Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 40 страниц)

«Сила тяжести здесь действует и на нормальную компоненту и на сверхтекучую, т. е. на всю массу гелия-II, тогда как центробежная сила должна действовать только на вращающуюся нормальную компоненту и не должна действовать на неподвижную сверхтекучую компоненту. Поэтому глубина мениска гелия-II должна была бы быть пропорциональной роэн <так произносится обозначение плотности “ро” нормальной компоненты. – Прим. Б.Г.>. Естественно, что коль скоро роэн зависит от температуры, то и высота мениска должна была бы зависеть от температуры. <…> приступил к эксперименту. О ужас! Искомого эффекта нет <…>. Гелий-П вращается как самая обыкновенная жидкость, глубина мениска не отличается от глубины мениска воды масла, ртути <…>. Разве только образуется маленький конус у оси вращения под поверхностью параболического мениска. <…>

– Ты наблюдаешь что-то не то – заключил Ландау. – Это, наверное, какие-то нестационарности режима вращения.

– Да что вы, Дау, помилуйте! Вы же видите, что прибор вращается идеально, – взмолился я.

– Ну хоть чем-то должен мениск гелия-II отличаться от мениска обыкновенной жидкости?

– Он и отличается: при больших скоростях у него на верхушке параболоида образуется небольшое коническое углубление.

– Эге! – обрадовался Ландау. – Этим ты меня только убеждаешь в том, что наблюдаешь какие-то нестационарности. Ну посудите сами: откуда бы на параболоиде образоваться еще и конусу? Уверяю вас, закончил Ландау свою речь, обращаясь ко всем – этот опыт никуда не годится и, что главное, он ровно ни о чем не говорит.

Между тем опыты продолжаются. <…> Теперь изучается не зависимость глубины мениска от скорости вращения, как в только что забракованных экспериментах, а поведение жидкого гелия, находящегося в состоянии вращения при прохождении через лямбда-точку. Вращался, например, гелий-I, а его охлаждали, и он, не прекращая вращения, стал гелием-II. <…> вдруг вижу, что внутри моего гелия при приближении к лямбда-точке со стороны высоких температур произошла какая-то революция, <…> сквозь весь столб вращающейся жидкости прошел толстый вихрь до дна. Внутри вращающегося гелия образовалась толстая полая ось. Потом, по мере охлаждения, эта полая ось начала затягиваться снизу, укорачиваясь, и, достигнув мениска, сформировала конус на вершине параболоида свободной поверхности жидкости.

Через четыре года тот же Дау встретит меня в коридоре института и бросит фразу: “А твой опыт с вращение повторил в Кембридже некто Осборн и, представь себе, получил такие же результаты, хотя я продолжаю не верить им”. А еще через три года он и Лифшиц напишут статью, в которой они постараются построить теорию вращения гелия-II на основе поруганных ими экспериментов. Но будет поздно <…>. Теория будет построена другим! Ее построит Фейнман! <…> А пока Ландау и компания отмахиваются от всего, что связано с вращением и отказываются признать за этим экспериментом права гражданства».

А.А. Абрикосов рассказывает, что Ландау забраковал его идею о квантовых вихрях в сверхтекучем гелии, которая появилась у него раньше, чем у Фейнмана. Если бы Абрикосов поделился ею с Андроникашвили, возможно, они оба укрепили бы друг друга в реальности вихрей и сделали это открытие раньше, чем американец. И к тому же у Абрикосова появился бы свидетель его приоритета. Но об этом речь пойдет ниже, в Главе 6, в подразделе «А.А. Абрикосов».

«Термодинамика необратимых процессов есть необратимая глупость»

– «так говорил Ландау, не желая вдуматься в смысл тех понятий, за которые несколькими годами позже была присуждена Нобелевская премия. Такая же ошибка была совершена им, когда в науку вошло новое понятие “плазма”. “Есть три состояния веществ: твердое тело, жидкость и газ, и никакого четвертого состояния нет и быть не может”, – говаривал Дау. Он был, несомненно, скован устоявшимися понятиями классической и квантовой физики и не очень-то верил, что природа может на каких-то участках отклониться от этих законов. И только в том случае, когда стенку, отделяющую известное от неизвестного, он рушил сам, то на участке прорыва он выходил на интеллектуальный простор. И тогда делал чудеса». Приведенная цитата – заключительная часть из статьи Э.Л. Андроникашвили в книге «Воспоминания…» [1988, С. 44].

Вспоминаю, как в 1979 г., после выхода долгожданного X тома Курса «Физическая кинетика», я обсуждал это событие с одним из своих сокурсников В.Ю. Зицерманом, специалистом в области расчетов неравновесных термодинамических процессов, работающим в Институте физики высоких температур АН СССР. Он высказал мнение, что недостаток книги – отсутствие в ней следов всемирно признаваемой теории, связанной с именем Нобелевского лауреата Ильи Пригожина. (Речь по существу – о том же, что и у Андроникашвили.) Я пересказал это мнение Е.М. Лифшицу. Он отреагировал неожиданно резко. «Дау всегда считал, что Пригожин – нуль, полный нуль! А вот кто действительно заложил основы того, о чем вы говорите, так это Л.Онсагер. И как раз мы с Дау были среди первых, кто оценили теорему Онсагера, и включили параграф о его кинетических коэффициентах в наш Курс. И мы всегда ссылаемся на Онсагера, а Пригожин здесь не при чем.

Замечу, что, как-то при поездке в Брюсселе Е.М. побывал в гостях у Пригожина. Я сам видел слайды, снятые в доме у последнего.

По мнению А.А. Рухадзе, высказанному мне по этому вопросу, логика Ландау не допускала того, что из хаоса может возникнуть порядок. А еще более жестко выразился Э.Л. Андроникашвили, слова которого приведены чуть выше.

Нарушение закона сохранения четности

Речь пойдет об истории одного из крупнейших открытий в физике элементарных частиц, удостоенного Нобелевской премии. В нашей книге материалы по этой проблеме состоят из двух частей: первая из них основана на рассказе И.С. Шапиро (1), вторая. – на рассказе Б.Л. Иоффе (2).

Вот что говорится в личном письме члена-корреспондента АН СССР И.С. Шапиро (1918–1991) Е.М. Лифшицу; письмо почти идентично тексту, имеющемуся в книге [Воспоминания…, 1988. С. 286]:

(1) «В начале 1956 г. я намеревался обсудить с Ландау одну свою работу. В ней так называемая тау-тета-загадка объяснялась несохранением четности в слабых взаимодействиях.

Почти все <…> теоретики, с которыми я пытался беседовать на эту тему, сомневались в самой возможности несохранения четности при сохранении углового момента <…>. Поэтому разговор с Ландау я начал с того, что спросил Л.Д., связано пи, по его мнению, сохранение четности с сохранением углового момента. Он сразу ответил вполне определенно – нет не связано – и пояснил <…>: как бы ни кувыркался акробат, сердце у него все равно останется слева; из вращений нельзя сделать отражений и поэтому из вращательной симметрии не следует симметрия зеркальная. Однако идея несохранения четности была ему тогда несимпатична. “В принципе это не невозможно, но такой скособоченный мир был бы мне настолько противен, что думать об этом не хочется”. <…> По-видимому, именно эта неприязнь к “скособоченному миру” впоследствии стимулировала его активность, породившую идею сохранения СР-четности. <…>. Моя работа осталась неопубликованной потому, что я не понимал, каким образом в евклидовом пространстве возникает физическая асимметрия левого и правого. Разумеется, об оптически активных средах я размышлял, но там наряду с левым изомером всегда существовал и правый, в случае же частиц ничего подобного известно не было». С другой стороны, в безошибочности моих конкретных расчетов я был совершенно уверен. – они были просты, а их результаты– физически прозрачны. Добавлю к сказанному, что в объяснение “tau-teta-загадки” существованием вырожденной по четности пары частиц я с самого начала не верил.

Все эти сомнения были довольно мучительны и они-то и удерживали меня от направления статьи в журнал. Ландау здесь абсолютно не при чем. Конечно, если бы ему идея понравилась, я бы, вероятно, опубликовал статью, несмотря на все свои сомнения, которые можно было бы специально оговорить. Но работа не была напечатана не потому, что кто-то помешал, а потому, что я сам не был до конца убежден в ее физической правомерности».

И.С. Шапиро. 8 октября 1979 г.

Далее приводим выдержки из письма Е.М. Лифшицу чешского физика-теоретика Франтишека Яноуха, выступавшего с лекциями о Ландау [Яноух, 1979, цит. по: Горелик, Интернет, 2005][35]35
  Ранее Е.М. Лифшиц направил Ф.Яноуху письмо, в котором критически отозвался о его лекции о Ландау. В письме, в частности, содержался такой аргумент: «<…> согласно Яноуху, “по вине Ландау советская физика потеряла одну Нобелевскую премию”. Гореликом приводится полностью письмо Лифшицу от Шапиро, ответ Яноуха, а также последующее письмо Лифшица директору ЦЕРН Дж. Б. Адамсу, в котором сообщается об окончательном расхождении с Яноухом (этот американский историк их отыскал в семейном архиве З.И. Горобец-Лифшиц [Горелик, Интернет, 2005]).


[Закрыть]:

«Случай профессора И.С. Шапиро более сложен <по сравнению с «абрикосовскими вихрями»>, и его стоит прокомментировать более детально. В 1949-54 я учился в Ленинградском университете, а с 1955 года был аспирантом Московского университета, моим руководителем был И.С. Шапиро. Историю московского открытия несохранения четности, которую я кратко изложил в лекции о Ландау, я узнал от Шапиро и его сотрудников. У меня не было причин сомневаться в этой истории, поскольку я видел готовую для публикации рукопись Шапиро, которая, как я узнал недавно, все еще хранится в архивах Института теоретической и экспериментальной физики в Москве. Я вполне могу понять сомнения и колебания, которые могли быть у профессора Шапиро, когда он предлагал столь сильное и глубокое изменение в нашем понимании законов и процессов микромира.

Неписанным законом для всех членов группы Ландау было сообщать Дау все важные результаты и идеи и обсуждать их с ним. Это сделал и И.С. Шапиро. В той конкретной ситуации, которая существовала в СССР в середине 50-х годов, отрицательное отношение Ландау означало гораздо больше, чем просто мнение лидера теоретической группы. <…>. Негативное отношение Ландау к работе Шапиро делало, поэтому, для него фактически невозможным опубликование своей полностью подготовленной для печати статьи. Единственное, что он мог сделать, – и сделал. – было рассказать о его идеях и вычислениях на семинаре в Институте Теоретической и Экспериментальной физики, к архивам которого должны будут обратиться будущие историки современной физики.

Вскоре после того, как первые слухи о статье Ли и Янга и о эксперименте By достигли (с большой задержкой) Москвы, Шапиро в январе 1957 года на Всесоюзной конференции по ядерной спектроскопии в Ленинграде представил очень глубокий и детально разработанный обзор несохранения четности в слабых взаимодействиях (“О несохранении четности в бета-распаде”), который был опубликован уже в мартовском выпуске “Успехов физических наук” (1957, т. 51, с. 313) и который совершенно ясно свидетельствует, что Шапиро занимался нарушением четности в течении длительного времени и был хорошо знаком с проблемой.

В обсуждении после моего доклада в ЦЕРНе один из слушателей сообщил о факте, который указывает, что Ландау вероятно испытывал угрызения совести по отношению И.С. Шапиро. Вскоре после того, как новость о нарушении четности достигла Москвы, Ландау позвонил Шапиро и спросил, что он сделал со своей статьей о нарушении четности. Шапиро якобы грустно ответил, что после отрицательной реакции Ландау он оставил свою рукопись в ящике стола.

Эпизод о несохранении четности я упомянул в своей лекции о Ландау не для того, чтобы приуменьшить заслуги и значение Ландау. Я просто хотел представить более реалистический портрет Ландау: 100 %-положительные или 100 %-отрицательные герои существуют только в плохих фильмах. В жизни это не так: даже на Солнце имеются пятна. Помимо этого, у меня было и остается мнение, что правдивая и полная история открытия нарушения четности в слабых взаимодействиях слишком важна, чтобы скрывать ее от международного сообщества физиков. И я очень рад, что моя лекция привела к публикации собственного рассказа профессора Шапиро об этом случае, даже если его письмо кажется мне – по вполне понятным причинам– слишком скромным.

Франтишек Яноух»

В 2004 г. Г.Горелик обратился за дальнейшим разъяснением к Яноуху и Л.П. Питаевскому. Приводим выдержку из ответа Яноуха и полный текст ответа Питаевского, опубликованные в Интернете.

Ф. Яноух: «<…> в январе 1988 г. я встретился снова с И.С. Шапиро <…> о чем свидетельствует запись в моем дневнике:

“Визит к И.С. Шапиро. <…> Он благодарит меня за то, что я опубликовал историю его статьи относительно несохранения четности – теперь люди знают и говорят об этом. Моя версия правильна. Он также согласен с тем, чтобы я опубликовал книжку с документами об этом деле….“

Запись в дневнике не оставляет никаких сомнений в том, как на самом деле обстояли дела и иллюстрирует положение в советской физике в эти годы. Очевидно, что Шапиро заставили написать опубликованное выше заявление [пояснение, включенное в первое письмо Е.М. Лифшица 1979 года. – Г.Г.] – не знаю лишь, был ли это сам Е.М. Лифшиц, или же другие «компетентные» органы.

Что касается его воспоминаний о Ландау, вышедших в 1988 г., они, очевидно, были написаны значительно раньше, до перестройки, и Шапиро не рискнул написать правду. Ведь вплоть до 1987 г. его все еще не пускали в, мандировки на Запад…

Франтишек Яноух, 28.10.2004

Л.П. Питаевский: Комментарий 2005 года

«Идея, что мнение Ландау фактически запретило публикацию Шапиро – нелепа. Лифшиц никогда не использовал Ландау как рецензента, и Ландау, который и опубликованных-то статей обычно не читал, рецензентом быть бы не согласился. Система прохождения статей в ЖЭТФе была строго установлена Капицей и основана на рецензировании. Ландау к ней отношения не имел, и Лифшиц не стал бы менять ее для статьи Шапиро, к которому он, кстати, очень хорошо относился. Да и зачем?

Невозможно даже вообразить себе, что Лифшиц сказал бы на Бюро Редколлегии, что статью не нужно печатать потому, что она не нравится Ландау! А если бы сказал, это только побудило бы Капицу отнестись к статье внимательно. Еще бы – с самим Ландау спорит!

Цитата [приводимая И.С Шапиро]: “Это возможно, но такой скособоченный мир был бы противен”, несомненно, подлинная. Ландау любил повторять удачные выражения. Я, конечно, не был при разговоре с Шапиро, но я был на семинаре Ландау в период, когда Ландау верил в сохранение СР. При обсуждении какой-то статьи И.Я. Померанчук спросил: “Дау, ну а все-таки – а если окажется, что и СР не сохраняется?”

Ландау ответил: “Ох, Чук, не хотел бы я жить в таком кривом мире”, т. е. буквально то же самое (“скособоченном”– лучше, но мне запомнилось “кривом”).

Почему Шапиро не попытался опубликовать статью, не знаю. То, что такой мир был бы Ландау противен, мне не кажется достаточным основанием. Думаю, что Шапиро просто сам не вполне верил, что четность не сохраняется на самом деле. А Ли и Янг верили.

Хотел бы сделать одно общее замечание. По моему мнению, момент представления работы в печать очень важен для ученого. Отправляя статью в печать за своей подписью, человек принимает на себя ответственность за ее содержание – и отвечает за глупости и ошибки, которые, возможно, в ней есть. Нехорошо, когда автор говорит, например, что это его соавтор заврался в вычислениях. Но точно так же, НЕ ПОСЫЛАЯ статью в печать или отказываясь ее подписать, человек принимает на себя ответственность и не имеет права претендовать НИ НА ЧТО. Нехорошо, когда человек говорит: “Это, собственно была моя идея, но я не подписал статью из скромности”. Точно так же, если ты НЕ ПОСЛАЛ сделанную работу, ты и виноват, а не папа-мама, дядя-тетя или Ландау. Конечно, если важную статью отклонили – это другая история.

Яноух, видимо, полагает, что, так как Капица был стар и знаменит, он был в ЖЭТФе в роли “зиц-председателя”, а всё решал Лифшиц. Это совершенно не так. Капица относился к редакторству очень серьезно. Вопрос о публикации или отклонении статьи решался на Бюро Редколлегии, в которую постоянно входили Капица, Лифшиц и Леонтович. За редчайшими исключениями Бюро заседало под председательством Капицы в его кабинете. Лифшиц очень много занимался ЖЭТФом, бывал там ежедневно, но единолично вопрос о печатании статей не решал. Капица даже иногда лично разговаривал с авторами отклоненных статей.

Повторяю: идея, что Шапиро не мог напечатать статью без согласия Ландау– нелепость, не говоря о том, что тот вовсе и не сказал, что это печатать нельзя. Да Шапиро и не спрашивал.

Другое дело– сотрудники Теоротдела ИФП. Мы, действительно, не могли послать в журнал статью без согласия Ландау. Это была плата за счастье с ним работать. Но это была и обычная советская ситуация– Ландау, как зав. отделом, должен был официально направить статью в печать. Необычно то, что Ландау лично читал все статьи от первой до последней строчки в присутствии автора, причем по нескольку раз, добиваясь полной ясности изложения. Я, кстати, этого не знал и со своей первой работой подошел к Ландау в коридоре. Ландау удивился, но так как работа была очень короткая. – одобрил на ходу.

Добавлю, что после одобрения Ландау автор докладывал работу на Ученом Совете института в присутствии Капицы и работа направлялась в печать только после одобрения Советом. В срочных случаях Капица отправлял статью в печать до Совета, но потом она все равно докладывалась».[email Г.Горелику, 16 Feb 2005].

(2) Теперь приведу рассказ члена-корреспондента АН СССР (РАН) Б.Л. Иоффе об «<…> истории того, как Ландау открыл принцип комбинированной четности!

«В 1956 г., когда остро стоял вопрос о природе «загадки тета-тау», <…> Ландау и слышать не хотел об объяснении этого явления за счет несохранения четности и не желал даже обсуждать работу Ли и Янга. Его аргумент состоял в том, что несохранение четности должно привести к анизотропии пространства» [Воспоминания о Л.Д. Ландау, 1988, с.133].

«А.П. Рудик и я решили вычислить еще какой-нибудь эффект на основе предположения о несохранении четности, помимо рассмотренных Ли и Янгом. Наш выбор пал на бета-гамма-корреляцию. Я сделал оценку и получил, что эффект должен быть большим. <…> Померанчук постановил: немедленно, в ближайшую среду <на семинаре>, работу надо рассказать Дау. В среду Дау сначала отказывался слушать: “Я не хочу слушать о несохранении четности. Это ерунда!” Чук его уговаривал: ”Дау, потерпи 15 минут, послушай, что скажут молодые люди”. Скрепя сердце, Дау согласился. Я говорил недолго, вероятно, полчаса, Дау молчал, потом уехал. На следующий день утром мне позвонил Померанчук: “Дау решил проблему несохранения четности. Немедленно едем к нему”. К этому моменту обе работы Ландау – о сохранении комбинированной четности и о двухкомпонентном нейтрино – со всеми выкладками уже были сделаны. Наша статья и статьи Ландау были отправлены в печать до опытов By и др. <…> В Нобелевских лекциях Ли и Янг отметили наш приоритет в данном вопросе <речь идет о бета-распаде>. К сожалению, история создания работ Ландау по несохранению четности завершилась некрасивым эпизодом, о котором не хочется говорить. Но из песни слова не выкинешь. Буквально через несколько дней, после того как Ландау отправил свои статьи в ЖЭТФ, он дал интервью корреспонденту «Правды», которое тут же было опубликовано. В этом интервью Ландау рассказал о проблеме несохранения четности и о том, как он решил ее. О работе Ли и Янга не упоминалось (не говоря уж о нашей). Все теоретики ТТЛ были возмущены этим интервью. Берестецкий и Тер-Мартиросян поехали к Ландау и высказали ему всё, что они об этом думают. А результат их действий был таков: оба они были отлучены от семинара. Я своё мнение непосредственно Ландау не высказывал, но выражал его в разговорах с его сотрудниками, которые, по-видимому, и сообщили его Ландау. Меня Ландау наказал иначе: он вычеркнул мою фамилию из благодарности в своей статье, оставив только Окуня и Рудика. Тут уже не выдержал Померанчук. Он поехал к Ландау и сказал ему (так мне рассказывал сам Чук): “Борис тебе всё объяснил про С, Р и Т. Без него твоя работа не была бы сделана, а ты вычеркиваешь его из благодарности! ” Не знаю, что ответил Ландау, но он пошел на компромисс – он восстановил мою фамилию в благодарности, но не по алфавиту, а второй» [Иоффе, с. 20–22].

Изложив конспект двух параллельных историй, поставляю два вопроса, на которые у меня нет готового однозначного ответа: (1) Пересекались ли указанные исследования И.С. Шапиро и Б.Л. Иоффе, знали ли они о результатах и сомнениях друг друга, обсуждали ли их, ведь они работали в одном и том же институте ИТЭФ? Странно, что в своих рассказах они ничего не упоминают друг о друге. (2) Почему Ландау, согласившись с несохранением четности и доведя теорию до ума введением принципа комбинированной четности, не предложил соавторство ни И.С. Шапиро, ни Б.Л. Иоффе, ведь, судя по напечатанным их воспоминаниям, они проделали самую первую, самую необычную часть работы (четность нарушается) и подвели Ландау вплотную к второй части (выход из тупика– рассматривать нужно комбинированную четность?

Итак, теперь мы знаем, каковы могли быть «первотолчки», способствовавшие некоторым знаменитым открытиям Ландау. Открытиям как бы в одиночку, без соавторов, когда он сначала не признавал идею («чушь, ерунда!»), а затем становился ее первооткрывателем

Добавлю, что за открытие несохранения четности в слабых взаимодействиях, сделанное в 1956 г., американские китайцы Ли и Янг получили немедленно, в 1957 г. Нобелевскую премию. Но Ландау тогда премии не дали. Ее присудили пять лет спустя, сразу после автокатастрофы с ним, за теорию сверхтекучести, созданную гораздо раньше, за 15 лет до принципа комбинированной четности.

Единая теория поля

Над единой теорией поля работал один из блистательных теоретиков, близкий друг Ландау – Ю.Б. Румер. Вот что рассказывает академик Е.Л. Фейнберг о приезде в Москву в середине 1950-х гг. Румера, ранее репрессированного и жившего после освобождения в Новосибирске. «Научное обсуждение работы Румера состоялось в помещении Института геофизики на Б.Грузинской <…>. Это был важный момент в судьбе Румера. Теоретики высказались в том смысле, что в трудных поисках которые ведутся в теоретической физике, это направление, разработанное на очень высоком уровне, нельзя оставить без внимания, его необходимо поддержать, даже несмотря на то что нет никакой гарантии, что этот путь приведет к преодолению трудностей физики частиц. Ландау на обсуждение не пришел. Он не верил в этот путь, а говорить неправду, даже полуправду в научном обсуждении он органически не мог» [Воспоминания…, 1988. С. 266].

Но по этой же проблеме долгие годы работал и такой сверхгений, как Эйнштейн. В.Л. Гинзбург пишет, что на заседании Отделения физико-математических наук АН СССР (30 ноября 1955 г.), посвященном памяти Эйнштейна, «…заключительный доклад Ландау был посвящен <…> его жизни и работе. Доклад Ландау был впечатляющим, но, кроме такого общего воспоминания, запомнилось только одно – Ландау говорил о “трагедии Эйнштейна” в применении к последнему периоду его жизни, <…> о его научной трагедии. В чем видят эту “трагедию Эйнштейна”? Во-первых, он “не принял” квантовую механику, как считается, не понял ее. Во-вторых, он посвятил долголетние усилия созданию единой теории поля, причем в этом не преуспел. Я не согласен с подобными заключениями и не считаю, что была какая-то “научная трагедия”. Проще обстоит дело с единой теорией поля. Теперь мы знаем, что это направление было плодотворным. <Выделено мной. – Б.Г….> Легче всего мне сослаться на статью Янга (Physics Today, 1980). Он отмечает, что попытки Эйн штейна построить единую теорию поля[36]36
  Они опубликованы в его статье от 1955; точные ссылки см. у В.Л. Гинзбурга.


[Закрыть] не были особенно успешными и “некоторое время некоторые люди считали, что мысль об объединении (unification) была своего рода навязчивой идеей (obsession), овладевшей Эйнштейном в старости”. Далее Янг пишет: “Да, это была навязчивая идея, но навязчивая идея, отвечавшая пониманию (insight) того, какой должна быть фундаментальная структура теоретической физики. И должен добавить, что именно это понимание отвечает направлению развития физики сегодня”. Поэтому “трудно сомневаться в том, что убеждение Эйнштейна в важности объединения, которое он стойко защищал от любой гласной или негласной критики, было глубоким проникновением в суть проблемы”» [Воспоминания…, 1988. С.89].

Электронные спектры металлов

Украинский академик, физик из УФТИ, Борис Георгиевич Лазарев пишет: «Относясь с глубоким уважением к Льву Давидовичу, нельзя не сказать о некоторых его ошибочных суждениях. Если говорить о науке, то, например, Л.Д. относился долгое время резко отрицательно к возможностям определения энергетического спектра электронов в металле по результатам исследований кинетических явлений – сопротивления металлов в магнитном поле и холл-эффекта. Я помню его прямо-таки негодование после докладов харьковских и московских экспериментаторов на киевском совещании по физике низких температур в 1954 г. по изучению гальваномагнитных свойств металлов: “Неужели не найдется теоретика, который бы разъяснил этим… экспериментаторам бессмысленность таких измерений. Нужны исследования только термодинамических свойств, да и то на крайне ограниченном круге металлов”. Л.Д. считал для этой цели едва ли не единственным пригодным металлом магний. Экспериментальные исследования, естественно, продолжались и углублялись. В конце концов сначала Илья Михайлович Лифшиц убедился в важности работ экспериментаторов. Он первым осмелился вступить в тяжелую дискуссию с Львом Давидовичем и убедить его. Известно, что не только термодинамические, но и кинетические явления легли в основу созданной Ильей Михайловичем и его сотрудниками современной теории металлов, основанной на качественных представлениях о структуре поверхности Ферми <…>. Не считал Л.Д. объектом, достойным теоретических работ, также жидкости, считая их, конечно, очень важными для практических целей» [Воспоминания…, 1988. С. 171].

Кибернетика и теория информации

Хирург К.С. Симонян, тесно общавшийся с Ландау в последние годы его жизни и утверждающий, что он был совершенно разумен и адекватен, вспоминает: «Кибернетику, по мнению Дау, нельзя называть наукой – это область знаний прикладного характера. Медицина? Это если и наука, то пока еще не вышедшая за пределы эмпиризма и индивидуального опыта. Когда физика и химия проникнут в науку так, что дадут ей методы и формулы применительно к процессам биологического плана, тогда и медицина станет наукой» [Симонян, 1998].

Интересно, что вся кибернетика основана на формулах и алгоритмах (т. е. методах), почему же она, согласно Ландау, не наука? Нет ли какого-то внутреннего противоречия в высказывании больного Ландау, приведенном врачом?

Но вот эпизод с вполне здоровым Ландау, описанный в статье академика И.М. Халатникова [Воспоминания…, 1988. С. 275]: «…как-то незадолго до автомобильной аварии Ландау встретился с Н.Винером в Москве у П.Л. Капицы на завтраке.

Н.Винер был в это время увлечен теорией информации, и разговор, который он вел за столом, на Ландау впечатления не произвел. Во всяком случае, он после завтрака у П.Л. Капицы вбежал в мою комнату в ИФП и произнес: “Никогда более ограниченного человека, чем Винер, не встречал”». (В сноске Халатников указывает, что было применено даже более сильное выражение.)

Вспоминаю, что в 1962 году (т. е. еще до автокатастрофы) я спросил у Е.М. Лифшица, что думает Лев Давидович о теории информации (которой я в то время увлекся на кафедре акустики в МГУ). И был обескуражен, когда услышал в ответ: «Дау считает, что такой науки нет». Я спросил: «Разве все это чепуха? Ведь уже немало людей пользуется теорией информации! Это лженаука?» Лифшиц ответил, что это не наука, но и не лженаука. Просто новая техника и технология. Мало ли технических средств еще будет создано. Такой ответ успокоил лишь наполовину. Хорошо, конечно, что теория информации – хотя бы не лженаука. Но мне казалось тогда, что только что появившийся способ подсчета количества информации с помощью двоичной системы счисления и новых единиц (битов), необычность и красота основных теорем Шэннона и Котельникова – это, конечно же, наука. Очевидно, Ландау, не отрицая технической полезности новых достижений, относил их к инженерии и наукой не считал. По-видимому, это если и не прямая его ошибка, то явная недооценка, связанная, возможно, с чувством превосходства, элитарности лидера теоретической физики – самой избранной из наук.

Но скорее всего непризнание теории информации как науки было у Ландау родственно непризнанию им теории вероятностей как отдельной математической дисциплины (см. в подразделе «Ландау и математика» в Главе 6). Ведь теория информации вытекает из теории вероятностей, их и преподают совместно.

Варитроны

Ландау был очень дружен с Артемом Исааковичем Алиханьяном (1908–1978), армянским академиком, член-корром АН СССР, директором Института физики АН Армянской ССР. Институт Алиханьяна занимался одной большой проблемой – исследованием космических лучей. Алиханьян был одним из самых уважаемых граждан Армении, имел огромные связи. Он создал этот институт, прекрасно его оснастил, построил высокогорную обсерваторию. Алиханьян был дружен с Д.Д. Шостаковичем. Даже более того – он был страстно влюблен в жену Шостаковича Ниту, физика, его сотрудницу еще со времен работы в Москве, в ИФП.

Со слов Коры Ландау, Алиханьян мечтал жениться на Ните – и одновременно он мечтал также стать великим физиком. Однажды Нита сказала Алиханьяну, что выйдет за него замуж, если он откроет новую элементарную частицу в космических лучах и станет Нобелевским лауреатом. (В книге Коры история любви Алиханьяна, Ниты и Шостаковича описана в подробностях, за достоверность которых не ручаюсь.)

И вскоре частица была открыта. На этот счет А.И. Ахиезер писал:

«Варитронами были названы элементарные частицы с переменной массой, будто бы открытые в космических лучах. Ландау поверил в это открытие без тщательного разбора возможных ошибок эксперимента. Такой анализ, впрочем, он и не умел делать. Именно это привело Ландау к преждевременному заключению о существовании варитронов. Однако сотрудниками ФИАНа СССР и зарубежными специалистами по космическим лучам было показано, что варитроны не существуют» [Воспоминания…, 1988. С. 65].

Физический смысл ошибки проясняет Б.Л. Иоффе.

«Алиханян и Алиханов с сотрудниками <…> построили великолепный прибор – магнитный спектрометр: большой электромагнит, между полюсами которого располагались ряды счетчиков. С помощью этого магнитного спектрометра можно было с большой точностью определять импульс заряженной частицы, влетающей в спектрометр. Чтобы определить массу частицы, нужно было знать еще одну величину – ее энергию. Энергия частицы определялась по ее ионизационному пробегу в фильтрах, куда попадала частица, пройдя спектрометр. <…> Массовый спектр космических лучей <…> показал наличие большого числа пиков, которые были интерпретированы как неизвестные до того мезоны и названы варитронами. <…> Ошибка <…> состояла в измерении энергии по пробегу частиц в фильтрах. Предполагалось, что потери энергии только ионизационные. В действительности, однако, значительную часть своей энергии частица теряет в результате рождения мезонов и неупругих столкновений с ядрами, т. е. неионизационным образом. <…> долю ответственности за эту ошибку несут и теоретики, особенно Ландау и Померанчук, с которыми Алиханов и Алиханян по ходу работы многократно обсуждали эксперименты. То, что Ландау просмотрел эту, казалось бы, тривиальную ошибку можно понять, если учесть его внутренний настрой: Ландау не верил в мезонные теории, и то, что было найдено множество мезонов, с его точки зрения, показывало, что мезонные теории не имеют никакого отношения к реальной физике» [Иоффе, с.66].