Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

А сейчас ненадолго забежим на три года вперед и представим хирурга, который сыграл огромную роль на последующей длительной стадии лечения Ландау, начиная с середины 1965 г. Этот, врач Кирилл Семенович Симонян (1918–1977), оставил после себя заметки о Ландау периода 1964-68 гг. – о его лечении как в «свой», так и в предыдущий период. Симонян был привлечен к лечению Ландау по рекомендации М.Бессараб. Он проанализировал и установил многочисленные ошибки, допущенные ранее консилиумом, выяснил, что нерешительная стратегия прописанного лечения неверна, пытался ее выправить. Заметки Симоняна не были первоначально предназначены для печати. Они были найдены в его столе после смерти и переданы его другом Валерием Целинским для публикации в израильский русскоязычный еженедельник «Окна» [Симонян, 1998].

Серия публикаций К.С. Симоняна попала ко мне через В.Л. Гинзбурга, который отмечает в своей неопубликованной записке: «…эти воспоминания производят очень хорошее впечатление в том смысле, что я им верю, и облик их автора тоже вполне достойный» [1999]. И у меня такое же впечатление. Чувствуется, что писал умный профессионал, глубокий и неравнодушный человек. Конечно, важно, чтобы эти записки прокомментировали опытные хирурги и терапевты. Но пока о таких комментариях ничего не известно. Скорее всего, эти статьи остаются практически недоступными читателю в России. В данной главе мы будем часто прибегать к заметкам Симоняна. А сейчас поместим тот отрывок из них, в котором врач рассказывает, как «вытягивали» Ландау в первый острый период, когда он был без сознания.

«9 января терапевт А.М. Дамир настоял на подключении к больному вспомогательного аппаратного дыхания, которое приняло бы на себя заботу по автоматизации дыхания. Следующие два дня Ландау находился, как и прежде, между жизнью и смертью, но 11 января артериальное давление стало падать и сердечные сокращения перестали прослушиваться. <…> почти тотчас же было налажено внутриартериальное нагнетание крови <…>, и сердце Ландау снова забилось. <…> 14 января у Ландау развилась гипостатическая пневмония. <…> эта атака была крайне опасной, но и с ней справились. <…> Спустя несколько дней вновь стали выявляться признаки отека мозга. Они были устранены. Наконец, день за днем, усилия врачей привели к тому, что в организме пострадавшего установилось равновесие. Теперь все опасения за жизнь Ландау сосредоточились на его мозге, который не обнаруживал ни проблеска сознания. Физики настаивали на международном консилиуме, и П.Л. Капица пригласил канадского нейрохирурга Пенфилда <…>. Его консультация состоялась <…> 27 февраля. Осмотрев пострадавшего, Пенфилд высказал предположение, что во время травмы было кровоизлияние – гематома, которая давит на вещество мозга и может повести к фатальному исходу <…>. В то время как советская группа специалистов придерживалась выжидательной тактики, Пенфилд настаивал на операции <…>. Основным аргументом Пенфилда было отсутствие сознания у Ландау». В эти самые дни появились признаки, что сознание медленно возвращается к Ландау, «<…> спор об оперативном вмешательстве был решен в пользу мнения русских специалистов» [Симонян, 1998].

«Мое положение жалкое, и я с этим не могу примириться»

К.С. Симонян продолжает: «Через три месяца, 8 апреля 1962 года к Ландау вернулся дар речи <…>. Потом стала возвращаться память. Он узнавал друзей, сотрудников. Знание языков сохранилось. Затем появились движения в левой руке и позже – ноге. Дау поправлялся. В январе 1964 года Ландау был выписан домой для амбулаторного лечения».

Элла Рындина сообщает: «В академической больнице Дау пролежал больше девяти месяцев… Мама <сестра Ландау Софья> хотела взять его к себе в Ленинград, но как? Квартира маленькая – хрущевка, деньги – мамина пенсия и папина зарплата. Кора вцепится в деньги, принадлежащие Дау, на них рассчитывать нечего. Но главное, что он не сможет общаться с физиками. Мама считала, что это общение очень важно для его выздоровления. Решили, что если Кора не берет, то родители <Эллы> готовы это сделать.

В конце концов, после того как на Кору надавили из Управления делами Академии Наук, и президент АН отказал ей в приеме – ей пришлось взять мужа домой. Дома она была с ним ласковой, хорошо кормила, но отвадила физиков и всех, кого только можно. Танечку Близнец дали Коре в помощь, и она дежурила возле Дау почти ежедневно. Я продолжала приезжать к нему из Дубны, сидела у него час-два и уезжала обратно. Перемен не было» [Рындина, 2004, № 7].

Болезненный процесс перешел в шестилетний более или менее стационарный режим течения, почти до самой смерти. Основными проблемными факторами в этот период были интеллект больного и мучившие его боли в животе и ноге. Обе эти проблемы очень трудны для описательного анализа. Так, у врачей были совсем разные представления о причинах постоянных болей у Ландау, которые отрицательно влияли не только на его самочувствие и мешали интеллектуальной концентрации больного, но и лишали его даже умеренных радостей жизни, приводя к мысли о суициде. У докторов и окружающих различны были также оценки уровня восстановления мозга Ландау, в частности, клеток «ближней памяти» и как следствие – возможности возвращения Ландау к научной работе.

Очевидно, что для всеобъемлющего освещения хотя бы главной проблемы – оценки уровня восстановления интеллекта – нужно было бы ознакомиться с историей болезни Ландау, собрать как можно больше письменных и устных свидетельств участников событий почти полувековой давности. Для такой работы следовало бы привлечь нескольких врачей (хирурга, невропатолога, терапевта, психолога), историка (для работы в архивах), журналиста или писателя, возможно, даже физика (для бесед с физиками). Ясно, что это не под силу одному человеку. Между тем, указанной работы не было проведено за истекшие десятилетия, и не факт, что соберется такой «коллектив» и проделает это в близком будущем. Предпринимая попытку изложить историю больного Ландау после обретения им сознания, я предположил, что оптимальным рабочим решением является опора в основном на свидетельства доктора К.С. Симоняна. И нет в общем-то других более или менее доступных источников с подробными сведениями.

Замечу еще, что насчет указанного периода болезни Ландау давно уже сложился своего рода канонический стереотип, авторами которого стали, как мне кажется, физики-теоретики из школы Ландау, как раз те, кто участвовал в коллективном гражданском подвиге, спасая Ландау. Через несколько месяце поняв, что «прежнего Дау» больше нет, подавляющее большинство их отдалились от Ландау. Он для них ушел в историю. Некоторые объясняли, что больно видеть Учителя в его новом состоянии, и хочется сохранить его прежний образ (как вспоминает В.Л. Гинзбург, примерно так ему ответил Л.П. Горьков на упрек, что он не посещает Ландау [Гинзбург, рукопись, 1999]). В воспоминаниях о Ландау большинство его учеников предпочитают вообще не касаться темы его болезни [Воспоминания…, 1987]. Позицию полного умолчания заняла и биограф Ландау А.М. Ливанова. В ее «полубиографической» книге вообще нет ничего о последнем периоде жизни Ландау. Тем самым было оставлено большое пространство для выдумок. К счастью, оставил свои записки К.С. Симонян, а из их текста чувствуется, что их писал умный и честный человек, опытный и решительный профессионал. Итак, предупредив о предстоящих трудностях, предпримем попытку разобраться с помощью доктора Симоняна в основной названной им проблеме больного Ландау – восстановлении интеллекта.

Во время первого обстоятельного разговора с Ландау в середине 1964 г. он жаловался Симоняну на боль в животе и правой ноге. Прямо заявил о своем недоверии лечащим врачам: «Я вообще не люблю иметь дело с дураками, особенно когда они меня лечат», и уточнил, что имеет в виду своего председателя консилиума [Симонян, 1998].

Наблюдения привели К.С. Симоняна к выводу, что, несмотря на констатацию лечащих врачей об отсутствии у Ландау ближней памяти, она у Ландау существовала, но в своеобразном выражении. Это был принципиально новый вывод. Остальные лечащие врачи, а также посетители Ландау замечали у него только восстановление дальней памяти (помнил иностранные языки – мог читать на память английские баллады, в том числе в русском переводе, многие физические фор мулы – «Женя, я сегодня вспомнил уравнение Дирака», – сообщил он как-то Е.Л. Фейнбергу [Фейнберг, 1999. С. 300].

Симонян так объясняет, в чем состояла своеобразность ближней памяти у Ландау: «Я стал замечать, что он запоминает только то, что его сильно интересует, а в случаях, когда его особенно сильно беспокоили боли, он отказывался отвечать на вопросы, отделываясь односложными “не знаю”, “не помню”». Ландау просматривал газеты: «Однажды, когда я к нему приехал, он встретил меня вместо приветствия словами: “Вы читали во вчерашней газете сообщение о том, что сняли Хрущева?”». Но он читал и серьезные книги. Однажды поделился с Симоняном тем, что в санатории, в Чехословакии прочел книгу о биологе-генетике Менделе: «…она меня очень заинтересовала, но читал я ее с перерывами, когда не так сильно болел живот» (к этому времени боли в ноге прошли).

Приведу еще один важный фрагмент из записок К.С. Симоняна.

«С каждым месяцем “ближняя память” восстанавливалась, теперь уже, несмотря на наличие боли. Однажды, месяца за четыре до смерти, он мне сказал: “Я понимаю, что медицина не всесильна, но я хотел бы знать, можно ли вообще устранить боль в моем животе <…>. Теперь это уже не праздный вопрос. Как только я узнаю, что моя боль неизлечима, я покончу с собой. Поверьте, я всегда относился спокойно к мысли о смерти, хотя очень люблю жизнь. Но мое нынешнее положение – это не жизнь Мое положение жалкое, и я с этим не могу примириться”. С такими же словами он обратился ко мне в день своего 60-летнего юбилея, когда гости отхлынули от него <…>. Если сопоставить все описанное с анамнезом жизни больного, то возникают серьезные опасения, что гипотеза о гибели у Дау так называемых клеток ближней памяти явилась поводом к ошибочным толкованиям и его болезни, и прогноза <…>. Гипотеза о гибели клеток ближней памяти покоилась на всеобщем мнении, которое поначалу разделял и я, согласно которому у Дау трижды была клиническая смерть, из которой его выводили героические усилия врачей. Изучив историю болезни, я удивился тому несоответствию, которое было в действительности, с тем, что публиковалось в печати. На самом деле у Дау клинической смерти не было ни разу <…>. Однажды было падение пульса и сердечной деятельности, и дежурившие около него реаниматоры тут же вывели его из этого состояния. Также и аппарат искусственного дыхания ему подключили не потому, что остановилось дыхание, а по настоянию проф. А.М. Дамира в превентивных целях. Таким образом, мозг Дау не был лишен питания, и, следовательно, о гибели мозговых клеток по этой причине не могло быть и речи. Этим я не хочу обвинить покойного Гращенкова ни в трактовке его интервью, ни в истинности дела. Но Гращенков был клиницистом и по этой причине мог заблуждаться» [Симонян, 1998].

Наконец, К.С. Симонян выяснил и причину многолетних болей Ландау в области живота. «Дау постоянно твердил, что пока он чувствует боль, он не в силах заниматься чем-либо вообще, кроме как распрямлять деформированные пальцы руки, чтобы отвлечь ощущение боли в животе. <…> Я полагал, что анамнез болезни согласуется с образованием спаек при травме большой забрюшинной гематомы, которая, просочившись в брюшную полость, дала начало реактивному воспалению с последующим образованием спаек». Далее Симонян перечисляет симптомы, подтверждающие его заключение, и принятые им меры энергичного соматического лечения Ландау, при том, что ранее, «кроме валериановых капель, он не получал ничего». Врач отмечает также, что и П.Л. Капица заметил значительное улучшение состояния больного «по тому, что Дау значительно дольше сидел на “средах”, чем до этого».

Для окончательного диагноза причины болей в животе К.С. Симонян предложил спинномозговую пункцию, а затем – операцию спаек в кишечнике. Однако его план был отклонен. Как пишет Симонян: «К сожалению, ни одно решение такого рода не могло быть принято без консилиума. Вспоминается замечание Мондора, что любой подзаборный пьяница имеет больше шансов быть вылеченным, чем человек, известный в обществе. А.А. Вишневский решительно воспротивился этой процедуре. Он ссылался на то, что однажды проведенная спинномозговая пункция привела Дау к коллапсу. Я возразил на это, что в то время никто не предупредил больного и ухаживающую за ним Таню <медсестру>, что после пункции нельзя его поднимать, и коллапс был ортостатическим. “Все равно, – настаивал Вишневский, – если мы его потеряем, нам не снести головы”» [Симонян, 1998].

Поэт о трагедии физика

Вначале 1970-х годов, читая в оригинале сборник стихов польского поэта Виславы Шимборской (р. 1923), я наткнулся на стихотворение под названием «Прогулка воскрешенного», написанное в 1967 году [Szymborska, 1972]. Содержание этого написанного верлибром стихотворения позволяло предположить, что оно ассоциировано с трагедией Л.Д. Ландау. Я перевел стихотворение на русский язык, и оно долгое время «лежало в столе». Прошло четверть века. В 1996 г. Вислава Шимборская стала лауреатом Нобелевской премии по литературе. Она была признана одним из самых крупных и оригинальных поэтов второй половины XX столетия, ее стихи переведены на все европейские языки и на полдюжины языков Востока. В 2000 г. указанный перевод стихотворения был опубликован. Причем выяснилось, что имеется еще одна версия перевода. Тогда мне пришла в голову мысль попробовать узнать у самого поэта, правильна ли моя догадка об образе Ландау. Но сначала приведу переводы стихотворения.

Прогулка воскрешенного

 
Пан профессор уже умер. Трижды.
В первый раз его просили шевельнуть глазами.
Во второй раз посадили в кресло.
В третий раз подняли на ноги,
подперев румяной толстой няней:
повели на первую прогулку.
Пострадавший в катастрофе мозг,
Боже, сколько он уже освоил:
Левый – правый, светлый – темный, боль – еда, трава – деревья.
– Два плюс два? Прошу, профессор!
– Два, – профессор отвечает.
Что ж, уже гораздо лучше.
Боль, трава, сидеть, скамейка.
А в конце аллеи снова – древняя, как мир, – Она,
Неигрива, нерумяна, трижды выпровождсна,
настоящая, наверно, няня.
Пан профессор хочет к ней.
Вырывается опять.
(Перевод Б.Горобца, НГ-Наука, 22 ноября 2000, С. 7)
 

 
Профессор умирал три раза.
После первой смерти ему велели пошевелить головой.
После второй велели сесть.
После третьей – даже поставили на ноги,
Подперли толстой здоровой няней:
Пойдем-ка мы немножечко погуляем
 
 
Мозг серьезно задет – тяжелый случай.
И вот, пожалуйста, сколько наверстал:
Правый – левый, светло – темно, дерево – трава, больно – еда.
 
 
Два плюс два, профессор?
Профессор в ответ: Два.
Ответ точнее предыдущего.
 
 
Больно, травка, сидеть, лавка.
А в конце аллеи вновь – старая, как мир,
Неприветливая, нерумяная,
Трижды выгнанная, желанная,
Настоящая, говорят, няня.
 
 
Профессор желает к ней —
Опять от нас вырывается.
(Перевод С.Свяцкого, Польская поэзия: XX век. М.: Вахазар,1993. С. 41)
 

О том, что прообразом трагического героя этого, несомненно, мастерского стихотворения был, действительно, Ландау, мне письменно подтвердила сама Вислава Шимборская. Я послал ей несколько своих обзоров и исследований о ее творчестве вместе с переведенными стихами (напечатанными в России в конце 1990-х гг.). И в письме задал два интересовавших меня вопроса, в их числе вопрос о Ландау. Привожу в качестве документа полный текст ответного письма В.Шимборской.

Уважаемый Пан Борис,

Спасибо за присланные мне переводы. На вопросы отвечу кратко, ибо время, к сожалению, не дает мне возможности писать длинные письма.

1. Прообразом героя Прогулки воскрешенного был действительно проф. Ландау, хотя я хотела охватить в стихотворении проблему шире; вообще говоря, это стихотворение о бессмысленном удержании при жизни людей, которые уже перестали быть собой.

2. В стихотворении Уверенность речь идет об ошибках, которые всем нам случается совершать.

Сердечно желаю Пану здоровья и шлю наилучшие пожелания.

Вислава Шимборская

Краков, 2 августа 2000 г.

(В п.2 письма имеются в виду географические ошибки Шекспира – это ответ на вопрос, не относящийся к теме о Ландау. – Прим. Б.Г.)

Так документально разрешилась загадка. Один великий творец увидел на расстоянии и дал свою образную оценку конечной фазе трагической судьбы другой великой личности. Как мы теперь понимаем, В. Шимборская не могла знать истинной картины, описанной доктором К.С. Симоняном, а получала информацию только по сенсационным сведениям из прессы. Но эти сведения, как мы помним, были преимущественно поверхностными или просто лживо-оптимистическими. Советские журналисты писали о том, что после клинической смерти (иногда даже сообщалось о трех таких смертях) Ландау якобы почти выздоровел и вновь готов решать новейшие проблемы физики.

Интуиция Шимборской позволила ей разглядеть издалека совсем другую – печальную, и в общем-то недалекую от истины картину. Согласно экстраполяции автора больной профессор предпочел бы попасть в объятия «неигривой, нерумяной», той, которая терпеливо ждет его в конце аллеи. Теперь мы знаем, что больному Ландау временами приходили в голову подобные мысли. Хотя в то время об этом, разумеется, нигде ничего не сообщалось.

В принципе спорен и нуждается в отдельном обсуждении тезис, высказанный в письме Шимборской, о «бессмысленности удержания при жизни людей, которые уже перестали быть собой». По поводу этой тяжелой проблемы (эвтаназии) существует, как известно, широкий спектр противоречивых аргументов – от медицинско-этических до социально-экономических, которые было бы неуместным здесь рассматривать. Давайте просто примем к сведению позицию поэта-Нобелеата по проблеме чрезвычайной сложности, которая человечеством пока не решена (возможно, к счастью),

Еще отметим, что в рассматриваемом стихотворении Шимборская опирается на сообщения в печати о трех клинических смертях, якобы перенесенных Ландау (что затем решительно опроверг доктор Симонян). Исходя из этого, она формулирует свою первую строку как окончательный приговор: «Пан профессор уже умер. Трижды». Значит, все дальнейшие усилия бесполезны, их результаты останутся на уровне «дважды два есть два». Любопытно также обратить внимание на тонкость перевода. В варианте С. Свяцкого говорится вроде бы то же самое: «Профессор умирал три раза». Но на самом деле несовершенный вид глагола в этом случае лишь констатирует то, что были три крайне тяжелые ситуации в истории болезни. В этой версии перевода отсутствует момент необратимости, сформулированный в оригинале. Именно вследствие такой необратимости, связанной с окончательным разрушением интеллекта, а тем самым и личности, польский поэт-современник пожелала силой воображения отсечь или хотя бы укоротить последний, агонический отрезок пути гениального физика по аллее жизни.

Как было с интеллектом на самом деле

Вот, как описывает доктор К.С. Симонян «тест на интеллект», проведенный им с помощью Е.М. Лифшица дома у Ландау в 1965 г.: «Лифшиц начал задавать ему вопросы относительно математического выражения тех или иных вопросов, сущность которых для меня осталась непонятной. Первоначально Дау быстро и легко отвечал, но потом вопросы усложнялись, и Дау сдался. Он сказал с некоторым раздражением: “Не помню. Я не помню”».

Примерно того же рода информация содержится и в рассказе В.И. Гольданского о посещении им Ландау в больнице: «Дау совсем перестал говорить о физике, был почти безучастен к окружающему, постоянно жаловался на боли в ноге, на потерю памяти. Память его сохранилась как-то избирательно, например, он по-прежнему свободно говорил по-английски, но многое совсем улетучилось. Совершенно потеряна им была способность воспринимать новое. К примеру, Я.А. Смородинский и я несколько раз рассказывали ему новость о двух типах нейтрино – электронном и мюонном, и каждый раз он воспринимал это как услышанное только что, впервые. Вместе с тем подчас он высказывал очень меткие характеристики, тогда перед собеседником мелькал проблеск прежнего Дау» [Воспоминания…, 1988. С. 100].

Элла Рындина вспоминает, что Ландау ей как-то сказал: «Я, наверное, теперь теорфизикой заниматься не смогу, я буду заниматься математикой для начала» [Рындина, Интернет, 2003] К.С. Симонян продолжает: «Физики положили много трудов, чтобы спасти товарища, не жалели ни сил, ни эмоций. Потом всеобщий энтузиазм сменился усталостью. Они поняли это так, что прежнего Дау уже нет и не будет <…>. Физики от самопожертвования перешли к сожалению о нем, а потом к равнодушию. За три года, особенно за последние два с половиной, ни один из них не только не пытался навестить его, но и избегал встреч, на которые их приглашала по моему настоянию Кора. Были только два человека, которые искренне грустили о нем и пытались ему помочь: Капица и Данин. <…> Мне было ясно, что если Дау вернется к работе, ученикам своим он уже будет не нужен. Вакуум заполнился. Почти пять лет жизни института без Дау сделали свое дело. Все эти мысли я ему однажды выложил. Выслушав меня внимательно, он спокойно сказал: “Видите ли, Кирилл Семенович, мои ученики выросли, и они мне не больше нужны, чем я им. Хотя в последнем я сомневаюсь”».

Здесь В.Л. Гинзбург решительно возражает Симоняну: «Симонян совершенно не прав. <…> Конечно, вначале, когда Дау пришел в себя (это было, если правильно помню, в институте неврологии), его многие старались посещать. Затем в академической больнице и дома Дау тоже посещали, ну, если не все и не часто, то и не редко, причем не все не приходили из-за отсутствия сочувствия, нежелания помочь и т. п. Скажу о себе. Разумеется, я дежурил, как и многие, в 50-й больнице, посещал его <Ландау> в институте неврологии, в акад. больнице и дома. Очень ему сочувствовал, но не видел никакой пользы от своих визитов. Дау жаловался на боли, и посещению не радовался, ему это скорее было в тягость. <…> Запомнил один случай. Я позвонил Дау (он был уже дома) и он ответил “старым голосом”, не могу объяснить точнее. Я очень обрадовался и сказал, что сейчас приеду. Он согласился, но уже без энтузиазма, а когда я приехал, все было, как обычно, т. е. какой-то полезной или интересной беседы не получилось. Знаю, что Дау и в больнице, и дома посещал Е.Л. Фейнберг. Многие, правда, не заходили. Помню, я упрекнул Л.П. Горькова в том, что он не заходит к Дау. Он ответил, что хочет сохранить прежний образ Дау, не очень-то я понял, в чем дело. Илья Михайлович Лифшиц тоже не заходил, и в этом случае я не знаю, в чем дело, и отношусь скорее отрицательно.[84]84
  И.М. Лифшиц основное время жил в Харькове. Предполагаю, что когда он приезжал в Москву, то не хотел своими визитами провоцировать у Ландау яростной отрицательной реакции против Е.М. Лифшица. Трудно себе представить, чтобы можно было избежать упоминаний о последнем, если бы И.М. пришел к Ландау. – Прим. Б. Г.


[Закрыть] Дау к нему относился хорошо. Не стоит мусолить эту тему. Я убежден в том, что сотрудники и друзья Дау отрицательной роли не сыграли. Отрицательную роль сыграли медицинские ошибки, возможно, также административные <…> и, наконец, устранение” Жени Лифшица» [Гинзбург, рукопись, 1999].

Приведу, со слов Е.М. Лифшица, по памяти пересказ одного из посещений Ландау Ученого совета ИФП АН СССР. После долгих месяцев мучительной болезни Ландау должен был быть переведен Врачебно-трудовой экспертной комиссией на инвалидность – естественно, с потерей должности и зарплаты. Но тогдашний Президент Академии наук М.В. Келдыш посоветовал директору Института физических проблем П.Л. Капице сделать так, чтобы Ландау хотя бы посещал заседания Ученого совета института, что фиксировалось бы по протоколам. Это формально обосновало бы возможность ставить ему в табеле рабочие дни и сохранять занимаемую должность заведующего теоретическим отделом института. И вот впервые после долгого перерыва Ландау появляется в зале заседания, поддерживаемый санитаркой Татьяной Близнец, и садится на свое привычное третье справа место в первом ряду. Время 10.00. Рядом с Ландау сидит И.М. Халатников. Он замечает, что академик зафиксировал взгляд в одном направлении – на часах, висящих напротив. Проходит какое-то время, и Исаак Маркович спрашивает: «Дау, почему ты все время смотришь на часы?» Ландау отвечает: «Мне Кора сказала сидеть здесь, пока большая стрелка не встанет на 6». Как только стрелка дошла до 10.30, Ландау встал, тут же появилась няня и помогла ему выйти из зала.

В книге [Воспоминания…, 1988. С. 282] сам И.М. Халатников делает следующее замечание об этом или, возможно, другом посещении Ландау Ученого совета в 1967 г.: «Зрелище было не из очень приятных». Однако далее Халатников вспоминает с оптимизмом, что Ландау подал реплику о прослушанном докладе: «Обман трудящихся!» Это было любимое выражение, часто употреблявшееся Ландау раньше. Мне кажется, что среди печальных воспоминаний о болезни учителя И.М. Халатников нашел светлую деталь, которую и захотел зафиксировать в мемориальном сборнике.

Наконец, доктор Симонян сделал следующее важное и тонкое заключение психосоматического характера, в принципе объясняющее, почему Ландау даже не пробовал приступать к знакомству с новейшими результатами физики, достигнутыми в мире в годы его болезни (см. выше цитируемый фрагмент из воспоминаний В.И. Гольданского): «В отличие от большинства творческих натур, Дау работал легко, и решение физических проблем воспринималось им как некий процесс наслаждения. Когда задача не давалась ему сразу, он отбрасывал ее и принимался за другую. Поэтому нет ничего удивительного в том, что боли, пусть даже незначительные, мешали ему взять в руки газету, сосредоточиться на чтении».

Кора и Дау против Лифшица

Крайне неожиданным в истории больного Ландау стало его неприятие Е.М. Лифшица, которое вскоре перешло в яростную враждебность. Это еще одна болезненная тема, которую в обществе физиков-теоретиков все знали, но стеснялись обсуждать публично, хотя между собой постоянно ее затрагивали. Некоторые даже пытались как-то возражать Ландау (Н.Н. Мейман, В.Л. Гинзбург, З.И. Горобец-Лифшиц и, наверное, еще кто-то), но он с яростью отвергал подобные попытки и грубо выгонял миротворцев. Отсутствие попыток открытого и многостороннего анализа «реакции отторжения Лифшица у Ландау» привело к тому, что в «желтой» литературе о Ландау стала постепенно закрепляться версия его жены, которая наделила Е.М. Лифшица чертами корыстолюбца, бездарного карьериста и предателя.

Вот, что написал по этому поводу профессор М.И. Каганов в одном из электронных писем, направленных мне из США: «О книге Коры, конечно, идут разговоры. Многие считают, что совсем ничего не надо предпринимать. В этом есть логика (не следует привлекать к ней внимание), но очень уж противно будет на душе, если все смолчат. К сожалению, уверен, СМИ не смолчат. Кажется, уже есть рецензии, основанные на “как интересно!”»

М.И. Каганов оказался прав. Вслед за книгой Коры стали появляться основанные на ней публикации некоторых журналистов, жаждущих сенсаций (О. Бакушинская из «КП», М.Золотоносов из «МН» и др.). Но, с другой стороны, откуда же заинтересованным читателям, не имеющим прямых контактов с физиками из ландауского круга, получить достоверную и подробную информацию о последнем отрезке жизни и взаимоотношений двух классиков советской теоретической физики?

В своей «Заметке» В.Л. Гинзбург так пишет об отношении Е.М. Лифшица к Л.Д. Ландау: «Женя был ему по-настоящему предан, действительно его любил. Дау же его не уважал, как-то отзывался презрительно. Конечно, Дау оказался после аварии во власти Коры, она его настраивала <…>, но все равно у меня чувство, что Дау в какой-то мере предал Женю. Вероятно, Женя в чем-то и сам был виноват. Так, я слышал упрек (от Наума Меймана) в том, что Женя позволил или даже инициировал сбор денег, поскольку из Коры извлечь их не удалось <…>. К сожалению, Кора своего добилась – Дау, начиная с какого-то времени и слышать о Жене не хотел, приходил в какую-то неприятную ярость (чуть ли не с пеной у рта) при попытке защитить Женю. В этой связи он прогнал Наума, и я тоже испытал это на себе <…>. Все это еще одна трагедия, трагедия Жени. Он любил Дау и был предан, а в награду получил злобную ругань. Пусть и от больного человека, уже неполноценного, и этим, думаю, Женя себя утешал. Мне приходит в голову даже мысль, что Женя не видел и не оценил интеллектуального восстановления Дау именно в результате защитной реакции – несправедливость по отношению к себе легче было приписать болезни. Но, конечно, это только гипотеза».

И у К.С. Симоняна возникало из разговоров с Ландау и Корой отрицательное впечатление о незнакомом ему Е.М. Лифшице. Однажды врач настоял в медицинских целях на визите Лифшица к Ландау и получил на это разрешение Коры. Вот как он говорит о Лифшице: «<…> был приглашен физик Е.М. Лифшиц, соавтор Ландау по книгам. Между прочим, Дау характеризовал мне его как посредственного ученого, но очень удобного для Дау, поскольку последний не любил писать, а Лифшиц легко схватывал то, что хотелось Дау развить в той или иной форме. Этим и объяснялось их соавторство» [Симонян, 1998].

Посвященные лица могут, конечно, игнорировать примерно такие же оценки, даваемые от лица Ландау в адрес Лифшица в книге Коры. Но мнение высокопрофессионального врача, много месяцев находившегося рядом с больным, игнорировать нельзя. Более того, как человек, прочитавший о Ландау почти все о нем написанное, я тоже убежден – к сожалению, отношение Ландау к Лифшицу в их союзе было в глубине его, ландауской души несколько пренебрежительным. Что и вышло наружу у больного Ландау. Это было отношение господина к работнику – ценному, интересному как компаньон, но полностью ему подчиненному. Очевидно, по мнению Ландау, вознаграждение им труда этого работника было очень высоким, оно заключалось в самом факте вхождения в ближний круг властелина и в различных частных производных – творческом общении, продуктом которого были научные идеи и выводы, статьи и книги, положение в научном сообществе, наслаждение от близкого общения с гением и т. п. Полезнейшему работнику господин обеспечивал и рост в смысле чинов и званий, который был, однако, ограничен верхней планкой. В данном случае эта планка находилась на уровне доктора наук, профессора. Есть точные сведения, что Ландау был против выбора Е.М. Лифшица в член-корры АН СССР. Причем это не относится к выдумкам Коры, которая просто с удовольствием приводит в своей книге слова мужа, сказанные на данную тему; есть и другие свидетели соответствующих высказываний Ландау (но у меня нет разрешения их назвать). Тем не менее все это называлось дружбой как самими Ландау и Лифшицем, так и их окружением. Она и была, условно говоря, дружбой, только очень асимметричной. Бывает, наверное, так, что для одной стороны дружба – понятие в основном рациональное (от разума), когда на первом месте – польза и удовольствие, а для другой стороны – понятие иррациональное (от души), когда на первом месте – восхищение личностью друга и другие романтические чувства.