Текст книги "Круг Ландау"
Автор книги: Борис Горобец
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 40 страниц)
8.4. Дамы Ландау
Любовь или эротика, женский вопрос или дон-жуанский комплекс – сказать можно, как угодно – играли чрезвычайно большую роль в жизни Ландау. Естественно, что этой теме посвящено много страниц в книге его жены [Ландау-Дробанцева, 2000], на которую я здесь часто буду ссылаться. Однако в качестве введения в данную тему позволю себе поместить обширную цитату из, по-моему, гораздо более серьезных и заслуживающих доверия воспоминаний другого свидетеля личной жизни Ландау, его племянницы Эллы Рындиной.
«Он много говорил о женщинах, классифицировал их по внешности (как же Дау и без классификации?). У Дау привлекательные женщины делились на красивых, хорошеньких и интересных (1-й, 2-й и 3-й класс). У хорошеньких нос слегка вздернут, у красивых нос прямой, а у интересных носы всех прочих форм. Для некрасивых женщин, кажется, это были 4-й и 5-й классы, он придумал такие названия: 4-й класс – “Выговор родителям” и 5-й класс – “За повторение – расстрел”. Идя по улице, он мог вдруг выбросить вверх 2 или 4 пальца – этим он сообщал собеседнику класс идущей навстречу женщины. В общем, шуму ио поводу окружающих женщин и их внешних данных всегда было чрезвычайно много.
У него даже был разработан целый план, как отделаться от пристающей незнакомой девицы. А именно, следует задать вопрос: “Замужем ли вы?” Если ответ “нет”, то следующий вопрос – “Есть ли у вас дети?” Предполагается, что девица тут же ретируется. Если окажется, что девица замужем, то следует тот же вопрос: “Есть ли дети?” Если есть, то надо спросить: “А от кого?” – и девица отстанет. А если детей нет, то следующий вопрос – “Как вам это удается?”..
Вслед за классификацией следовали теории, эти теории следовало осуществлять на практике. Основной тезис заключался в том, что человек во что бы то ни стало должен быть счастлив и сохранять личную свободу. Более всего он боялся потерять свою независимость и часто дразнил преданных мужей “подкаблучниками”. На всех углах всем знакомым и ученикам он объяснял, что измены в браке необходимы, так как от этого, как он полагал, брак становится только прочнее. Мне он сообщил, что любил Кору 14 лет, что мало кто может похвастаться таким большим сроком, а все потому, что он следовал своим теориям…»
«В юности Дау был очень застенчив и катастрофически боялся женщин. Кора была первой женщиной, которая, по выражению моего папы, “изнасиловала” его (ему было 27 лет, и в науке он уже достиг очень многого). Довольно долго Кора оставалась его единственной женщиной, но уже тогда, не имея никакой другой женщины, он говорил ей: “Фундаментом нашего брака будет личная свобода”. Он страшно боялся потерять свою свободу. Разговоров о женщинах и любви было чрезвычайно много, но в действительности, я думаю, хватило бы пальцев обеих рук, чтобы пересчитать всех его любовниц. В основном это не были случайные связи, они длились по несколько, а иногда и по много лет.
Могу привести несколько примеров его разговоров и поведения. Так, он заявил одному диссертанту, что приедет в Ленинград оппонировать его докторскую диссертацию, только если для знакомства с ним будет найдена подходящая дама. Бедный диссертант, чрезвычайно скромный и уже не молодой человек, носился по городу и обзванивал знакомых, пытаясь выполнить заказ. Наконец, нашли какую-то даму по имени Муза, но Дау, едва взглянув на нее, скривил физиономию, так что знакомство не состоялось. Тем не менее, защита диссертации прошла успешно. Он любил повторять, что завидует физику Марку Корнфельду, который якобы имеет большой успех у всех официанток.
Как-то придя к нам и обнаружив у меня в гостях моего поклонника, тоже студента, стал очень настойчиво уговаривать моих родителей идти в кино с ним тотчас же, недвусмысленно намекая, что нас надо оставить одних…» [Рындина,2004. № 7].
Лично мне довелось быть знакомым с тремя из дам Ландау. Все они упоминаются в книжке Коры. Это москвички Ирина Рыбакова (журналист), Гера Юнисова (кажется, связанная с историей или филологией, точно не помню) и рижанка Вера Грибач (актриса). Все трое были, несомненно, яркими и красивыми женщинами. Любопытно, что первые двое были темненькими, а Гера даже почти брюнеткой в очках, т. е. они совсем не укладывались в стандартный сексотип, которому был привержен Ландау и соответствовала его жена Кора – красавица блондинка арийского типа. К ней по типу внешности ближе была Верочка Грибач, актриса Латвийского национального театра в Риге. Но она была грациозной и тоненькой, в отличие от пышнотелой Коры.
Что интересного для “ландауведения” можно было бы сообщить о них? Во-первых, констатирую совершенно определенно: Ира и Верочка по-настоящему сильно и долго, не менее нескольких лет, любили Ландау. Исключительно высоко отзывались о нем как о личности, очень тяжело, неподдельно переживали автокатастрофу и болезнь Ландау. В этот период Ира Р. не раз бывала у нас дома, в первые дни после аварии звонила каждые полчаса. Дважды к нам приезжала из Риги и останавливалась Верочка Грибач. Она также оставила впечатление предельно искреннего и доброго человека. Совсем другого типа была Гера. Несомненно, умная, целеустремленная, очень по-женски привлекательная, знающая себе цену, это была практичная великосветская дама. В больнице у Ландау она побывала один или два раза.
О Гере неожиданно с уважением пишет даже Кора: «…я с опозданием оценила достоинства Геры. Гера не пользовалась ванной <посещая Ландау в его квартире>, вела себя тихо.
Она без скандалов хотела женить Дау. Не получилось. И она с достоинством вышла замуж» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 181].
Очень жаль, что своей цели Гера не достигла. Ландау получил бы в ее лице не только достойного спутника – красивую, высокообразованную, умную и остроумную супругу, которую мог бы с гордостью демонстрировать в любом обществе – но и просто значительно более порядочного человека у себя в доме. Между тем предполагаю, что Гера не была особенно влюблена в Ландау. Поняв, что невозможно реализовать свой план замужества с Ландау, она приступила к осуществлению аналогичных планов по другим объектам. Покоренные ею последовательно три высоты (законные браки) были и вправду высокого уровня, хотя и пониже уровня Ландау. После автокатастрофы 1962 года Гера почти не звонила Е.М. и З.И., судьба Ландау отошла для нее на задний план.
О других «дамах сердца» Ландау я знаю ровно столько, сколько о них написано в книге Коры и немного – из статьи Эллы Рындиной. Кавычки употреблены потому, что, наверное, сам Ландау стал бы протестовать против такого словосочетания. Если бы я писал не о такой исключительной личности, как Ландау, то выразился бы просто: «о бабах». То, как выражается о них сам Ландау, мы увидим чуть дальше из цитат, взятых из его писем Коре.
Далее, из книги Коры мы узнаём, что Ландау не стеснялся поддерживать интимную связь с женами своих аспирантов. Так, с Верочкой Судаковой их отношения продолжались около пяти лет. А вот, как наш герой, европейски воспитанный джентльмен, выразился в беседе со своей постоянной «леди» о другой леди, его любовнице: «Была очень красива, а сейчас уже подурнела, и потом она досковата. <…> Верочку я разлюбил, а она продолжает меня любить» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 163, 167].
Приведу еще ряд цитат из книги Коры.
«Свою теорию “как надо правильно строить мужчине свою личную жизнь” Дау считал выдающейся теорией. <…> он ее тщательно разработал и как результат появился “Брачный пакт о ненападении”» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 31].
«Покупать любовь – смертельный грех, так что на девушек пойдет самая малость: цветы, шоколад, театр» [Там же, С. 32].
«Был <заходил на работу> один из благороднейших академиков, сам Лев Андреевич Арцимович! Меня привело в восторг, что этот закабаленный подкаблучник вылез из-под каблука жены и едет на курорт с любовницей. Я из своего фонда одолжил ему две тысячи: он так просил» [Там же, С. 33].
«Многие пытались меня женить, но у них не хватало красоты. Я могу облизываться только на красивую девушку. Когда я был в Германии, как я облизывался на Ани Ондру! С какой жадностью я смотрел на нее. Она была так красива и так кокетлива» [Там же, С. 66].
Далее приведу несколько характерных цитат из писем Ландау (находившегося в отпуске) к жене в 1939-41 гг., опубликованных в книге Коры.
«В кооперативное твое счастье при моем развратном стиле я тоже не верю» [Там же, С. 107].
«Дела мои в смысле любовниц в довольно жалком состоянии» [Там же, С. 109].
«Единственным утешением была одна ленинградка, которую я слегка осваивал в Теберде и которая мило держала себя» [Там же, С. 113].
«В моих делах с другими девушками ничего нового. Килечка в Ленинграде, пишет мне милые письма, но, чтобы освоить ее дальше, надо ехать в Ленинград, что сейчас весьма сложно» [Там же, С. 114].
«<…> что касается Кирки, то освоить ее было бы в общем нетрудно, но, к сожалению, она все-таки недостаточно красива, и делать ее своей постоянной любовницей мне не хочется» [Там же, С. 115].
Ну, и какое впечатление? Откровенно говоря, мне было нелегко воздержаться от хотя бы сдержанных комментариев по поводу опубликованных Корой писем с вышеприведенными и другими пассажами. Но я понял, что не скажу ничего необычного. Любой средне-нормальный человек, принадлежащий к современной цивилизации европейского типа, сказал бы на моем месте примерно одно и то же (с точностью до некоторого синонимического рассеяния). Поэтому приведу лишь одну фразу, в общем-то штампованную, но здесь, по-моему, уместную – тот же заголовок из письма в «Независимую газету», присланного в 2000 г. осудившим меня профессором П.П. Федоровым: «Гению позволено все?» И пусть сами читатели отвечают на этот вопрос или же оценивают количественно меру дозволенности.
И последнее, подводящее баланс по теме. Он сам так говорил о себе:
«Я – чистый красивист. Я обожаю и преклоняюсь перед женской красотой в целом… Есть еще мужчины, которые обожают женские фигуры. Эти мужчины называются фигуристами. Есть еще такие странные мужчины, которые обожают женские души. Еще Леонардо да Винчи установил, что для души просто нет места в теле человека, а есть еще эклектики – это мужчины, которым к красоте женщины нужна особая женская душа. Я думаю, что эти душисты и эклектики просто разводят замурение, оправдывая свою лень. Красивую девушку очень трудно найти. А осваивать еще труднее» [Там же, С. 68].
P.S. Недавно в еженедельнике «Аргументы и факты» (2005, № 6) были опубликованы материалы о личной жизни академика С.П. Королева, генерального конструктора первых советских межконтинентальных ракет. Письмо его дочери в газету редакция «АиФ» сопроводила следующим обобщающим заключением, которое, на мой взгляд, можно распространить и на личную судьбу Ландау. «По прихоти Создателя мир устроен так, что даже гении, к которым, безусловно, следует причислить С.П. Королева, могут быть несчастны в личной жизни. Или делать несчастными своих близких. Или еще как-нибудь отличаться от наших лубочно-сусальных представлений о великих людях. Такое знание, конечно, спускает гениев с пьедестала, но одновременно делает их ближе нам, простым смертным».
Глава 9
КАТАСТРОФИЧЕСКАЯ
Воскресенье 7 января 1962
За более чем сорок лет, прошедших с этой даты, многократно были описаны и опубликованы события первых дней и недель, когда велась борьба за жизнь Ландау. Естественно, что в книге о нем необходимо привести хронику важнейших моментов этого процесса, необычайного со многих точек зрения: предельные усилия врачей, полная мобилизация всей школы Ландау с участием и других физиков, участие высоких советских должностных лиц и международной общественности, его жены и сына. Постараюсь дать описание главных событий, используя, естественно, в первую очередь опубликованные материалы. Но какие-то детали буду сообщать и от себя по памяти, которая цепко держит слышанное в те дни от Е.М. Лифшица, З.И. Горобец и из их бесчисленных телефонных разговоров.
Утро того дня застало Ландау в машине на Дмитровском шоссе по пути в Дубну. Был гололед. В «Волге» за рулем сидел Владимир Судаков, ученик Ландау. Водитель не слишком опытный и собранный. На заднем сиденье – Ландау и Верочка Судакова (жена Ландау пишет о близких отношениях между ними, которые вроде бы к данному моменту прекратились). Цель поездки Ландау – серьезный разговор со своей племянницей Эллой и ее мужем Семеном Соломоновичем Герштейном (тогда – молодым доктором наук, ныне – академиком, избранным в РАН в 2004 г.). Элла в те дни ушла от мужа к другому мужчине, забрав маленького ребенка (об этом можно прочесть в книге Коры, не избегающей интимных подробностей [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 13]). С.Герштейн очень переживал из-за ухода жены, звонил Ландау в Москву, советовался. Накануне Ландау предупредил Е.М. Лифшица, что поедет в Дубну с Судаковыми, которые недавно купили новую машину. Лифшиц как опытный водитель советовал ехать электричкой: погода плохая, на шоссе гололед, ехать долго. В конце концов, предложил отвезти Ландау до Савеловского вокзала.
Но Ландау было скучно ехать одному в поезде. Гораздо приятнее в компании Верочки Судаковой, которая, по словам, Коры, продолжала его обожать. Этот день мне тоже хорошо запомнился, потому что около 16 часов раздался телефонный звонок, и я взял трубку. «Борис, можно маму?», – звонил Евгений Михайлович. (Мы тогда жили в доме Института хим-физики на Воробьевском шоссе с мамой, братом Евгением и бабушкой. Е.М. очень часто звонил, заходил примерно раз в неделю, а с З.И. они виделись ежедневно в редакции ЖЭТФ.) Голос Е.М. был ровным, но каким-то тусклым, лишенным обычной энергии. К телефону подошла Зинаида Ивановна. Оказалось, что Е.М. звонил нам домой из больницы, куда только что привезли Ландау после автокатастрофы.
Позже выяснилось, что примерно в 10 ч. 30 мин. Судаков врезался во встречный грузовик во время обгона автобуса, который подходил к остановке. Говорили, что опытный водитель, заметив грузовик, не стал бы жать на тормоз – это было наихудшим решением. Надо было ускорить обгон автобуса и успеть вывернуть вправо. Вероятно, Судаков растерялся и, не анализируя ситуации, стал резко тормозить. Грузовик тоже стал тормозить, и его немного занесло. Машину же Судакова буквально закрутило по льду и поставило под удар грузовика как раз тем правым задним углом, в котором находился Ландау. А он, за несколько минут до этого, снял шубу и меховую шапку, так как внутри машины было жарко. Они могли бы хоть немного смягчить удар. Приведу слова Веры Судаковой о страшном моменте: «Когда кончилось это безумное скольжение, я подумала: слава богу, обошлось, и в эту секунду на меня упал Дау» [Бессараб, 2004. С. 90].
Народ на шоссе был, вызвали «Скорую помощь», которая прибыла минут через двадцать. До этого момента пострадавший лежал на льду. На правом виске была видна кровь. Судаков, находившийся в шоковом состоянии, прикладывал к нему снег. «Скорая» доставила Ландау, находившегося без сознания, в ближайшую больницу № 50. Он поступил туда в 11 часов 10 минут. Запись в журнале: «Множественные ушибы мозга, ушиблено-рваная рана в лобно-височной области, перелом свода и основания черепа, сдавлена грудная клетка, повреждено легкое, сломано семь ребер, перелом таза. Шок». [Там же, С. 91].
Первую помощь оказали дежурные врачи Лидия Ивановна Панченко и Владимир Лучков. «Доктор Лучков стал обрабатывать кровоточащую ранку на виске. Физики уже успели доставить в больницу № 50 одного из “акамедиков” (так Дау называл академиков медицины). Заложив руки за спину, он подошел к врачу Лучкову <…> и сказал: “А не слишком ли вы храбры, молодой человек, что осмелились притронуться к этому больному без указаний консилиума? Или не знаете, кто пострадавший?” – “Знаю, это больной, поступивший в мое дежурство в мою палату”, – ответил Лучков» [Ландау-Дробанцева, 2000, С. 8].
В качестве необходимого пояснения сделаю следующее небольшое отступление. Здесь и ниже будут не раз встречаться цитаты из указанной книги жены Ландау Коры. Ей сообщили о катастрофе в 13 часов по телефону из больницы № 50 [Там же, С. 11]. Но в больницу она не поехала. Ни разу вплоть до 28 февраля 1962 г., что сообщается ею самой на С. 229. Поэтому описываемые Корой сцены и высказывания врачей и других лиц, присутствовавших около Ландау, транслированы ею с чужих слов. Они неизбежно содержат искажения и используются Корой, как я понимаю, чтобы усилить впечатление достоверности. Как там было на самом деле – точно уже не разобраться. Я цитирую Кору из соображений удобства, рассматривая ее книгу как реально существующий печатный продукт на заданную тему. Часть сообщаемых в нем фактов подтверждается другими источниками. Кроме того, описания Коры как минимум характеризуют ее саму, и это тоже немаловажно для книги о реальном Ландау. Приведу для примера слова Коры, не поехавшей в больницу, но обращенные к Лифшицу, пришедшему к ней вечером в тот трагический день: «Женя, вы вчера при мне дали слово Дау отвезти его лишь на вокзал. Как вы посмели доверить Судаку везти Дау в гололед в Дубну? Его старый “Москвич” весь изранен от его “умения” водить машину. Вы, Женя, прекрасный водитель, я всегда спокойна, если вы везли Дау. Вы предали Дау! Вы, вы – убийца, хладнокровный убийца! Это вы разрешили Судаку убить Дау» [Там же, С. 16]. Такой вот показательный уровень интеллекта и морали. Но вернемся к фактологии.
«Позвонил академик Александр Васильевич Топчиев <Главный Ученый секретарь АН СССР>. Он сообщил: “Собраны все медицинские силы Москвы, состояние у мужа тяжелое” <…> в 17.00 того же дня Би-би-си оповестила мир о несчастье, случившемся в Советском Союзе» [Там же, С. 9].
Писатель Даниил Данин так описывает события сразу после катастрофы: «К счастью, в тот воскресный день 7 января руководитель клиники травматологии профессор Валентин Александрович Поляков навещал больную, которую оперировал накануне. Он тотчас прибыл по вызову дежурного врача. И начались первые необходимые действия <…>: противошоковые мероприятия и введение профилактических сывороток <…>. известный невропатолог Николай Иванович Гращенков[83]83
Член-корреспондент АМН СССР, профессор.
[Закрыть] был поставлен во главе тех, кому предстояло спасти Ландау. В четыре часа дня состоялся первый консилиум триумвирата специалистов, ставший с этой минуты бессменным: к Гращенкову и Полякову присоединился опытнейший нейрохирург профессор Григорий Павлович Корнянский. Консилиум поставил жесточайший <…> диагноз. Это были 12 пунктов. <…>. Довольно сказать, что в шести пунктах перечислялись 11 переломов и среди них – перелом основания черепа и семи ребер. Недаром один терапевт дал заключение: “Травмы несовместимы с жизнью”» [Воспоминания…, 1988. С. 112].
По решению консилиума провели диагностическую трепанации черепа, гематомы не обнаружили и продолжили консервативное лечение.
«Но для того чтобы вытащить больного с того света, нужен был врач, наделенный особым талантом <…>. Именно таким был нейрохирург Сергей Николаевич Федоров. Первые дни он вообще не отходил от Ландау ни днем, ни ночью, и в том, что раненый не умер в эти часы, заслуга Сергея Николаевича <…>. “Такие больные только с переломами ребер погибают в 90 % случаев от того, что им невыносимо больно дышать, они не могут дышать”, – сказал Федоров» [Бессараб, 2004. С. 91].
О том, кто дал идею пригласить Федорова из института нейрохирургии имени Бурденко к Ландау, я, к сожалению, не нашел точных сведений. Жена Ландау пишет: «Вдруг поздний звонок в дверь. Входит незнакомый человек <…>.“– Я сяду и не уйду до тех пор, пока вы не добьетесь, чтобы врач Сергей Николаевич Федоров, на этом листке записаны его координаты, заступил на ночное дежурство у постели вашего мужа. Иначе Ландау до утра не доживет. Идите в институт и действуйте. Говорят, Капица вернулся с дачи, несмотря на гололед”» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 18]. (Получается, что Кора, впустив в дом незнакомца, даже не спросила, кто это (?!) Кстати, по-моему, эта чисто нейтральная деталь из ее книги дает представление об уровне достоверности огромной массы других «фактов», описанных в ней.
О С.Н. Федорове было известно, что он – смелый и решительный врач с большим опытом спасания пострадавших с тяжелыми черепно-мозговыми травмами. Но допустить его к Ландау было очень непросто. Этот вопрос был решен А.В. Топчиевым через тогдашнего министра здравоохранения СССР Курашова, отдавшего устное распоряжение о включении С.Н. Федорова в консилиум врачей.
Первые полтора месяца
Вспоминает Э.Рындина: «Назавтра <после автокатастрофы> первым поездом из Дубны я была в Москве, в 50-й больнице. Дау лежал распластанный на высоком столе, почти голый, с трубкой во рту, лицо синюшно-фиолетовое, он дышал шумно, с трудом, вокруг стояли врачи. Поговорить с ними не удалось, они просто не заметили меня, я постояла молча, сдерживая ком в горле, поняла, что надежды мало. Когда я спустилась вниз, меня окружили физики, знакомые и незнакомые, с расспросами и выражением сочувствия. Кора не пришла, она сидела у телефона дома в ожидании печальных известий» [Рындина, Интернет].
Элла Рындина приводит текст письма своей матери Софьи, родной сестры Ландау, который та послала из Ленинграда пару недель спустя С.Н. Федорову. В письме сестра предлагает свое присутствие у больного и помощь, а также дает психологическую характеристику брату, которая может в будущем помочь врачам.
«23.02.1962 г. Дорогой Сергей Николаевич!
Вам пишет сестра Льва Давидовича Ландау. Зная Ваше более чем хорошее отношение к моему брату, я хочу поделиться некоторыми мыслями и выяснить Ваше мнение. Не бойтесь, я Ваших прогнозов спрашивать не буду. Более или менее я в курсе дел, так как ежедневно звоню в Москву. Знаю, что его собираются 27-го перевозить в Ваш институт. Понимаю, что он без сознания, хотя легенды о его улыбках и отдельных рефлексах носятся в воздухе. Кроме того, с детских воспоминаний мне известно, что он «мальчик наоборот».
Мои личные дела складываются так, что я могу приехать в Москву примерно на неделю, и мне бы хотелось, чтобы это была та неделя, при которой я могла бы принести ему больше пользы. Мне всё время кажется, может быть только кажется, что если бы я сидела около него, то ему было бы легче прийти в сознание, так как думаю, что, несмотря на то, что мы живем в разных городах, лучше меня его никто не знает, и, пожалуй, я в некоторых отношениях ближе ему, чем его друзья и близкие, так как он принадлежит к людям внутренне очень замкнутым, хотя и внешне очень общительным. Несмотря на всю его знаменитость и чудачества, которыми он славится, он очень стеснительный человек. Кроме того, он очень не любит, чтобы им командовали и ему бы указывали, несмотря на то, что он принадлежит к людям очень непрактичным и пассивным. Он любит ясность во всех вопросах, не склонен к сентиментальности, презирает ее и не любит, когда его жалеют. По-моему, Вы принадлежите к людям, которые понимают, что в лечении важна не только физическая сторона, но и психическая. Мне кажется, что если ему упорно разъяснить, несмотря на то, что он без сознания, как важно ему прийти в себя, внушить ему уверенность, что он будет говорить, объяснить положение с трубкой и т. д. и т. д., и каждый раз при требованиях объяснить, зачем это, мне кажется, что многое можно будет достигнуть. Кроме того, для его особой индивидуальности слово “без сознания” может иметь разные значения. Что касается моего приезда, то Вы, верно, уже убедились, что я умею собой владеть и что в комнате Левы у меня даже голос ни разу не сорвался, поэтому возможно, что некоторую, очень маленькую помощь в лечении Левы я смогу Вам оказать, хотя бы в том, что он увидит близкое лицо около себя (не обижайтесь на меня за эти дерзкие слова), тем более что я очень послушная и буду слушаться Вас во всем и ничего не буду делать без Вашего разрешения (в чем Вы могли убедиться в тот мой приезд).
Я сохранила о Вас самые хорошие воспоминания и считаю, что Вы не принадлежите к людям с мелким самолюбием, которые могут обидеться на мое мнение. Теперь моя большая просьба к Вам – напишите мне, когда Вы считаете мой приезд наиболее рациональным, т. е. когда для Левы желательно увидеть около себя лицо близкого ему человека. Напишите хотя бы несколько строк или пошлите телеграмму. К сожалению, у меня сейчас нет телефона (я живу в новом доме), но если Вы мне напишете, когда и куда Вам позвонить – я позвоню.
Буду ждать с нетерпением Вашего письма. Мой адрес: Ленинград М-70, Новоизмайловский пр. 35, кв. 51, Софье Давидовне Ландау.
Если Вы хотите, то о Вашем письме никто знать не будет.
Уважающая Вас С. Ландау». [Рындина, Интернет]
Здесь наряду с содержательной стороной производит впечатление контраст между реакцией сестры и племянницы Ландау и реакцией формально еще более близких родственников – его жены и сына.
О первом этапе лечения Ландау Е.Л. Фейнберг пишет: «Началась потрясающая эпопея его спасения. Десятки (сотня?) его и не его учеников слетелись, чтобы помочь. Правительственные органы проявили небывалую активность <…>. Физики принимали свои меры. Главную роль в этой группе играл, конечно, необычайно деловой, четкий, глубоко переживавший трагедию Е.М. Лифшиц. Узнали, что в одной клинике работает талантливый нетитулованный молодой врач, Сергей Николаевич Федоров, который «вытягивал» людей из безнадежного состояния. Добились того, что его пригласили. Он практически переселился в палату Ландау, выбрал себе помощников. Его роль оказалась очень велика <…>. Физики организовали четкую систему помощи. В больнице выделили комнату, где круглосуточно, сменяясь по графику, у телефона дежурил кто-либо из них, на кого можно было положиться. У него были списки 223 телефонов – отдельно телефоны врачей-специалистов, учреждений, которые могут понадобиться, телефоны тех, у кого есть своя машина, чтобы послать за специалистом в аэропорт привести присланное из-за границы рейсовым самолетом редкое лекарство и т.д. <…> Многие приходили “на всякий случай”. Но Ландау оставался без сознания» [Фейнберг, 1999. С. 299].
Писатель Д. Данин постоянно приезжал в больницу к Ландау. Он пишет:«…день за днем – стали набрасываться осложнения: расстройство дыхания, нарушение сердечно-сосудистой деятельности, почечная недостаточность, травматическое воспаление легких, перешедшее в двустороннюю бронхопневмонию, парез кишечника <…> “Я многое видел за двадцать лет моей практики, но такого осложненного случая травм еще не встречал. То, что Дау живет три недели, – уже само по себе чудо!” – сказал Николай Иванович Гращенков 1 февраля» [Воспоминания…, 1988. С. 112].
Вот что впоследствии говорили Данину дежурные физики: «Было бы несправедливостью, если бы вы не сказали ни слова о нейрохирурге И.М. Иргере, который вместе с Корнянским делал в один из самых тяжких дней операцию Дау, и о чешском профессоре Зденеке Кунце, прилетевшем тогда из Праги. Вспомните о консультациях нейрохирурга Б.Г. Егорова и невропатолога М.Ю. Раппопорта. А глава респираторного центра Института неврологии Л.М. Попова! А знаток антибиотиков З.В. Ермольева! А кардиолог В.Г. Попов! <…> 87 теоретиков и экспериментаторов стали участниками этого добровольного спасательного содружества <…>. В самые трагические дни, когда казалось, что “Дау умирает”, а таких дней было по меньшей мере четыре, у входа в семиэтажный корпус больницы дежурило 8-10 машин <…> “Если с Дау все будет в порядке, тут половина заслуг ваша, – говорил Гращенков физикам <…> – За всю свою долгую практику такого товарищества я никогда не видел!”» [Воспоминания…, 1988. С. 115].
Еще одна обширная цитата из статьи Данина, рассказывающая о том, какие цепочки из всемирно известных физиков мгновенно возникали для добычи и переправки лекарств, требовавшихся для спасения Ландау.
«День несчастья. Первый консилиум. Угроза отека мозга. Применяются все обычные меры. Но возникает идея – испробовать специальный препарат, который можно достать в Чехословакии и Англии. Капица немедленно посылает три телеграммы старым друзьям-ученым: известному физику Блеккету – в Лондон; ассистенту знаменитого Ланжевена французу Бикару – в Париж; семье Нильса Бора – в Копенгаген. Капица не адресовался к самому Бору, чтобы не огорчать 77-летнего старика – учителя Ландау. Но на следующий день пришла от него короткая телеграмма с сообщением о высылке лекарства. <…> А Бикар позвонил в Прагу своему знакомому <…> Немецу. Немец связался с академиком Шормом, и Шорм послал необходимый препарат. Но еще раньше помощь пришла из Англии. Правда, телеграмма не застала Блеккета в Лондоне. Однако ее тотчас переслали Джону Кокрофту, выдающемуся атомщику Англии, и тот без промедления стал предпринимать все, что нужно. А тем временем Евгений Лифшиц позвонил оксфордскому научному издателю Максвеллу – нашему другу, издавшему в Англии всю многотомную “Теоретическую физику” Ландау и Лифшица. Усилия Кокрофта и Максвелла соединились, и на следующий день ТУ-104 был задержан на час в аэропорту Лондона, дабы успеть захватить посылки для Москвы с коротким адресом – “мистеру Ландау” <…>. Однако в действительности спасла Ландау от смертельно опасного отека в первый день ампула препарата, которую разыскал академик Владимир Александрович Энгельгардт. Он и академик Николай Николаевич Семенов решили еще в воскресенье 7 января предпринять попытки немедленно синтезировать препарат и стерилизовать его, но, к счастью, выход был найден более простой: ученики Энгельгардта нашли готовую ампулу в Ленинграде. Она попала в руки врачей раньше максвелловской» [Там же].
О двух таких посылках с лекарствами рассказал Я.А. Смородинский: «Одна из посылок представляла собой большой картонный ящик. В нем было банок сорок мочевины для внутривенного вливания. На ящике были добрые пожелания от фирмы и надпись “GRATIS” (“бесплатно”). Больному нужно было значительно меньше, но в больнице мочевины не было, и дар фирмы помог многим больным. В те же дни мочевина была заказана в нашем посольстве в Берлине. Одна банка пришла через 2 месяца (уже весной) <…> в ней была техническая мочевина» [Воспоминания…, 1988. С. 220].
В журнале «Здоровье» (1963, № 1) профессор И.А. Кассирский писал: «Отек мозга был предотвращен инъекцией мочевины <…>. Но от избытка введенной мочевины возникло тяжелейшее осложнение – почки не справлялись с ее выведением, возникло отравление – уремия. Остаточный азот катастрофически нарастал». Решительно вмешался чешский нейрохирург Зденек Кунц, он порекомендовал снять капельницу и резко увеличить подачу воды и жидкого питания больному через нос. После этого заработали почки, пошла моча. Вместе с тем Кунц определил: «Травмы несовместимы с жизнью, больной обречен, он протянет скорее всего лишь около суток». Кунц сразу улетел на родину, но его визит, возможно, спас Ландау от смерти вследствие уремии. Можно добавить: и через 10 месяцев сделал его Нобелевским лауреатом.
