Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 40 страниц)

Глава 2
ХАРЬКОВСКАЯ

2.1. Изгнание Пятигорского из «рая»

«Механика» Ландау-Пятигорского

Некоторые физики, изучавшие теоретическую физику в середине XX века по курсу Ландау-Лифшица, обращали внимание на то, что в Предисловии к тому I «Механика» (1958, 1965) было сказано следующее. «Первое издание первого тома было опубликовано в 1940 г. Л. Ландау и Л. Пятигорским. Хотя общий план изложения остался прежним, но книга существенно переработана и полностью написана заново». Практически никто не знал, какая страшная драма скрывается за непривычным сочетанием имен в этой паре. Кто такой Пятигорский? Откуда появился? Куда исчез? Учитывая «графофобию» Ландау, получается, что первую книгу писал именно Пятигорский. Наверно, не так просто было стать соавтором Ландау вообще, а по книге тем более. Значит, качества Пятигорского как физика-теоретика и как писателя были более или менее на высоте. Может быть, Пятигорский был внезапно арестован, может быть, он давно умер? Я помню, что однажды в библиотеке физического факультета МГУ увидел затертую книгу Ландау – Пятигорского в зеленовато-сером переплете. Бегло сравнил ее с «Механикой» 1958 года издания. В последней книге была новая глава о канонических преобразованиях, Много новых задач. По составу остальных параграфов книги несильно различались, но тексты я не сравнивал. Спросил о Пятигорском Е.М. Лифшица. Ответы были короткими, в основном «да-нет», без подробностей. Приблизительно так: «Нет, не умер. Где-то работает. Он повел себя непорядочно, Дау прекратил с ним отношения. В теоретической физике больше ничем не известен». Видно было, что эта тема Лифшицу несимпатична.

Нежелательность «темы Пятигорского» в окружении Ландау подтверждает профессор Юрий Николаевич Ранюк. Этот харьковский физик из УФТИ провел в 1990-х гг. историко-архивные исследования и опубликовал сенсационные документы. Они повествуют о той научно-политической драме, которая разыгралась в институте в 1935 г., когда оказались в противостоящих лагерях Ландау и Пятигорский [Ранюк, 1995; 1999]. Ю.Н. Ранюк пишет: «Всегда считалось признаком хорошего тона в воспоминаниях о Ландау Пятигорского обходить молчанием. В УФТИ знали, что эти отношения были очень непростыми. Причины этого назывались разные, но все они, как оказалось, были далеки от действительности» [1999]. Слова «как оказалось» здесь означают, что Ю.Н. Ранюку удалось получить принципиально новую информацию, разыскав Пятигорского и обратившись за разъяснениями к нему самому.

УФТИ

Украинский физико-технический институт (УФТИ) – один из самых известных научных институтов по физике в СССР (а сейчас на Украине). Он был создан по инициативе «отца советской физики» А.Ф. Иоффе в Харькове в 1928 г. Иоффе выдвинул стратегию создания сети физических институтов по всей стране. И в первую очередь надлежало создать такой институт в столице Советской Украины. Естественно, что УФТИ создавался по образу Ленинградского физтеха (ЛФТИ) и при громадном участии последнего. Из Ленинграда в УФТИ поехали работать И.В. Обреимов (заместитель директора ЛФТИ, руководивший созданием УФТИ, его первый директор), А.И. Лейпунский, К.Д. Синельников (ставшие позже академиками и вторым и третьим директорами института), Г.Д. Латышев, А.Ф. Прихотько, О.Н. Трапезникова, А.К. Вальтер, B.C. Горский, Л.В. Розенкевич, Л.В. Шубников – физики, ставшие известными благодаря их работам, выполненным в УФТИ (четверо последних репрессированы в 1937 г., а среди них трое последних расстреляны). Из местных физиков в УФТИ пришел, в частности, инженер-физик А.А. Слуцкин (ставший украинским академиком и упоминаемый далее в письме Пятигорского как один из ключевых фигурантов конфликта в УФТИ).

Как известно, Ландау тяготился работой в ЛФТИ под началом Иоффе, особенно после того как он подышал вольным воздухом Европы, пообщался с ведущими физиками мира и сам завоевал себе мировое признание. После войны И.В. Обреимов рассказывал А.И. Ахиезеру, что «в ЛФТИ Ландау недооценивали, и только он, Обреимов, зная, насколько талантлив Ландау, предложил ему должность заведующего теоретическим отделом УФТИ и полную свободу действий в смысле подготовки кадров молодых теоретиков и научной тематики» [Воспоминания…, 1988. С.46]. Ландау переехал в Харьков и приступил к работе в УФТИ с сентября 1932 г. Авторитет института в мировой науке стал быстро расти, во многом благодаря работе Ландау.

Мировой класс УФТИ был подтвержден в 1934 г., когда в УФТИ состоялась международная конференция по теоретической физике. Всего было около 30 ее участников, в том числе восемь иностранных физиков во главе с Нильсом Бором. В их числе были Л .Розенфельд, Р. Пайерлс, И. Веллер, Л. Гисса (последний был уже доктором наук, но пожелал поступить в аспирантуру УФТИ к Ландау, после чего стал всемирно известным теоретиком). Из русских физиков участвовали И.Е. Тамм, В.А. Фок, Я.И. Френкель, Д.Д. Иваненко. До 1935 г. УФТИ посещали такие великие физики XX века, как П.Дирак и Г.Гамов, в нем какое-то время работали, находясь в длительных командировках в 1930-х гг. выдающиеся иностранные физики: В. Вайскопф, Ф. Хоутерманс, Г. Плачек (последний потом фигурировал в архивах НКВД как резидент германской разведки). В аспирантуру УФТИ к Ландау поступили: И.Я. Померанчук из Ленинграда, Е.М. Лифшиц, А.С. Компанеец и А.И. Ахиезер из Харькова, вскоре вошедшие в элиту теоретической физики СССР, а на работу к Шубникову поступили Н.Е. Алексеевский и А.И. Кикоин, ставшие затем известными физиками-экспериментаторами.

Во время работы в УФТИ сам Ландау получил без защиты диссертации в 1934 г. ученую степень доктора физико-математических наук, а в 1935 г. – звание профессора.

Ниже приводится текст краткого рукописного отчета Ландау по работе его группы (фотокопию оригинала см. во вклейке).

«Теоргруппа (итоги за II квартал 35 г.)

За отчетный период произошли следующие выдающиеся события: 1. Лифшиц закончил работу о дисперсии магнитной восприимчивости. 2. Шурка Ахиезер блестяще закончил теорминимум и, подавая большие надежды, приступил к освоению когерентного рассеяния ядер. 3. Шура Компанеец закончил обзор по проводимости. С осени он выразил желание работать в Днепропетровске. 4. Тисса значительно ускорил темпы сдачи теорминимума. 5. То же делает и Корец. 6. Розенкевич Л. окончательно занялся счетчиками у Киры, и уходит из теоргруппы. 7. Пятигорский Л. средними темпами двигал свою научную работу. Кроме сего, он со мной написал уйму всяких программ и является единственным человеком, заботящимся о Харьковском университете. 8. Коновалов наконец-то сдал последние остатки теорминимума и, с осени с миром уходит на преподавательскую работу. 9. Ландау после долгих сборов написал 4 работы.

Усиленными темпами ведется писание книжек (норма 12000 печатных знаков на пишущее рыло). Пишутся: Статистика – Лифшиц – срок окончания 1/XI, 2. Механика – Пятигорский – 1/XII, 3. Ядро – Ахиезер – 1/1.

В результате усиленной деятельности полностью уничтожена внутри теоретической группы дезорганизованность и установлена четкая шкала зарплаты за производимую работу с автоматическим повышением при переходе на высшую ступень. Моральное действие четкости было настолько велико, что единственный сотрудник группы, недовыполнивший нормы, сам попросил снизить себе зарплату. (Многие институтские сотрудники с большим правом могли бы последовать его примеру).

Организован конвейер практикантов, автоматически отбирающий годный материал, пропустивший за истекший период 12 душ. С 1-го сентября 20 человек, а с февраля 36 года – 40 человек.

Л.Ландау

Приписка другим почерком:

«Примечание редакции: Мы были вынуждены поместить эту статью в подлиннике, ибо в противном случае т. Ландау категорически потребовал ее возвращения».[9]9
  Комментарий по стилю записки см. в Главе 9. – Б.Г.


[Закрыть]

Конфликт республиканского масштаба

Когда Ландау приступил к работе в УФТИ, Лазарь (Леонид) Моисеевич Пятигорский в это время уже там работал (с 1930 г. – о его биографии и работе с Ландау говорится в письме самого Пятигорского, см. ниже). Пятигорский считал Ландау великим физиком, а в те годы еще и «настоящим коммунистом без партбилета» (так он выразился в беседе с историком физики Г.Гореликом в 1986 г. [Горелик, 1991]). Но в начале 1935 г. в УФТИ разгорелся острый конфликт с участием Ландау и Пятигорского. Однако едва ли не центральной и наиболее активной фигурой в конфликте, той, которая не один раз сыграла роковую роль в жизни Ландау, стал Моисей Абрамович Корец, ставший его новым сотрудником и ближайшим другом (подробнее о нем – в следующем подразделе).

Суть конфликта в коллективе УФТИ, расколовшемся на два лагеря, состояла в отношении к новому, оборонному направлению работ, которые были поручены институту в марте 1935 г. решением Наркомтяжпрома, которому подчинялся институт. Речь шла о разработке СВЧ генератора (мощного магнетрона) и антенны для радиолокации, технология которой в те годы в СССР еще отсутствовала. Группа теоретиков и экспериментаторов во главе с Ландау была против проведения в институте работ по этой тематике, мотивируя тем, что большой объем работ технического характера снижает научно-теоретический уровень института. Эта группа имела хорошие отношения с директором УФТИ А.И. Лейпунским и в основном пользовалась его поддержкой, однако Лейпунский в эти месяцы находился в загранкомандировке.

• Справка: Александр Ильич Лейпунский (1903–1972) – советский физик, академик АН Украины с 1934 г., Герой Социалистического Труда (1963), лауреат Ленинской премии (1960). Родился в 1903 г. в п. Драгли Сокольского уезда Гродненской губернии (ныне Польша). В 1926 г. окончил Ленинградский политехнический институт, работал в Ленинградском физико-техническом институте. Один из организаторов Украинского физико-технического института, где работал с 1929 по 1941 гг., с 1933 по 1937 гг. директором. 14 июня 1938 г. (пик “ежовщины”) Лейпунский был арестован “по подозрению в шпионаже в пользу Польши”. 9 августа того же года он был освобожден и возобновил работу в УФТИ [см. подробнее: Павленко и др., 1998; Ранюк, «Дело УФТИ», Интернет]. В 1941–1952 гг. – заведующий отделом Института физики и математики АН Украины в Киеве. С 1952 г. работал в Физико-энергетическом институте в Обнинске (с 1959 г. – научный руководитель института) и с 1946 г. – заведующий кафедрой и декан Московского инженерно-физического института. Научные работы принадлежат, главным образом, к области ядерной физики и ядерной энергетики. Лейпунский положил начало ядерно-физическим исследованиям в Советском Союзе. В 1932 г. он вместе со своими коллегами по УФТИ впервые в СССР осуществил реакцию расщепления атомного ядра ускоренными протонами. В дальнейшем сосредоточился на физике взаимодействия нейтронов с ядрами. С 1944 г. участвует в Атомном проекте, член Технического совета Первого Главного управления при Совмине СССР. Был одним из первых, кто понял перспективы, которые открывает перед человечеством ядерная энергетика. Еще до войны выступил с серией научных статей и докладов, посвященных возможности осуществления цепной ядерной реакции. В результате его аспиранту Маслову было даже выдано авторское свидетельство на изобретение атомной бомбы, хотя и неработоспособной в принципе. После войны Лейпунский предложил идею атомного реактора на быстрых нейтронах. Под его руководством была сооружена серия исследовательских и первый советский промышленный реактор на быстрых нейтронах в Казахстане.

У Лейпунского было высокое покровительство в Москве, в Наркомтяжпроме, в лице Орджоникидзе, а также в ЦК ВКП(б) в лице Пятакова и Бухарина. Последний был также знаком с Ландау, встречался с ним и Корецом по поводу публикации статьи Ландау в «Известиях» от 23 ноября 1935 г. Статью под названием «Буржуазия и современная физика» поместили за подписью Ландау (отрывок из нее см. в Главе 8). Написана же она была Корецом – очевидно, с целью получения поддержки у высшего партийного руководства страны.

С апреля 1934 г. и до осени 1935 г., когда Лейпунский находился в загранкомандировке, на место директора был назначен, по словам Ю.Ранюка, «никому не известный и непонятно откуда взявшийся Семен Абрамович Давидович» [Ранюк, 1995; Интернет]. Инициаторами принятия институтом оборонных заказов были временно исполнявший обязанности директора УФТИ профессор В.В. Гей (выходец из ЛФТИ) и украинский академик Абрам Александрович Слуцкин, возглавлявший отдел в УФТИ. Их горячо поддержал новый директор. У этой группы также были высокие покровители – Харьковский обком партии и Харьковское управление НКВД. В связи с началом работ по оборонной тематике УФТИ стал режимным институтом: появился секретный отдел, построена ограда, введены пропуска, собирались уволить иностранных специалистов, работавших в УФТИ. Привыкшие к свободному режиму сотрудники были всем этим крайне недовольны. Некоторые выражали свое отношение своеобразно: Ольга Трапезникова, жена и сотрудник Льва Шубникова, цепляла пропуск к ошейнику своей собаки, Ландау и немецкий физик Ф.Хоутерманс прикрепляли пропуска к спине ниже пояса и предъявляли «всё вместе» вахтеру (как вы думаете, кто был автором последней репризы?)

Группа иностранных физиков, работавших в УФТИ, состояла в основном из немецких, граждан, покинувших нацистскую Германию. (В одном из документов упоминается что эта группа насчитывала 11 человек [Есаков, Рубинин, 2003, С.534].) Наряду с ядерщиком Фридрихом Хоутермансом (1903–1966)[10]10
  Размахи и загадки судьбы этого физика и члена компартии Германии с 1927 г. необычайны [Хриплович, 1991]. После отсидки двух лет в СССР и выдачи Германии он появился осенью 1941 г. в оккупированном Харькове в форме офицера Люфтваффе с «миссией Хоутерманса» для оценки научного оборудования, оставшегося на Украине. Пару месяцев руководил УФТИ. который продолжал работать в сокращенном виде. Затем в Германии занимался ядерной физикой в частном институте Арденне. Бывал в Швейцарии, вступал в контакты с союзниками. После победы в 1945 г. его пытался найти А.И. Лейпунский, командированный в Германию, но Хоутермансу удалось избежать их встречи, уехав в Швейцарию (последнее – со слов И.О. Лейпунского). Отмеченные здесь события и обстоятельства выходят за рамки нашей книги (кстати, немало на эту тему есть и в Интернете).


[Закрыть], иностранцами в УФТИ были: Мартин Руэманн (научный сотрудник лаборатории низких температур) и его жена Барбара Руэманн, Шарлотта Шлезингер, аспирант Ландау венгр Ласло Тисса, начальник Станции глубокого охлаждения УФТИ немецкий коммунист Александр Вайсберг (1901–1964). Последний опубликовал в 1990 г. в Польше книгу «Большая чистка», из которой приведем следующую цитату (по статье Ю.Н. Ранюка [1995]).

«Дела в институте шли все хуже и хуже. Наконец, ведущие сотрудники института приняли решение прекратить дальнейший развал работы. Они собрались вместе и написали заявление в ЦК партии с просьбой отозвать Давидовича и вновь доверить руководство институтом Лейпунскому. <…> Колебалась не только партийная организация УФТИ, колебался также харьковский НКВД, стоящий на стороне Давидовича, и очень осторожно брался за дело. Давидович требовал, чтобы кого-нибудь арестовали. Но тогда еще не решались трогать Ландау, всемирно известного ученого, или арестовать меня, иностранцах…>. Они выискивали в нашей группе самого незащищенного человека. Им оказался молодой аспирант по фамилии Корец, работавший у Ландау. Корец боготворил Ландау и с большим азартом участвовал в борьбе с Давидовичем. <… > Позже, через несколько недель Корец был арестован. Это действительно парализовало инициативу нашей группы. Ландау был единственным, кто не сломался» [цит. по: Ранюк, 1995].

Это произошло 27 ноября 1935 г. А 1 декабря директором УФТИ был вновь назначен А.И. Лейпунский, отозванный из Англии. Ранюк цитирует справку из Архива Харьковского КГБ, в которой говорится, что «Корец М.А. является участником контрреволюционной подпольной группы, проводит разложенческую работу среди сотрудников УФТИ и занимается контрреволюционной агитацией». На допросе, протокол которого также цитирует Ранюк [1995], Корец не признал себя виновным. Он заявил: «… что же касается моих разговоров против выполнения оборонной работы, то я такие разговоры вел, только не против ее выполнения, а против той организации руководства выполнением оборонной работы, которую организовало руководство института, в частности, директор института Давидович, и, по моему мнению, такая организация снижала как теоретический уровень института, так и качество выполнения самой оборонной работы».

Во время следствия Пятигорский дал показания главным образом против Кореца, но в некоторой степени и против Ландау. В протоколе допроса свидетеля Пятигорского от 5 декабря 1935 г. есть следующая запись:

«Вопрос: Что вам известно о контрреволюционной деятельности Кореца и его связях?

Ответ: Мне известно, что в нашем институте существовала антисоветская группировка, в состав которой входили Корец, Ландау, Шубников, иностранно-подданные, прибывшие из Германии Вайсберг и Руэманны, прибывшие также из Германии. <…>…со мной вел целенаправленные разговоры и Ландау, говоря, что научные работники-партийцы, которые стоят во главе института, хотят развалить работу института, а для этого они набрали заданий оборонного значения, что снижает общий уровень института».

Пятигорский был единственным коммунистом среди теоретиков отдела Ландау, в который входили еще Е.М. Лифшиц, А.И. Ахиезер, А.С. Компанеец и И.Я. Померанчук. Причем это был убежденный коммунист, обязанный Советской власти тем, что выжил, получил образование, стал преподавателем и ученым. Во время еврейских погромов на Украине у него была убита вся семья. У самого подростка Лазаря Пятигорского отрубили руку. Он уцелел, но стал беспризорником. Как известно, в те годы государство всего за несколько лет решило проблему беспризорных детей и подростков. Ими занималось ЧК во главе с Феликсом Дзержинским. Пятигорский попал в колонию для беспризорников, где получил школьное образование и воспитание в духе Макаренко или, если угодно, – коммунистической идеологии. Несмотря на то, что Пятигорский, как и Корец, боготворил Ландау, не выступить он не мог – прежде всего из чувства партийного долга. Да он и не считал нужным молчать. Он говорил правду и искренне отстаивал те позиции, в которых был убежден. Во всяком случае, Пятигорского нельзя обвинить ни в клевете, ни в лицемерии, ни в карьеризме, ни в том, что он дал показания из трусости. Он верил в справедливость советского суда. Вроде бы и не напрасно верил, так как в те месяцы ни Ландау, ни кто-то еще, кроме Кореца, не был арестован, а Корец по суду более высокого уровня вскоре был оправдан (см. ниже). Однако, может быть, можно приписать Пятигорскому проявление до некоторой степени синдрома Павлика Морозова, который, как известно, донес на отца как на врага Советской пласта. Ведь Пятигорский все-таки дал показания, причем не только против своего идейного противника Кореца, но и против Ландау, перед которым преклонялся.

Г.Горелик сообщает, что «по поводу своих свидетельских показаний 1935 г. полвека спустя он сказал: “Я – коммунист и не мог врать советскому суду. Я сказал правду. Позже я не раз обдумывал это и понял, что не мог поступить иначе”» [Горелик, 1991].

А был ли донос Пятигорского?

Примером того, как в «женской» литературе о Ландау появляются лжефакты, призванные морально уничтожить намеченную жертву, могут послужить два следующих фрагмента из 4-го издания книги Майи Бессараб, в которых речь идет о Пятигорском: «Впервые выходит книга об академике Льве Давидовиче Ландау, в которой нет белых пятен в его биографии: раскрыта история его ареста и освобождения, названа фамилия предателя, в корыстных целях написавшего гнусный донос, будто Ландау – немецкий шпион», – и: «… он не постеснялся появиться в Капичнике и просил у Ландау прощения. Дау не подал ему руки. – “Я негодяев не прощаю”, – сказал он. – Этот человек так и остался стоять с протянутой рукой и со слезами на глазах». [Бессараб, 1990].

Здесь, что ни слово – то лжефакт. Это ясно из опубликованных документов, добытых Г.Гореликом в архивах госбезопасности и Ю.Ранюком в архивах УФТИ и в переписке с Пятигорским.

Во-первых, не было доноса Пятигорского о том, что Ландау– немецкий шпион. Хотя сам Ландау после тюрьмы рассказывал, что его обвиняли в том, что он немецкий шпион, такого пункта нет в обвинительных документах (см. Приложение). В них сказано, что Ландау вел «подрывную вредительскую деятельность» «в составе контрреволюционной группы», «антисоветской группы». Что касается шпионажа, то слова на эту тему, действи тельно, имеются в протоколе допроса, но они относятся к Корецу. Следователь говорит Ландау: «Установлено, что поручения выпустить листовку <…> были даны Корецу представителем немецкой разведки, агентом которой являлся Корец. Вы об этом не могли не знать». Появлению же немецких мотивов в делах Кореца и Ландау, очевидно, послужило то, что в группе, сплотившейся вокруг Ландау, которая выступала против развития оборонной тематики в УФТИ, находились, как уже упоминалось выше, граждане Германии, прикомандированные к институту: А. Вайсберг, Ф. Хоутерманс, Мартин и Барбара Руэманны и другие.

Во-вторых, в показаниях Пятигорского не было корыстной мотивации, под которой в книге М.Бессараб понимается его желание остаться единственным автором в книге «Механика». В отсутствии такой мотивации убежден также Г. Горелик, беседовавший с Пятигорским [Горелик, 1991].

Наконец, М.Бессараб сочинила эффектную сценку с несостоявшимся рукопожатием. О том, как Ландау и Пятигорский встретились в УФТИ впервые после войны пишет М.Каганов: «Бывая в Харькове, Л.Д. в УФТИ не заходил. И зашел в первый раз тогда, когда Кирилл Дмитриевич Синельников, директор УФТИ в те годы, болел и уступил Л.Д. свой кабинете… > Ландау не хотел встречаться с Синельниковым, хорошо помня его поведение в прошлые годы. <…> Ландау <…> выступил в УФТИ с докладом. После доклада непосредственно на сцене Дау обступили: вопросы, приветствия и т. н. Подошел и Пятигорский <…>. За Л.М. Пятигорским тянулась дурная слава: считалось, что он – один из тех, кто виновен в аресте Л.Д. Хорошо помню <выделено мной – Б.Г>: Пятигорский протянул Ландау свою единственную руку. Вторая была отрублена во время еврейского погрома в каком-то украинском местечке давно, когда шла гражданская война. Дау протянутую руку пожал. Через много лет жена Л.М. пришла ко мне в ИФП и принесла копию справки, выданной в КГБ, где сказано, что в деле Ландау фамилии Л.М. Пятигорского нет. Сцена с рукопожатием врезалась в память, хотя сути ее я не понимаю. Скорее всего, сработала “презумпция невиновности”: не было доказательств виновности, хотя, уверен, Дау хорошо помнил, что Пятигорский выступал против его позиции в выборе научной тематики УФТИ, обвиняя Ландау в том, что он отвлекает Институт от решения “истинно важных”, нужных производству задач (все это относится к тридцатым годам, когда подобное заявление воспринималось как серьезное обвинение)» [Каганов, 1998. С. 21]. Правда, книга Каганова вышла в 1998 г., а книга Бессараб – в 1990 г., и она, по-видимому, ничего не знала об описанной им встрече. Вряд ли также академик с ней делился всеми подробностями своих дел и переживаний – в этом можно согласиться с журналистом Д. Новоплянским. Приведем перепечатку его статьи в газете «Правда» от 19 августа 1991 г.

Страшное горе обрушилось на старого коммуниста Леонида Пятигорского. Со страниц книги, выпущенной издательством «Московский рабочий», его объявили предателем, доносчиком. Четырежды повторяли, будто выжигали на нём тавро: «негодяй». Собственно, это был гвоздь нового, дополненного издания. Сенсация. Уже первая фраза мини-предисловия оповещала: здесь впервые «названа фамилия предателя, в корыстных целях написавшего гнусный донос, будто Ландау – немецкий шпион». На разных страницах мелькала обещанная фамилия– вот кто в 1938-м оклеветал, посадил в тюрьму и едва не погубил одного из самых талантливых физиков-теоретиков двадцатого века. На странице 123-й раскрывался коварный замысел: убрать молодого Ландау, чтобы присвоить его труд. На странице 125-й суровый вердикт: простить Пятигорского «мог бы только такой негодяй, как он сам».

Обвинения тяжкие. По нынешним временам – вдвойне, втройне. Они потрясли человека, которому уже за восемьдесят. У него доброе имя, учёная степень, учёное звание. Были. Отныне он – презренный стукач – не больше. Бросился в издательство, умолял задержать книгу, пока она не разошлась. Его жалобы отмели, как вздорные. Аргумент один: автор книги – родственница академика, ей нельзя не верить. И это издание – уже четвёртое.

«Но в прошлых изданиях, – написал мне Пятигорский, – не было и намека на донос, даже на арест. Когда Майя Яковлевна Бессараб готовила второе или третье издание, она со мной консультировалась, как с человеком, знавшим Ландау и заслуживающим доверия. Теперь читаю, будто она еще со студенческих лет знала, что я – предатель. Как же могла она со мной, предателем, мило беседовать, чай пить, дарить мне книгу с ласковой надписью? Если же вдруг решила подправить свой труд в духе времени, – не грех бы сто раз проверить-перепроверить, прежде чем кого-то клеймить. Живу всего в сорока километрах от Москвы – долго ли приехать? Ладно, со мной она не обязана разговаривать, но уж явиться в Бауманский народный суд – сам закон велит. Однако три раза заседания откладывались – она не приходила. А книга в широкой продаже. Я оплёван, растоптан. Где искать защиты? Мне советуют обратиться в КГБ…»

Ответ пришёл быстро. Материалы уголовного дела № Р-18609 сохранились, и уточнить причины ареста Льва Давидовича Ландау – не проблема. Народный депутат РСФСР, начальник управления КГБ по Москве и Московской области В.Прилуков, ссылаясь на эти материалы, начисто опровергал какую-либо причастность Пятигорского к аресту. Более подробный документ пришёл из Центрального архива КГБ СССР:

«Причиной ареста Л.Д. Ландау послужили показания научных работников Украинского физико-технического института Шубникова Л.В, Розенкевича Л.В., арестованных в 1937 году УНКВД по Харьковской области. В КГБ СССР сведений о Вашей причастности к аресту Ландау Л.Д. не имеется, о чем сообщено в Бауманский райнарсуд г. Москвы».

На суде у автора спросили, располагает ли она доказательствами. Бессараб отвечала, что жила, росла в семье учёного и беседовала с ним на разные темы. Ей помнится, как сам Ландау после освобождения называл виновника ареста. Он и другим говорил о нелепом доносе. Допустим. Однако память легко может подвести кого угодно. Мог ошибиться и Ландау, проси девший год в Бутырской тюрьме и вышедший оттуда полуживым. Да и стал бы он говорить домашним или приятелям всю правду? Если верить не книге, а подлинным документам, он вряд ли мог посвящать в свои дела юную родственницу…

Суд показал, что автор и издательство не были знакомы с подлинными причинами ареста Ландау. Книга повторяла, будто Пятигорский сочинил заявление-донос, гласившее: «немецкий шпион». В действительности, никакого заявления не было и, как видно из протоколов допроса, в ряду предъявленных Ландау обвинений ни разу не упоминался шпионаж.

В журнале «Известия ЦК КПСС» № 3, 1991 г. были опубликованы документы об аресте Л.Д. Ландау – двадцать четыре страницы. Они запечатлели одно из самых трагических событий в жизни учёного и заслуживают большого общественного внимания. В книге же М.Бессараб вместо правдивого рассказа об этом событии – сенсационные домыслы.

Суд обязал издательство и автора принести извинения Л.М. Пятигорскому за опубликование в книге «несоответствующих действительности сведений».

Д.Новоплянский

Итак, М.Бессараб не видела документов и не предполагала, что они могут быть найдены и обнародованы, а свои домыслы опубликовала, исходя из общих предположений, которые ей казались очевидными. Ей очень хотелось найти и преподнести сенсацию. На «героя» же сенсации, старика-инвалида, было наплевать (информацию из него она уже выжала – см. письмо Пятигорского), тем более, что он – «предатель». Но этот инвалид сумел дать свой последний и решительный бой. И произошло почти невозможное: старик-инвалид победил, а М.Бессараб заставили в печати это признать и извиниться.

«Вечерняя Москва», № 17, 25.01.1991 г.

Уважаемая редакция!

В конце минувшего года Бауманский районный народный суд г. Москвы рассмотрел и удовлетворил иск Леонида Моисеевича Пятигорского о защите его чести и достоинства и обязал издательство «Московский рабочий» опубликовать следующее сообщение:

«Издательство “Московский рабочий” и Майя Яковлевна Бессараб, автор книги “Ландау. Страницы жизни” приносят извинения Леониду Моисеевичу ПЯТИГОРСКОМУ за опубликование в этой книге несоответствующих действительности сведений о том, что совместная работа с Л.Пятигорским “едва не стоила Дау жизни”, что Пятигорский “сочинил на Ландау гнусный донос”, послуживший причиной его ареста органами НКВД в 1938 году».

Хотя эти несколько строк – всё, что требует решение суда, необходимы, думается, и дополнительные разъяснения. Строки о Л.М. Пятигорском, вызывающие наше глубокое сожаление, появились в книге, выпущенной в 1990 году. Это было 4-е, дополненное издание, что свидетельствует о большом читательском интересе к ней. Но надо признать, что в книге некритически воспроизведен пересказ академиком Ландау сообщённых ему следователем НКВД сведений о «доносчике».

Между тем, судя по представленной в Бауманский райнарсуд архивной справке КГБ СССР, показаний Л.Пятигорского вовсе нет в «деле» Ландау; напротив, основанием для ареста послужили показания научных работников Ш<убникова> и Р<озенкевича>, арестованных в 1937 году. Вряд ли теперь мы узнаем, почему тогда была названа фамилия мнимого доносчика – скорее всего, чтобы скрыть доносчиков реальных…

Понимаем, что причинили ЛМ. Пятигорскому тяжёлые переживания. Надеемся, что наше искреннее сожаление по этому поводу будет принято.

М.Бессараб, литератор И.Третьякова,

редактор издательства «Московский рабочий»

Вместе с тем, стремясь к исторической правде, приводим также документ, заимствованный из статьи Ю. Ранюка [1999], который прямо свидетельствует о действиях Пятигорского по «разоблачению» группы Кореца – Ландау. Он представляет собой заявление Пятигорского в НКВД Украинской ССР. Заявление написано Пятигорским от руки. Оно не датировано, но, по-видимому, относится к лету 1935 г. Как оно было обнаружено Ю. Ранюком, в тексте статьи последнего не говорится. Здесь оно приводится стереотипно, без редактирования стиля и грамматики.

В НКВД УССР. Заявление Пятигорского Л.М.

В конце июля этого года я шел на лекцию в университет. Меня остановил иностранный специалист инженер Вайсберг и начал со мной разговор о том, что его несправедливо уволили из ОСГО <Опытная станция глубокого охлаждения>, начальником которой был Вайсбергх Предложил мне зайти в кафе, взял пирожных и перевел разговор на положение в УФТИ. Это положение он охарактеризовал так: Научный уровень института снижается, институт идет к гибели. В качестве причин он выставлял то, что Гей <замдиректора УФТИ по науке>, и другие члены партии, которые не подготовлены к научной работе, тянут институт вниз, снижают его уровень до своего. По его мнению директор Давидович губит институт. Вайсберг также намекнул мне на то, что, по его мнению, т. Гей спецработу в Москве «выпросил». Выходом из создавшегося положения он считал бы иметь в УФТИ руководство парторганизацией из рабочих, а секретарем «крепкого парня». Попутно готовить кадры коммунистов научных работников. Никаких конкретных мероприятий Вайсберг при мне не называл. Я высказал несогласие с тем, что коммунисты тянут УФТИ вниз. В доказательство того, что это ложь, привел в пример т.т. Гарбера и Комарова, которые, по-моему, вполне в курсе научных интересов института. На этом наш разговор закончился. Вайсберг прекрасно ориентируется в политической обстановке в СССР, часто высказывает совершенно твердые, правильные утверждения. Поэтому посчитать его разговор со мной политической ошибкой я не смог и стал присматриваться к Вайсбергу. Бросилось в глаза то, что он со многими сотрудниками УФТИ подолгу беседует, расхаживая с ними по асфальтовой дорожке во дворе. В частности, он обрабатывал, как мне кажется, членов партии, помощника директора института т. Кравченко, имея с ним несколько продолжительных разговоров. От некоторых сотрудников я слышал, что он им говорил о рабочих аспирантах (коммунистах), что никуда не годится. Постепенно у меня начало складываться впечатление, что Вайсберг создаёт в УФТИ склочную обстановку, организовывает атмосферу слухов, сплетен, враждебного отношения к парторганизации и дирекции. О своих подозрениях я в конце июня довёл до сведения т. Заливадного спарторга – Прим. Ю.Р. У нас в УФТИ работает ряд иностранцев. От Тиссы, сотрудника теоретического отделения, я не раз слышал «новости» о разворачивании «склоки» в УФТИ, и в большинстве случаев на мой вопрос: где ты всё это набираешь? он мне отвечал, что слышал всё от Вайсельберга (тоже иностранец, не работает, но живёт в УФТИ). Вайсельберг – приятель Вайсберга. Я рекомендовал ему поменьше питаться слухами, но он мне ответил что узнаёт их волей-неволей, т. к. ужинает у Вайсельберга. Всё это ещё раз говорит о том, что Вайсберг находится в центре или, во всяком случае, близко от центра группы людей, которым нужна склока. Деятельное участие в этой группе принимала (иностранка) Варвара Руэманн. От Ландау я слышал, что (иностранец) Гаутерманс определил продолжительность жизни нашего УФТИ в 2 месяца. На научном языке сказал, это означает только то, что если все дела будут идти так, как идут, то больше 2 месяцев институт не протянет. Таким образом, на Вайсберга сориентированы В.Руэманн, Гаутерманс <правильно: Хоутерманс>, Тисса, который объяснял своё недовольство чисто плохими отношениями с Давидовичем <директором УФТИ>.