Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 40 страниц)

Взаимно дружелюбное отношение двух совсем разных личностей, существовавшее на протяжении 30 лет в их мирной и здоровой жизни, основанное на постоянном «полезноприятном» обмене интеллектуально-духовными ценностями, вдруг претерпело скачок в резко изменившихся условиях инвалидности Ландау (производная наткнулась на разрыв функции– дельта-функция проткнула мирно паривший дирижабль дружбы!).

Любопытную версию самоощущения и поведения больного Ландау выдвинули физики-теоретики из ИОФАН (на встрече со мной). Предполагается, что Л.Д. Ландау отреагировал на Е.М. Лифшица по той же психологической схеме, что и ранее на А.А. Власова. Это – негативная реакция на успех без его участия в его деле, в том, в котором Ландау является лидером, но то ли допускает невосполнимый просмотр, то ли оказывается бессильным из-за форс-мажора. Ведь Лифшиц продолжал писать Курс Ландау-Лифшица, а Ландау уже не в силах был даже понять новый текст. Отсюда – страшная досада и озлобленность на источник раздражения.

Историк физики, профессор из МПГУ В.А. Ильин однажды мне показал листок с синими чернилами, собственноручно написанный Ландау (несмотря на его «графофобию»!), находившимся в Академической больнице. Это – черновик докладной записки директору ИФГ1 академику П.Л. Капице от заведующего теоротделом института академика Л.Д. Ландау. По-видимому, – один из черновиков. Его попросила у Ландау в качестве автографа врач-физиотерапевт, теща В.А. Ильина, и Ландау отдал ей этот листок. Даты на записке не стоит. Я намеренно не буду приводить дословный текст записки, так как он содержит клеветническую ругань в адрес Е.М. Лифшица, на основании которой Ландау просит уволить этого сотрудника из его отдела.

В.Л. Гинзбург не мог знать об этой конкретной записке, но он видел другие подобные проявления больного Ландау по отношению к Лифшицу. Как мудрый человек он правильно написал о «защитной реакции» Е.М. Лифшица, которому психологически было комфортнее объяснять подобные про явления ненависти Ландау исключительно его болезнью. Болезнью – да, но до какой степени? И почему такое отношение проявилось избирательно только к Е.М. Лифшицу? Самый простой, доминирующий в окружении Лифшица ответ на этот вопрос такой – настроила Кора. То, что такое влияние имело место, это – правда. Но, как мне представляется, правда далеко не вся.

А сейчас приведем некоторые подробности поведения Коры сразу после автокатастрофы с мужем. Вот цитата из записок Я.К. Голованова.

«Кора Ландау после катастрофы примерно в течение месяца ни разу не была в больнице, т. к. считала, что Ландау все равно умрет. Не приезжал в больницу и его сын Игорь. Дау вместе с врачами выхаживали физики. Каган был одним из постоянных дежурных в больнице. Более всех лечением Дау занимался Лифшиц, которого Кора ненавидела, считала, что он обкрадывает Дау, и понимала, что если Ландау придет в сознание, то Лифшиц на правах старого друга откроет ему глаза на Кору» [Голованов, 2000: Заметки…, год 1979].

О том, как Кора «страдала», ожидая звонков из больницы, можно прочесть в книжке самой Коры, например, на С. 28–29. Нормальному человеку вообще непонятно: зачем страдать у телефона, почему немедленно не поехать в больницу самой? Из-за этого у Коры произошел конфликт с П.Л. Капицей. Он на следующий день после катастрофы прислал к ней сотрудника аппарата ИФП Е.В. Смоляницкую с институтской машиной, чтобы сопровождать Кору в больницу. Рассказывают, что Кора отказалась, сказав, что у нее нет для этого подходящей одежды – черного платья. Это возмутило Капицу. В последующем он старался с ней общаться как можно меньше, что в свою очередь возмутило Кору. Она даже позволила себе крайне грубо обозвать великого ученого и спасителя ее мужа (цитировать не стану, кому интересно, – пусть смотрит в книге [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 94]).

Кора выдвинула следующую версию, которая объясняла ее отсутствие в больнице. Цитирую вопрос к ней жены Е.М. Лифшица – врача Е.К. Березовской – и ответ Коры:

«– А вы ездили? – Ездила вчера утром, но меня просто взашей вытолкали вон!» [Там же, С. 30].

В.Л. Гинзбург так говорит об этом: «На С. 30 книги она явно врет: якобы кто-то неизвестный (?) ее не пустил к Дау в больнице, вытолкнул из лифта и т. д. Из книги мы знаем, каким огромным пробивным потенциалом обладала Кора, а тут ее в больницу к мужу, якобы, не пустили» [Гинзбург, 1999, рукопись].

Вот после этого оправдания пусть желающие верят всем сладкоречивым потокам любви Коры к Ландау в орнаменте ее постоянного сюсюканья: «Даунька, Даулечка, Заинька».

Правда, ее сын выдвигает сейчас иную версию: якобы в те дни в больнице постоянно находилась другая женщина, которая выдавала себя за жену Ландау. Это тоже более чем наполовину ложь. На самом деле в больницу приходили десятки, даже сотни людей. Неоднократно там бывали и женщины, с которыми ранее Ландау был близок. Всех их Кора видела и раньше. Кажется, чаще других бывала Ирина Р. (которую Кора красочно описывает в своей книге). Но она совершенно точно не выдавала себя за жену Ландау. Один или два раза, кажется, к ней даже обратились с таким вопросом. Естественно, что ответ был отрицательным. Очевидно, что медперсоналу трудно было себе представить, что истинная жена Ландау в эти дни «страдает» у телефона дома.

Уже писалось, что дней через десять после катастрофы Кора упросила врача И.Е. Беляеву положить ее в Академическую больницу, так как ей стало плохо с сердцем. Лежа в больнице, она узнавала о том, что Ландау все еще остается жив…

После того как Ландау пришел в сознание, Кора тут же вышла из своей больницы и изменила линию поведения на противоположную: от полного неучастия – к захвату ключевой роли в делах, происходивших с Ландау. (А ее робость из-за присутствия, по словам сына, «другой женщины», выдававшей себя за жену Ландау, выходит, прошла?) Кора стала в полной мере пользоваться юридическим правом жены принимать многие решения по режиму лечения и содержания больного. Составила список лиц, которых не следовало пускать к Ландау без ее ведома. В этом списке на первом месте был Е.М. Лифшиц.

Был ли у Коры, действительно, сильный страх разоблачения Лифшицем ее неучастия в судьбе умирающего мужа, тот страх, о котором пишет Я.К. Голованов, ссылаясь на Ю.М. Кагана как дежурного от физиков в больнице? Мне представляется, что сильного страха не было. Акцент именно на Лифшица, «который откроет ему глаза на Кору», явно преувеличен и несколько наивен. Во-первых, о неучастии Коры Ландау мог узнать (и, наверное, узнал-таки) от множества людей, помимо Лифшица. И как отреагировал? По-видимому, никак, раз об этом никто не пишет. Во-вторых, Голованов и Каган рассуждают с точки зрения нормальных людей. А Ландау был гением, т. е. крайним отклонением от нормы. Вспомним, что сразу после похорон матери он в тот же день пошел в кино (см. ранее, в Гл. 8). Так ли уж сильно он был в претензии к Коре за ее физическое отсутствие? Он знал ей цену. И к тому же это было бы против его, Ландау, теории счастья, по которой каждый имеет право сам выбирать себе варианты поведения (см. в Гл.8 ответ Ландау на вопрос, можно ли пойти в театр, если тяжело заболеет самый близкий человек? Ландау горячо убеждает, что можно).

Правда, узнав, что Кора не дала денег для его лечения, Ландау скорее всего негодовал бы. Ведь в первые дни после аварии к ней пришла тогдашняя жена Лифшица Елена Константиновна. Ответ ей Коры цитирую по книжке самой Коры: «У меня есть только тысяча рублей. Это все, что осталось после покупки новой “Волги”». Кроме того, я сам помню, как Е.М. Лифшиц рассказывал, что Кора заявила ему, будто у них с Гариком скоро нечего будет есть.

Н.П. Данилова мне рассказала, что Ольга Григорьевна Шальникова, жена академика А.И. Шальникова, близкого друга и соседа Ландау, после этого порвала отношения с Корой – перестала к ней заходить, звонить и принимать у себя в доме.

…В черном списке, составленном Корой, не было З.И. Горобец. Зинаида Ивановна несколько раз навещала Ландау. Первый раз, когда он еще не пришел в сознание. Затем пришла, когда

Ландау уже пришел в себя. Этот визит был коротким. Ландау встретил З.И. приветливо. На вопрос о самочувствии ответил: «Схватили кота поперек живота» (это была одна из его обиходных фраз). «Надо было сигануть в окно» (в предыдущей больнице). З.И. сообщила Ландау, что Женя передает ему привет. Услышав это, Ландау внезапно стал выкрикивать оскорбления в адрес Лифшица («Вор!»). Она спросила: «Дау, кто тебе сказал такую нелепость о Жене?» Ландау в ответ закричал: «Убирайся к чертовой матери!». Последний раз З.И. встретила Ландау, когда он сидел на скамейке во дворе Института физпроблем. Поздоровались. Ландау вяло сказал: «Ты заходи, заходи…».

Суммирование сведений из литературы о болезни Ландау и устных свидетельств многих людей, его навещавших, позволяют прийти к следующему выводу. Больной Ландау, несомненно, был вменяем. И в основном он был способен рассуждать вполне разумно, причем даже о сложных категориях (см. выше его высказывания на различные темы). В то же время Ландау, несомненно, оставался тяжело больным человеком, страдал от соматических болей. По-видимому, где-то начиная с середины 1964 г., у него все сильнее стал развиваться комплекс неполноценности, связанный с ясным пониманием необратимости того, что он больше никогда не станет непререкаемым лидером в мире теоретической физики – единственного, что ему по-настоящему было дорого. В первый период после прихода в сознание он еще этого не осознавал. Тогда он еще иногда принимал Лифшица. Вспомним, что даже во второй половине 1964 г. Лифшиц пришел к Ландау– по приглашению Симоняна и с дозволения Коры. Он задавал ему тестовые профессиональные вопросы, а Ландау на них отвечал (см. ранее). Лифшиц ушел разочарованный. Ландау тоже понял, что ему не удается восстановить свой профессиональный уровень физика-теоретика. Отсюда и его мысли о суициде и раздраженная реакция на попытки посетителей-физиков вести с ним профессиональные разговоры. Однако именно на Лифшица у Ландау все время обострялась избирательная отрицательная реакция.

Ведь Ландау ранее не слишком ценил Лифшица как ученого. Различие их с Лифшицем ученых «рейтингов» было слишком велико. А тут все стало быстро и необратимо меняться. На этом фоне любые сообщения о продвижении Лифшица вперед, происходящем без Ландау, без его согласия, вопреки его предыдущему и нынешнему мнению воспринималось им особенно болезненно: ИФП выдвинул Е.М. Лифшица в член-корры, а Академия – избрала с первого раза (при Ландау Е.М. Лифшица не выдвигали – этого не желал сам Ландау); подготовлен новый том Курса (об этом уже говорилось); Курс выходит во всем мире на все большем числе языков, вот и в ГДР перевели на немецкий, Лифшиц получил за это какой-то гонорар и «не поделился», так сказала ему Кора.

…В последний год жизни Е.М. Лифшица его жена Зинаида Ивановна задала ему вопрос, не считает ли он, что Ландау был когда-нибудь в чем-то к нему несправедлив. И вообще, были ли какие-то теневые стороны в их взаимоотношениях, включая период болезни Ландау. Ответ был категоричен: «Я считаю величайшим счастьем, что судьба подарила мне встречу с Дау, возможность работать с ним, быть его другом. Остальное для меня не имеет значения». Нужно принять как данность эту однозначную позицию, сформулированную Е.М. Лифшицем. Но это не означает отказа от критического ее рассмотрения. Лично мне представляется, что это – декларация, а не расшифровка внутренних размышлений Евгения Михайловича. Он не сказал, что не было ничего сомнительного в их взаимоотношениях с Ландау. Он сказал, что остальное не имеет значения. Он подвел окончательный баланс, в итоге – счастье. И отказался пускать кого бы то ни было в эту свою запретную зону.

«Вот и все. Смежили очи гении…»

Строка в подзаголовке взята из любимого Ландау и Лифшицем стихотворения Давида Самойлова. Она означает, что мы подходим к трагическому финалу шестилетнего промежутка, начавшегося после автокатастрофы, покалечившей Л.Д. Ландау.

…Хирург К.С. Симонян, изучивший историю болезни Ландау во время наблюдений над ним в течение трех лет (1965-68), пришел к следующим двум главным выводам:

1) У Ландау не было ни одной из трех клинических смертей (о которых говорили некоторые доктора и писали журналисты). Клетки мозга, ответственные за память и интеллект не погибли, интеллект все время восстанавливался и мог подойти к неплохому уровню (в вольном переводе из контекста можно заключить, что если бы интеллект и не восстановился до уровня прежнего Ландау, то вполне мог дойти до уровня обычного 70—80-летнего академика);

2) Главной помехой этому была боль – в ноге (потом она прошла) и особенно в животе. Причиной последней боли были спайки в кишечнике, возникшие вследствие гематомы в забрюшинной области. Но главное, что эти боли не были фантомными, т. е. они не были связаны с поражением головного мозга. Поэтому полостная операция вполне могла их устранить.

Однако принять решение об операции мог только консилиум, возглавляемый Н.И. Гращенковым. Последний же вместе с основными участниками консилиума был категорически против операции. Таким образом, операцию не планировали, несмотря на то, что сам больной настаивал на ней. Более того, ее соглашался провести лично К.С. Симонян вместе со своими ассистентами и анестезиологами. Даже после скоропостижной смерти Н.И. Гращенкова члены консилиума продолжали настаивать на консервативном лечении. Это подтвердилось, в частности, на консилиуме 5 марта 1968 г., т. е. менее чем за месяц до смерти пациента. Так высказались профессора Паленко (лечащий врач Ландау из больницы АН СССР), Б.Е. Вотчал и Васильев. Они сказали Коре: «Больной в блестящей форме. Если ничего не делать, а просто ждать, через несколько месяцев боли уйдут сами по себе» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 471]. На этом консилиуме за операцию был по-прежнему один лишь К.С. Симонян. Против операции была и Кора. «Ее можно понять», – писал об этом Симонян. (Я ее тоже понимаю, но считаю мотивы более материальными.)

До 25 марта 1968 г. состояние больного было стабильным. Надежды на поправку у него были, но не прекращались боли в животе, которые иногда провоцировали высказывания Ландау о желательности самоубийства. Кора пишет:

«23 марта Вотчал и Кирилл Семенович решили Дау назначить яблочную диету. Достав хорошую семиренку <так в тексте>, тщательно очистив, удалила сердцевину и давала Дау мякоть нежного яблочного пюре. Но 25 марта в 4 часа утра началась рвота <…>. Я тогда не знала, что непроходимость кишечника начинается со рвоты. К 8 часам утра рвота увеличилась» [Там же, 2000. С. 472].

В отрывке из дневника доктора Симоняна, помещенном в книге Коры, – другая дата. «24 марта 1968 года. Воскресенье. 10 часов утра. Звонок по телефону. Кора Ландау сообщает, что Дау с утра стало хуже – вздут живот <…> [Там же, С. 474]. <…> Атака у Дау началась с утра, а оперировали мы его глубокой ночью (в 3 часа ночи)» [Там же, С. 478].[85]85
  В книге Коры дата появления кишечной непроходимости, повлекшей операцию, указывается различная: один раз 25, а второй раз 24 марта. – Прим. Б.Г.


[Закрыть] Итак, в воскресенье утром началась, как выяснилось позже, спаечная атака, возможно, спровоцированная избытком яблочного пюре. Потребовалась срочная госпитализация Ландау. Операция, которой долго противился консилиум, стала экстренной неизбежностью.

«Чтобы приступить к операции по срочным показаниям, потребовалось много часов, пока этот вопрос был согласован» [Симонян, 1998]. Дело в том, что опять-таки вопрос надо было решать на высоком уровне. На госпитализацию требовалось разрешение Управления делами Президиума АН СССР, которое дал его начальник Чахмахчев. Симонян продолжает:

«Когда мы приехали в больницу, потребовалось созвать консилиум. Дело было в воскресенье. С трудом удалось добыть Арапова и Бочарова. Дело застряло на анестезиологе. Больница Академии не имеет своих дежурных анестезиологов, и вообще операции производятся гастролерами – как хирургами, так и анестезиологами. Много времени ушло на обзванивание ведущих анестезиологов. Как назло, никого не оказалось дома, и мне пришлось вызвать Ю.А. Кринского, за которым послали машину. Машина провалилась в яму и застряла. Выслали другую, та не сразу нашла адрес, и прошло еще два часа, пока Кринский приехал. Еще какое-то время ушло, чтобы подлатать наркозный мешок (весь в дырах) и найти интубационную трубку необходимой длины. Пока Ю.А. Кринский в недоумении <по-видимому, от организационной и материальной запущенности, царившей в Академической больнице. – Прим. Б.Г.> готовился к наркозу (к его чести, он провел наркоз блестяще), состоялся консилиум. Хотя от министра здравоохранения СССР Б.В. Петровского было получено согласие на то, чтобы больного оперировал я, мне казалось, что этот вопрос надо решить собравшимся. Никто не хотел оперировать Дау – Бочаров чувствовал себя неважно, Арапов еще не владел пальцем после перелома, а заведующий отделением больницы Академии B.C. Романенко просто сказал, что участвовать в операции не будет. Никто не выразил согласия и на ассистенцию, и поэтому мне пришлось оперировать больного с дежурными хирургами. К счастью, это были опытные врачи, а одна из них – Олимпиада Федоровна Афанасьева – много лет до этого работала со мной в Институте им. Склифосовского».

О состоянии больного Симонян пишет: «Его состояние было обычным для непроходимости обтурационного плана. Живот был вздут и тверд, как бочка, но общих симптомов интоксикации не было. Атака у Дау началась к вечеру, а оперировали мы его глубокой ночью.[86]86
  Ранее в книге Коры было написано, со ссылкой на дневник Симоняна, что «Атака у Дау началась сутра…». – Прим. Б.Г.


[Закрыть] Причиной непроходимости был подозреваемый мной обширный спаечный процесс <…>. Тонкая кишка была свободна от спаек, но множественные сращения брюшины со слепой, восходящей и нисходящей петлями толстой кишки ограничивали ее функцию и были причиной постоянно поддерживаемого пареза. Поперечная кишка, напротив, была предельно раздута и как бы сжата восходящей и нисходящей петлями. Операция состояла в том, чтобы освободить кишечные петли от сращений и наложить цекостому <…>. Я сделал то, что было нужно, и больной был снят со стола с хорошим давлением и пульсом» [Симонян, 1998].

В следующие дни, как пишет Симонян, «в состоянии больного наблюдалась волнообразность течения». Началась пневмония. Все время держался очень частый и недостаточно полный пульс, до 130 ударов в минуту. Это могло указывать на тромбоз, тем более, что ранее больной перенес тромбофлебит, начавшийся после отморожения большого пальца больной ноги во время одной из прогулок в холодную погоду 10 февраля 1964 г. Вместе с тем Ландау оставался в сознании и даже иногда шутил. Так, «при просьбе повернуться на правый бок он спрашивал: “А вы знаете, что понятие «правый» и «левый» относительны? Поэтому я не знаю, какой бок вы имеете в виду”».

«На восьмой день после операции, с утра Дау был задумчив, но в его состоянии не было ничего нового, что могло бы вызвать тревогу <…>. Аденозинтрифосфат, гентамил, кокарбоксилаза, и препараты урацилового ряда – все было использовано, но пульс частил, не поддаваясь действию даже новокаинамида. Вечером Дау сказал только одну фразу, как-то улыбнувшись в себя: “Все же я хорошо прожил жизнь. Мне всегда все удавалось!” Эта фраза ввергла нас в уныние, потому что, когда больной приходит к таким мыслям, <…> это всегда прогностически плохой признак. И действительно, он вдруг потерял сознание, и несколько последних часов длилась агония, о которой он уже ничего не знал и которой не чувствовал. Где-то около 11 часов вечера наступила смерть. Секция была произведена на следующий день. Вскрывал труп профессор Раппопорт[87]87
  Друг жены Е.М. Лифшица Е.К. Березовской (см. подраздел «Братья Е.М. и И.М. Лифшицы» в Гл.6). – Прим. Б.Г.


[Закрыть]. Перитонита не оказалось. Причиной смерти явился тромбоз легочной артерии, исходящий из хронического тромбофлебита, кажется, правой голени <…>. Дау умер от спаечной болезни при полном возврате умственной деятельности, верней, даже не от спаечной болезни, а от тромбоза легочной артерии в связи с наличием старого тромбофлебита» [Симонян, 1998].

Приведу еще один фрагмент воспоминания о последнем дне Ландау. Вот, что сообщает И.М. Халатников.

«Последний раз я видел Ландау 31 марта 1968 г. после сделанной ему накануне[88]88
  Опять неточность: операция была проведена в ночь на 25 марта.


[Закрыть] операции по поводу паралича кишечника. Положение его резко ухудшилось. Меня и Е. Лифшица врачи вызвали в академическую больницу и сообщили, что начался некроз, и шансов спасти Ландау нет. Когда я вошел в палату, Ландау лежал на боку, повернувшись к стене. Он услышал, повернул голову и сказал: “Спасите меня, Халат”. Это были последние слова Ландау, услышанные мною. Ночью он умер» [Воспоминания…, 1988. С. 283].

Прощание. Памятник

Потом была панихида в здании Президиума Академии наук СССР в Нескучном саду. Я был на прощании, но за давностью лет запомнил только несколько деталей. В зале Президиума выступали академики: М.В. Келдыш, Б.П. Константинов,

М.А. Марков и Н.Н. Боголюбов. Последним от имени учеников Ландау выступал Е.М. Лифшиц.

Слова Н.Н. Боголюбова я воспринимал с особым вниманием. Все присутствовавшие знали о крайне натянутой атмосфере царившей в течение многих лет в отношениях между ним и Ландау, между их школами (эту атмосферу можно было назвать даже враждебной – см. высказывание Ландау, приводимое в книге М.И. Каганова [1998, С. 323] и цитируемое у нас в Главе 5). Некоторые выступали по должности: Президент АН СССР М.В. Келдыш (математик), вице-президент АН Б.П. Константинов (физик, участвовавший вместе с Ландау в Атомном проекте), М.А. Марков – академик-секретарь Отделения ядерной физики АН. Уверен, что Н.Н. Боголюбов выступил по своей личной инициативе. Он произнес прощальное слово неформально и в высшей степени достойно. Не сухо, не безразлично, тепло. Закончил совсем нестандартно: низко поклонился усопшему.[89]89
  Позже от Е.М. Лифшица я узнал, что Николай Николаевич – сын священника и богослова, он сам глубоко верующий человек, не выпячивавший этого, но и не особо скрывавший (см. на эту тему в книге [Горелик, 2000. С. 200]).


[Закрыть]

Из прощального слова Евгения Михайловича навсегда врезалась в память его последняя фраза о Ландау: «Прощаясь с ним, мы прощаемся с лучшей частью своей жизни».

Л.Д. Ландау похоронили на Новодевичьем кладбище. Подробностей этой части прощания я не запомнил.

…Через какое-то время встал вопрос о памятнике Л.Д. Ландау. Идею обратиться к Эрнсту Неизвестному, знаменитому скульптору, не признаваемому тогдашними советскими властями, подали А.Б. Мигдал и И.М. Халатников. Ранее Э.Неизвестный уже выставлял свои работы в холле Института физпроблем. Он был высоко ценим П.Л. Капицей и многими другими физиками. А.Б. Мигдал, И.М. Халатников и Е.М. Лифшиц полагали, что скульптурное надгробие Ландау, исполненное Э. Неизвестным, будет оригинальным произведением искусства, выделяясь среди окружающих, в основном традиционных надгробий. Это соответствовало бы необычности облика самого Ландау. Подробности, связанные с установкой этого памятника, не лишены интереса. Они мне известны от Е.М. Лифшица.

Группа физиков во главе с П.Л. Капицей и его женой Анной Алексеевной посетила мастерскую Эрнста Неизвестного. Они осмотрели многочисленные непроданные работы мастера, хранившиеся в мастерской. Петру Леонидовичу очень понравился Э.Неизвестный и его скульптуры, так как они отличались новой манерой от привычных стилей классицизма и соцреализма. Он сразу же заказал Неизвестному памятник для могилы Ландау. Через несколько лет памятник был готов и установлен метрах в тридцати от другого замечательного памятника работы Э.Неизвестного – на могиле Н.С. Хрущева.

Кора пожелала, чтобы бюст Ландау был установлен на высоком столбе так, чтобы он возвышался над соседними памятниками. Э.Неизвестный решил подарить сам бюст Институту физпроблем. Но титановый столб, на котором укреплен бюст, пришлось заказывать на одном из заводов. Вместе с установкой его изготовление вылилось в довольно крупную сумму. Президиум АН СССР, получив счет, направил его жене Ландау. Ей следовало оплатить часть суммы сверх лимита, установленного правилами Академии по оплате такого рода мемориальных работ для академиков. Но Кора отказалась оплачивать счет, сказав, что у них с сыном не хватает денег. В это время И.Л. Ландау, уже окончивший МГУ, работал в Институте физпроблем. Рассерженный П.Л. Капица как директор Института вызвал его к себе. Он предъявил сыну Ландау счет и напомнил ему, что в 1962 году Лев Давидович получил Нобелевскую премию, на деньги которой Игорь Львович купил себе роскошный серебристый автомобиль. Сыну Ландау пришлось оплатить сверхлимитную часть суммы за памятник своему великому отцу.

Памятник Л.Д. Ландау стоит на правой стороне главной аллеи Новодевичьего кладбища, метрах в ста от входа.

Послесловие: игра Нобеля со смертью

Итак, в начале 1962 г. врачи и физики вытянули Ландау, сохранили ему жизнь, хотя и неполноценную, такую, что сам Ландау не раз выражал мысли о самоубийстве. О бессмысленности удержания при жизни в этом состоянии выразилась и польская поэтесса, коллега Ландау по Нобелевским лаврам. Не входя в тяжелые и вместе с тем тонкие аспекты проблемы, что было бы лучше – умереть сразу или остаться жить больным – отмечу всего один момент, до сих пор никем не обсуждавшийся.

Л.Д. Ландау вошел в историю как, несомненно, великий физик. Но столь же несомненно, что сияние его ореола как великого ученого было заметно усилено в глазах современников присуждением ему Нобелевской премии, столь редкой награды, особенно для советских ученых. Премия эта была присуждена Ландау в октябре 1962 г., т. е. 10 месяцев спустя после катастрофы. Как известно, первичные номинации на Нобелевскую премию происходят в течение года, предшествующего объявлению результатов. Точнее, даже в первом полугодии, так как далее члены Комитета изучают в течение лета дела (труды) представленных кандидатов и осенью про водят окончательный отбор претендентов. Значит, номинации Ландау были направлены именитыми физиками в Нобелевский Комитет в период, начиная с января и до лета 1962 г.

Позволю себе «наивный» вопрос: теория сверхтекучей жидкости, за которую Ландау наградили Нобелевской премией, была создана им в 1940-41 гг. Были ли номинации его на эту премию в последующие 20 лет, сколько, когда и от кого? Интересно, конечно, будет узнать об этом после 2012 г., т. е. после истечения 50-летнего моратория на публикации всех документов по «Нобелевским делам».

Но и сейчас можно высказать некоторые соображения. Наверняка номинации (т. е. представления) Ландау были и до катастрофы с ним. Ведь все это время жил и работал необычайно авторитетный Нильс Бор, учитель, старший друг и покровитель Ландау. А он ежегодно получал от Шведской Академии приглашения выступить с номинациями по физике. Лично знали и ценили Ландау и такие гиганты физики, как В.Гейзенберг и В.Паули. Были у него и другие очень авторитетные на Западе друзья-физики, знавшие его лично довольно близко: В. Вайскопф, Г. Гамов, Р. Пайерлс, Э. Теллер, Г. Плачек, Л. Тисса и другие. Они также участвовали в номинациях и почти наверняка представляли Ландау на Нобелевскую премию, причем, вероятно, не только за выдающуюся по всем меркам теорию квантовых жидкостей, но и за такие крупные работы, как диамагнетизм Ландау, затухание Ландау в плазме, теория фазовых переходов, теория ферми-жидкости, матрица плотности).

Почему же тогда Нобелевский комитет «не пропускал» Ландау до 1962 г., но присудил ему Нобелевскую премию немедленно после автокатастрофы, в тот же самый год? Случайное совпадение? Вряд ли. Подчеркнем еще раз: вопрос не в объективной заслуженности работы Ландау – премия более чем заслуженна им, – а в степени объективности номинаций и отбора номинантов Нобелевским Комитетом, личностной беспристрастности всех тех людей, которые осуществляют отбор, отрешенность их от всего, кроме значимости самой представленной работы и устава Нобелевских премий (завещания А.Нобеля).

Сопоставив хронологию нобелевских процедур в отношении Ландау и его научных открытий, приходим к выводу, что абсолютно заслуженная Ландау Нобелевская премия буквально висела на волоске. Не хочется выглядеть циничным, но хочется видеть вещи реальными. Будь удар грузовика чуть-чуть сильнее – и премии не было бы на сто процентов – согласно завещанию Нобеля премию не положено присуждать после смерти. Будь удар грузовика чуть-чуть слабее – возможно, премии опять не было бы, так как травмы Ландау были бы меньшими, не было бы таких героических и известных всему миру усилий по спасению Ландау. Значит, не было бы такого резонансного звучания имени Ландау, как это случилось после января 1962 г.

Конечно, Нобелевская премия – высшая мировая награда для физика. Высшая же награда СССР, родной страны Ландау – Ленинская премия – значительно менее престижна в мире. Но хочется сказать пару слов «в защиту» большей объективности последней в случае с Ландау. Они с Е.М. Лифшицем были представлены на Ленинскую премию за «Курс теоретической физики» в 1961 году, т. е. до автокатастрофы (а вручали эти премии весной, к дню рождения В.И. Ленина, а не во второй половине года, как Нобелевские). Даже если бы Ландау, не дай бог, умер в январе 1962 г., Ленинская премия все равно была бы ему присуждена посмертно (и Коре с сыном не пришлось бы голодать).

Об огромных сроках «запаздывания» Нобелевских премий 84-летний П.Л. Капица сказал, что ему труднее было дожить до этой премии (1978), чем сделать открытие сверхтекучести гелия сорока годами раньше. Примерно то же самое высказал 87-летний В.Л. Гинзбург, получивший Нобелевскую премию в 1993 г., спустя почти 50 лет после создания им макроскопической теории сверхпроводимости.

Считается, что именно из-за того, что они рано умерли, «лишились» Нобелевских премий, практически гарантированных за особо выдающиеся открытия, следующие наши соотечественники: П.Н. Лебедев (за открытие давления света), А.С. Попов (за создание радио, в отличие от дожившего до этой премии итальянца Г. Маркони, с которым по справедливости они должны были ее разделить), А.А. Фридман (за открытие расширения Вселенной), Г.А. Гамов (за теорию горячей Вселенной – он не дожил до экспериментального ее подтверждения открытием реликтового излучения, за которое стали Нобелевскими лауреатами Пензиас и Вильямс). Фигурально можно сказать: необходимым условием получения Нобелевской премии является победа ученого в схватке с тайнами природы – открытие, которое он делает; но ученый обязан выполнить как минимум еще одно необходимое условие в схватке с той же природой – не умереть до присуждения Нобелевской премии. Причем второе условие – подчас более тяжелое и меньше зависит от ученого. Так что у долгожителей – огромное преимущество.

Бесполезно спорить, был ли прав основатель Нобелевских премий Альфред Нобель, включивший в завещание пункт об их неприсуждении умершим ученым. Это было его безусловным личным правом. Что есть, то – есть. И можно порадоваться хотя бы тому, что, несмотря на все свои муки, начиная с 1962 года, Лев Давидович Ландау, наш великий соотечественник, успел получить Нобелевскую премию и тем самым закрепиться на первом месте в огромном ряду физиков советской эпохи.