что Ландау «не терпел «пидлабузников» [Бессараб, 2004. С. 201]. Это украинское слово, означающее «подхалимы», нравилось ему, по-видимому, из-за созвучности первого корня со словом подлый и второго корня с бузой.
Иногда натиск Ландау при поиске истины был настолько мощным, что переходил зыбкую грань допустимого риска, угрожая круто изменить условия существования самого Ландау. Но он все равно рисковал. Так было в Харькове, в УФТИ, когда в 1935 г. Ландау, Корец и группа немецких специалистов рьяно выступали за чистую науку и против проведения работ по оборонной, радиолокационной тематике в институте. Так было, когда Кореца из-за этого арестовали в 1935 г., а Ландау, которого тронуть тогда не решились, написал наркому Украины просьбу о его освобождении (см. Главу 2). Так было, когда Кореца вскоре выпустили, и он уже в Москве предложил Ландау отредактировать антисталинскую листовку – Ландау, скрепя сердце, согласился, за что и был арестован вместе с Корецом и Румером (см. Главу 3). Так продолжалось, хотя и в значительно менее резких формах, когда Ландау выпустили из тюрьмы – он продолжал позволять себе весьма резкие антисоветские высказывания в своем окружении, в котором, как он знал, были осведомители (см. Справку КГБ в Приложении). Был уверен в их возможном присутствии, но не считал нужным сдерживаться.
Нередко такая честная бескомпромиссность Ландау при оценке научных ошибок, помноженная на экстравертный темперамент и необузданность в выражениях, воспринимались как оскорбления собеседника или докладчика. Когда Ландау как-то упрекнули в том, что он зря обидел резкостью достойного человека, всеми уважаемого профессора, он искренне удивился: «Я же не назвал его идиотом. Я только сказал, что у него идиотская работа».
Совсем плохо вышло с патриархом советской физики, всеми чтимым академиком Абрамом Федоровичем Иоффе. Ландау считал Иоффе недостаточно грамотным физиком. Как уже отмечалось в Главе I, он называл его Жоффе (по-видимому, выказывая этим свою пренебрежительность). Одной из многочисленных проблем, которую поставил Иоффе в 1930-х гг. в ЛФТИ, было создание тонкослойной изоляции, способной противостоять пробоям при высоких электрических напряжениях. Ландау получил от Иоффе задание теоретически выяснить возможность создания таких изоляторов. Результат оказался отрицательным, что Ландау предвидел заранее. Во время объяснения с директором Ландау заявил ему: «Теоретическая физика – сложная наука, и не каждый может ее понять» [Бессараб, 2004].
Еще хуже был факт публичного выступления Ландау против Иоффе. Вот как описывает это событие академик ЕЛ. Фейнберг. «В 1936 г. в Москве <…> происходило Общее собрание Академии наук, посвященное отчету Ленинградского физтеха. Многие годы институт находился в ведении Наркомтяжпрома, постоянно подвергался нападкам за то, что занимался “оторванными от практики проблемами” (вроде ядерной физики), и в этой тяжелой атмосфере его основатель и директор Абрам Федорович Иоффе делал свой доклад. <Видимо, чтобы как-то парировать эти нападки, Иоффе выделил в докладе раздел “Проблемы социалистической техники”, включив в него около 30 прикладных проблем, над которыми институт работал или собирался работать. – Прим. Е.Ф.> Выдающаяся роль института и самого Иоффе в развитии нашей физики хорошо известна. Да и для Ландау лично он сделал немало в те годы, когда Ландау работал у него в институте. Но Ландау, а также Александр Ильич Лейпунский – оба молодые и хорошо знакомые с мировым уровнем науки, так как сами поработали за рубежом, – выступили с безжалостной критикой работы Иоффе и института. <…> Речь Ландау была замечательна. Он начал ее словами: “Каковы бы ни были недостатки, которыми обладает советская физика, несомненен тот факт, что она существует и развивается, и <…> самим своим существованием советская физика во многом обязана Иоффе”. Но вслед за этим он высмеял Иоффе за утверждение, что у нас есть 2500 физиков, и говорил, что в массе эти люди “выполняют роль лаборантов и никаких существенных знаний не имеют”, что “<…> если считать вместе с физической химией, то можно насчитать что-нибудь порядка сотни настоящих физиков, а это чрезвычайно мало” и т. д. Он критиковал многие работы Иоффе за ошибки и недостоверность, его позицию – “за расхваливание рядовых работ, за приписывание нашим физикам «открытий», которые на самом деле – повторение зарубежных работ, за распространение стиля, который может быть охарактеризован только понятием «хвастовства»”. Все это “является вредным, разлагающим советских физиков, не способствующим их мобилизации к той громадной работе, которая нам предстоит”».
Как расценить это выступление Ландау, в котором, по мягкому выражению Фейнберга, «28-летний Ландау несколько перегибал палку? <…> Но в целом он был прав» [Фейнберг, 1999].
С общечеловеческой точки зрения – да прав, честен, принципиален, искренен, болеет за дело, не боится идти против людей, старше и сильнее сто по должностному положению. Полностью реализован вектор искренности, убежденности, правдивости. Ну, а как с точки зрения конкретной исторической обстановки в стране? Может быть, Ландау ничего не слышал о «деле Промпартии», о поиске и арестах вредителей в промышленности? Впечатление такое, что его вектор правдивости толкал его вперед с такой силой, что он даже бравировал им (примесь эксгибиционизма), что он не задумывался об опасности для свободы и жизни А.Ф. Иоффе или даже сознательно этим пренебрегал в угоду своей абсолютизированной правдивости. А ведь Иоффе вполне могли обвинить во вредительстве на основании заключения авторитетного эксперта-физика с мировой известностью, каким Ландау уже стал к 1936 году. К счастью, такого не случилось, но не «по вине» Ландау.
Конечно, после собственного ареста и освобождения Ландау уже не позволял себе подобных выходок. Тюрьма научила его не подставлять под тюрьму и других людей. Ну, а Иоффе, простил ли он Ландау? Не сомневаюсь, что, обладая огромным административным ресурсом, Иоффе мог «размазать по стенке» любого противника, во всяком случае, в рамках подчиненных ему структур. Но Ландау лишь намекнули о желательности, по мнению руководства, перейти из Ленинградского физтеха в Украинский физтех – кстати, также созданный по инициативе Иоффе. Как истинно благородный человек Иоффе не мстил Ландау, хотя и не мог позволить себе роскошь терпеть его рядом, подвергать опасности свой институт и себя. И, действительно, очень скоро подвергся разгрому УФТИ – новая обитель Ландау, которой он принес славу, но не принес долгого мира и процветания.
Многие коллеги Ландау подчеркивают, что он был образцом абсолютной искренности и честности в науке (см., например, книгу [Каганов, 1998]). Раз это подчеркивается, значит, кому-то в этом отношении Ландау противопоставляют. Кому и в чем? Такие грубые явления, как подтасовка результатов, нечасто встречаются в мире науки (в отличие от лженаук, которые на этом основаны). Допускающих подобное ученый мир быстро отторгает. Здесь у нас речь пойдет о вещах более тонких, но тоже существенных. Часто ученые молчат, когда видят добросовестные заблуждения коллег, сплошь и рядом не реагируют на крайне слабые работы с почти нулевой значимостью, выполненные коллегами, с которыми не хочется портить отношения. Не следуют определенному кодексу чести: хотя бы не поддерживать таких «нулевых» авторов; не реагировать на их просьбы о положительных отзывах; не приписываться к работам учеников и сотрудников; признавать приоритет опередившего тебя соперника, даже если он по-человечески тебе неприятен. Например, посмотрите совет житейски мудрого А.Б. Мигдала (в одноименном подразделе) о том, что не надо активно бороться с авторами ошибочных работ, на них просто не надо ссылаться. У кого из нас, научных работников, не было грехов по перечисленным пунктам? Судя по многочисленным свидетельствам современников, у Ландау их не было или почти не было. «Поражала научная честность Ландау. Он никогда не делал вид, что понимает вопрос или работу, чтобы отделаться фразой, брошенной с высоты своего величия», – пишет Ю.Румер [Бессараб, 2004. С. 10].
Но все же Ландау, как пишет Е.Л. Фейнберг, не любил признавать прямо своих ошибок. «Я никогда не слышал от него четкого: “Да, я был неправ”, а вместо этого: “Да, да, конечно, верно”».
Допускал ли Ландау нарушения научной этики в вопросах приоритета и соавторства? Как минимум история зафиксировала несколько неоднозначных ситуаций в этом отношении. Они уже подробно описывались выше, в Гл. 5 и 6. Это истории с идеями и расчетами А.Б. Мигдала по поводу фононов в сверхтекучем гелии, А.А. Абрикосова по квантовым вихрям, И.С. Шапиро и Б.Л. Иоффе (независимо друг от друга) по нарушению закона четности в слабых взаимодействиях, А.А. Власова по кинетическому уравнению в плазме, В.П. Силина и А.Б. Мигдала (независимо друг от друга) по теории ферми-систем. Повторять их здесь излишне. Вероятно, в эти истории еще будут внесены уточняющие детали, но суммарный качественный эффект примерно ясен. Было бы сверхнаивным считать Ландау правым на 100 %, а указанных физиков —100 %-ми выдумщиками. У Ландау реального, очевидно, были моменты, когда вектор истинности, мощно работая на науку, притуплялся при оценке роли своих коллег в той же работе – и подавлялся вектором эгоцентризма.
Материализм, марксизм и ювенальный патриотизм
Люди, близко знавшие Ландау, были убеждены в его искренней марксистской ориентации, по крайней мере, до конца 1935 г., т. е. до разгрома УФТИ. Довольно подробные мотивировки на эту тему были даны самим Ландау (они напечатаны в немецкой газете «Штудентен», опубликовавшей беседу с доктором Л. Ландау в 1931 г., см. в русском переводе в Приложении).
Примечательным был и ответ Ландау на вопрос, заданный на одной из его лекций перед студенческой аудиторией тогда же, в марте 1931 г., в Дании или Германии (?). Его спросили: «Что вы можете сказать о свободе преподавания <в СССР>?» Ландау ответил: «Необходимо провести различие между бессмысленными и небессмысленными областями знания. Небессмысленными являются математика, физика, астрономия, химия, биология, бессмысленными – теология, философия, особенно история философии, социология и т. д. Теперь ситуация проста. В преподавании небессмысленных дисциплин существует полная свобода. Что же касается бессмысленных наук, я должен признать, что некоторому способу мышления отдается предпочтение перед другим. Но в конце концов не имеет значения, какой вздор предпочитается другому» [Воспоминания…, 1988, С. 158].
Искренне просоветской была статья Ландау «Буржуазия и современная физика», опубликованная в «Известиях» от 23 ноября 1935 г. Приведем ее отрывок (по статье Г. Горелика):
«Большая часть статьи посвящена трудному положению физики на Западе, поскольку она находится в резком противоречии с общей идеологией современной буржуазии, которая все больше впадает в самые дикие формы идеализма. Совершенно иначе относится к науке победивший пролетариат. Партия и правительство предоставляют небывалые возможности для развития физики в нашей стране. В то время как буржуазная физика черпает свои кадры из узкого круга буржуазной интеллигенции, которым занятие наукой по карману, только в Советском Союзе могут быть использованы все действительно талантливые люди, которые, в противоположность выдвигаемой буржуазной теории, встречаются среди трудящихся не реже, чем среди эксплуатирующих классов. Только государственное управление наукой в состоянии обеспечить подбор действительно талантливых людей и не допускать засорения научных учреждений различными непригодными для научной работы “зубрами” от науки, по существу тормозящими ее развитие. <… > Мы обязаны сейчас мобилизовать все свои силы на построение лучшего в мире физического вуза, на воспитание лучшего в мире состава физиков-исследователей и на создание самой богатой и здоровой популярной литературы <… >» [Горелик, 1991].
В 1920-х – начале 30-х годов Ландау был убежденным советским патриотом, защищал СССР в довольно агрессивном стиле от нападок своих буржуазных коллег во время загранкомандировки. На предложения остаться и работать в одном из европейских университетов, Ландау отвечал отказом: «Нет, я вернусь в свою рабочую страну, и мы создадим лучшую в мире науку» [Бессараб, 1971, С. 29].
Убедившись в середине 1930-х гг. в своей ошибке в оценке личности Сталина, Ландау включается, по инициативе своего друга М.Кореца, в редактирование антисталинской листовки. То, что листовка была лишь антисталинской, но не антимарксистской и даже не антиленинской, тоже было абсолютно искренним для Ландау образца 1937-38 гг. Ландау любил цитировать Ленина: «Если России суждено погибнуть, то от бюрократии». «Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но и приукрашивает свое рабство, <…> есть внушающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам».
