Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 40 страниц)

Корец неохотно вступал в разговоры со мною. В группе людей, которые организовывают склоку (Вайсберг, Корец, Ландау, Шубников, В.Руэманн), он играл, по-моему, видную роль. Его называли организатором положительной программы. Так, якобы в критической статье в стенгазете он дискредитировал двух сотрудников спецлаборатории, членов комитета комсомола, приводил их в пример неправильной политики зарплаты в институте.

У Ландау я видал список сотрудников с указанием их зарплаты, причём против каждого проставлена ещё зарплата, которую следовало бы платить. Думаю, что весь список и вся идея упорядочения зарплаты – в духе статьи Кореца и по идее самого Кореца.

Сам Корец получал зарплату, совершенно не соответствующую его работе в УФТИ. Корец имел чрезвычайно плохое влияние на Ландау. Они находились в дружеских отношениях, очень много бывали вместе, и была явно видна перемена Ландау в худшую сторону по приезде Кореца в институт. Вместо того чтобы осуществлять подготовку кадров организованно, Корец толкал Ландау на путь авантюризма, отрыва от партии, самостоятельных действий, причём всегда в конечном счёте думал о том, что борьба с Давидовичем идёт на «кто-кого», и если потерять в темпе, то Давидович уничтожит институт. Думаю, что большинство вредных идей принадлежат Корецу (новая смета зарплаты, разделение института на две части, если мы не съедим Давидовича, то Давидович съест нас, идея о блокировании с иностранцами и др.) Во всяком случае, говорит он всегда очень демагогически, уверенно, всегда делая вид, что кто не согласен с ним, тот желает гибели институту. На комитете комсомола Корец признал, что скрыл своё соцпроисхождение, а Ландау на следующий день опять убеждал, что не скрыл. В то же время <Корец> убеждал Ландау, что уход Ландау с работы вредно отразится на Кореце. Вот такая двухличность есть характерная черта Кореца. Я уверен, что Корец стоит в центре склоки. Не думаю, чтобы он один мог сыграть вреднейшую, дезорганизующую роль в УФТИ, разлагая сотрудников, противопоставляя себя, свою линию, линии парторганизации, создавая вокруг парторганизации и комсомола нездоровую атмосферу, тем самым проводя практически вредную работу.

Ландау очень часто заводил со мной беседы о порядках в институте. Он говорил мне о том, что институт идёт к гибели, Давидович ведёт институт к развалу. Говорил мне, что спецработы сильно снижают уровень института, что спецработы он выпросил в Москве для того, чтобы выслужиться и загрузить институт спецработой. По его мнению, в институте имеется часть сотрудников – Гей, Заливадный, Музыканский и др. во главе с Давидовичем, которым на руку, чтобы институт шёл вниз – они тогда не вылетят. Ландау несколько раз говорил мне о том, что неправильно построена в институте зарплата. <неразборчиво> Ландау на собрании, бросившему по поводу выступления т. Вальтера: «Интересно, сколько заплатил Вам за это выступление Давидович?» Ландау мне не раз говорил о том, что «слуцкины не грамотны в физике и это факт, а вот считаются физиками». Вообще такая тенденция на изоляцию некоторых служащих (спецлаб) от института. Ландау убеждал меня, например, в необходимости разделить институт на две части – лаборатория Слуцкина совместно с лабораторией ядерной отдельно и, кроме того, отдельно «собственно УФТИ» из Шубникова, Обреимова и Ландау. Ландау говорил мне о том, что спецработа в УФТИ будет провалена, так как её поручили не настоящим физикам, не привлекли научных руководителей. Вообще получилось так: смотрите, что они делают – набирают спецработу, нельзя этого делать. А уж если брать, то необходимо поручать её научным руководителям и, одновременно, говорилось о снижении уровня спецработ. Эти разговоры сначала шли, понятно, по линии критики Давидовича и я тогда разделял в разговоре с Ландау его мнение о том, что Давидович нетактичен, но против его разговоров о спецработах и спецработниках делал решительный отпор. Позже, когда я стал замечать в разговорах Ландау то же, что сказал Вайсберг, я решительно советовал ему действовать через парторганизацию и не вдаваться в авантюры. Но Корец имел сильное влияние на Ландау, и Ландау не хотел никого вполне слушать. По-моему, путь антисоветских разговоров, о которых я говорил, Ландау занимает благодаря Корецу. О том, что от Ландау пахнет Вайсбергом, я заявил Комарову. Дау же говорил, что снятие Давидовича есть первый этап борьбы за развитие физики в Советском Союзе. План он рисовал примерно такой:

1) Добиться снятия Давидовича, 2) Укрепить УФТИ как научную единицу, 3) Сделать из УФТИ центр подготовки кадров. Кореца Ландау называл организатором, т. к. будто бы Корец внёс ему ряд ценных предложений, как готовить кадры. Мне представляется, что в основе своей Ландау не хотел вести антисоветскую линию, но, сблизившись с Корецом, пошёл по враждебному партии пути.

Буквальная травля Стрельникова как научного работника, то, что его не хотели утверждать кандидатом наук в то время, как Бриллиантова утвердили, ещё раз подчеркивает политическую направленность группировки, организовавшей склоку. Я часто говорил Ландау: «Вы против Стрельникова, а почему утвердили Бриллиантова?» Он говорил тогда, что, мол, имела место ошибка, что Бриллиантова утвердили. Когда я говорил о всём этом с Ландау, он мне заявил: «что же я травлю коммунистов, что ли?» Я не мог ему ничего возразить, ибо это означало бы обвинение в антисоветском поступке своего научного руководителя, а в институте парторганизация осторожно подходила к политической характеристике Ландау.

Лично я знаю Ландау с 1932 г., с тех пор, как он приехал в УФТИ. Мне всё время казалось, что он становится всё ближе к партии и партийным взглядам, но так было только до тех пор, как Корец не начал на него влиять. В конце я хотел бы отметить, что, по моему, просто ошибкой назвать творящееся в УФТИ нельзя, как я говорил, в своё время, Заливадному и Комарову и как еще все ясно мне стало потом, в УФТИ склока была только ширмой, методом, который был составной частью более широкой авантюры.

Как видим, этот документ проливает свет на многое, происходившее в УФТИ в те месяцы и впоследствии. Рискну высказать несколько своих соображений.

Каким словом обычно называют подобные заявления в органы госбезопасности – говорить излишне. Значит, не так уж неправ был Ландау в своей оценке поступка Пятигорского. Другое дело, откуда он узнал о существовании этого заявления. Может быть, свой вывод он сделал только на основании показаний Пятигорского на суде над Корецом? (см. письмо Пятигорского Ранюку). Нет, не только. Как сообщает Ю.Ранюк: «Ландау было известно о роли Пятигорского в деле Кореца и о его свидетельских показаниях, касавшихся не только Кореца, но и его самого. Одним из источников такого рода конфиденциальной информации был, как ни странно, начальник Харьковского областного управления НКВД Мазо, который, будучи личным другом директора УФТИ А.И. Лейпунского (члена горкома партии), информировал его о «сигналах», поступавших в НКВД из УФТИ <…>.

Получается, что отчасти права была и М.Бессараб. Конечно, она сильно сместила акценты. По-видимому, свидетельские показания Пятигорского на процессе Кореца и приведенное его заявление в органы не сыграли решающей роли в аресте Ландау. Такую роль сыграла листовка Кореца, который был как раз врагом Пятигорского. Но в ходе следствия по делу Ландау центр тяжести обвинения снова сместился: во-первых– «вредительская деятельность» в УФТИ, и только во-вторых – антисоветская листовка.

Очевидно, смягчающим для Пятигорского обстоятельством может служить и то, что он действовал по искреннему убеждению, а не из подлости или корысти. Об этом говорит и Ю.Ранюк: «Не будем строго судить Пятигорского. Он по-своему понимал свой долг гражданина, комсомольца и друга Ландау. Сирота, воспитанник детского дома, следовательно, “сын железного Феликса” (напомним, что ЧК и ГПУ шефствовали над беспризорниками), мог ли он не выполнить указания своих воспитателей? Он выполнял заказ и собирал “компромат” на Кореца, который был “намечен” к аресту. Не мог он, даже вопреки своей воле, обойти вниманием и Ландау. С этого, собственно, началось “дело УФТИ”. Свой поступок Леонид Моисеевич расценивал как жизненную катастрофу» [Павленко и др., 1998; Ранюк, 1999].

Объяснительное письмо (1990-е годы)

Приводим перепечатку письма Л.М. Пятигорского Ю.Н. Ранюку, в котором освещаются события в УФТИ в 1935 г. такими, какими они ему виделись.

…Я родился 17 мая 1909 г. в селе Александрова Александровского р-на, Кировоградской обл. Два года был беспризорным, затем в детдоме им. Парижской Коммуны в г. Харькове, в доме полуподростков и в доме подростков. С 15 лет жил самостоятельно.

В средней школе не учился. Будучи в детском доме, увлекался астрономией и по совету профессора ХГУ Николая Павловича Барабашова самостоятельно подготовился к ХГУ, был принят в 1927 году и закончил его в 1931 году.

С 1922 г. в течение трёх лет был председателем харьковского горкома Юных Спартаков, с 1924 г. – член ЛКСМУ, с 1940 г. – член КПСС. В 1924 году поступил на работу в Госиздат Украины, где работал в должности адресовщика детских коммунистических изданий <…> до 1927 года. Как и многие другие сотрудники физико-математического факультета, я все годы (т. е. с 1930 по 1956) работал одновременно в ХГУ и в УФТИ.

Моя работа в ХГУ началась в 1930 году, т. е. за год до окончания университета, когда я был принят в качестве преподавателя факультета социалистического воспитания. Преподавал я математику. В 1931 году был принят в ХГУ на должность преподавателя высшей алгебры. В 1931 году поступил в аспирантуру УФТИ по специальности «Теоретическая физика». Моим научным руководителем был Л. Д. Ландау.

…Ландау поставил перед собой великую и очень трудную задачу: организацию в нашей стране работ по физике и теоретической физике. Размах его работ был, можно сказать, революционным.

1. Прежде всего, он занялся вопросом кадров.

2. Составил список всех физиков нашей страны.

Ландау вообще любил классифицировать всё, что он принимался изучать.

Классифицировал он и физиков СССР. Очень резко относился к тем, кто тормозил развитие науки в нашей стране.

3. Но классификацией Ландау не ограничился. Он начал создавать кадры физиков. С этой целью он, прежде всего, организовал отдел теоретической физики, который он сам же и возглавил. В отдел был принят ряд молодых людей в качестве аспирантов:

Ахиезер А.И., Компанеец А.С., Герман В.Л., Лифшиц Е.М., Померанчук И.Я., Пятигорский Л.М. (Здесь Пятигорский несколько неточен. Теоретический отдел в УФТИ существовал со дня образования института. Первым руководителем теоротдела был друг Ландау по университету Д.Д. Иваненко. – Прим. Ю.Р.)

4. Л.Д. Ландау разработал программу теорминимума, которую сдали не только аспиранты теорлаборатории, но и многие молодые физики нашей страны. Всего с 1933 по 1961 г. теорминимум сдали более 40 человек.

5. Ландау организовал сдачу теорминимума экспериментаторами УФТИ.

6. Вместе со своим ближайшим учеником Е.М. Лифшицем он создал «Курс теоретической физики»… Первое издание первой части этого курса была осуществлено Л.Д. Ландау совместно с Л.М. Пятигорским. Предполагалось написание следующего тома «Квантовая механика», но бурные события, связанные с катастрофой 1935 года, нарушили эти планы. Соавтором стал Е.М. Лифшиц.

7. Ландау организовал преподавание физики и теорфизики в ХГУ и на физмехе Харьковского Политехнического института.

Дальнейшее не будет понятно, если я не укажу одно обстоятельство, которое мне не хотелось бы упоминать, но без которого многое не будет понятно. Дело в том, что моя предыдущая биография, в частности, работа в течение почти года на сене, где в тяжёлые годы удалось обойтись без искривлений, <…> я пользовался симпатией и доверием руководства ХГУ. Поэтому, когда я на партийном бюро предложил заменить проф. Желиховського на проф. Ландау, мне это в конце-концов удалось. Удалось с большим трудом, но всё же удалось.

Ландау стал заведовать кафедрой общей <экспериментальной – Прим. Ю.Р.> физики, а я по его предложению читал курс «Квантовой механики», курс «Дополнительных глав квантовой механики», курс «Истории физики», и был назначен заведующим кафедрой теоретической физики… Сам же Л.Д. Ландау прочитал курс общей физики. На мой взгляд, он гораздо лучше тех курсов, которые издавались и издаются у нас и за рубежом. На лекции его приходили преподаватели ряда вузов, а также научные работники-физики…

На своих лекциях Ландау иногда вёл себя непривычно, и меня не один раз вызывали на партбюро ХГУ с указанием, что так вести себя нельзя. Я на всё это отвечал, что лекции Ландау – это блестящая страница в истории нашего факультета и за это я могу простить ему щелканье семечек на лекции и многое другое. Мне всё прощали (ведь это я привёл его в университет).

Для решения задач по общему курсу физики Ландау взял М.Кореца, своего знакомого по совместному пребыванию в Ленинграде. Но М.Корец не понимал даже условий задач, которые должен был решать, и это неизменно вызывало смех студентов.

Героической работе Ландау по организации советской физики кое-что помогало, но кое-что очень мешало.

Очень помогало ему то, что сотрудники Ландау с огромным уважением относились к нему как к учёному и буквально ловили каждое его слово, связанное с физикой. Не только я, но и многие студенты и преподаватели поняли, что он гениальный учёный. Это понимали очень многие, и это дало возможность сохранить его на факультете, невзирая на все случайные обстоятельства.

Очень и даже трагически помешало ему то, что после прихода Гитлера к власти большое число немецких физиков оказалось в УФТИ. Среди них были такие благородные люди, как Фритц Фритцевич Ланге, Мартин Зигфридович Руэманн и др. Но были и другие, как например, Барбара Руэманн. Они вели себя недопустимо, и в конце концов оказали трагическое влияние на УФТИ.

Перехожу к важнейшему событию тех злосчастных лет.

Приближалась война с Германией. Многие не понимали положения, в котором оказалась наша страна. Мы во многом оказались неготовыми к войне, в том числе и в том, что касалось физики. В частности, у нас не было радиолокатора. Поэтому таким потрясением для нас было то, что над нашим УФТИ появился вдруг немецкий самолёт-разведчик, и никто его не задержал! Но это было уже после начала войны, а до этого была история с радиолокатором, которая, в частности, сломала мою судьбу.

Не знаю, что по этому поводу думают другие, но я лично хорошо знаю, что важнейшая часть радиолокатора – источник радиоволн – так называемый магнетрон был разработан в УФТИ задолго до войны. Организатором всей этой работы был академик Абрам Александрович Слуцкин. У него был корпус, в котором производились все работы по этой проблеме. Второй важнейшей частью радиолокатора является антенна. Создание её стало необходимым условием дальнейших работ по радиолокации. Это работа не столько экспериментальная, сколько теоретическая. Построить антенну можно, но как её спроектировать?! Вот тут-то и началась травля Слуцкина. Целая группа лиц, в основном «гостей» из Германии, утверждали следующее: «Ландау ведёт важную работу по организации советской теоретической физики. Не надо ему мешать! УФТИ должен заниматься фундаментальными проблемами физики, а Слуцкин, его корпус, его сотрудники только мешают и создают трудности в организации советской физики. Поэтому, – считают они, – Слуцкина и его сотрудников, весь коллектив радиофизиков надо отделить от УФТИ, чтобы они не мешали работе».

Что тогда творилось в УФТИ – трудно описать!

Ко мне явился М. Корец и передал мне поручение Л.Д. Ландау: «Вы должны написать для институтской газеты “Импульс” статью, в которой потребовать отделения Слуцкина, его отдела и его работ от УФТИ».

Я Мише Корецу ответил: «Не могу это сделать потому, что уверен в прямо противоположном: теоретики должны помочь Слуцкину, оставив на время другие дела». М.Корец сказал, что передаст Ландау мой отказ. На следующий день он обратился ко мне с тем же предложением. Так продолжалось много дней. Тогда я впервые перестал нормально спать. Я оказался в центре совершенно неожиданных и нежелательных для меня событий. «Нападение», как я теперь понимаю, было сделано не только на меня, но и на А.К. Вальтера и К.Д. Синельникова.

Хочу особо подчеркнуть, что никаких разговоров о том ужасе, который на меня обрушился, я ни с кем не вел, о поведении Ландау и Кореца по отношению ко мне никому не рассказывал, кроме моего личного друга А.К. Вальтера.

И вдруг – новость. Арестован М. Корец. Меня вызвали на заседание суда. Суд был над М. Корецом. На суде присутствовали Ольга Николаевна Трапезникова – жена блестящего физика Л.В. Шубникова и жена Кореца.

После ряда формальных вопросов меня спросили: верно ли что М.Корец был против работы Слуцкина в УФТИ над проблемой радиолокации? Я ответил: да, это верно. Как вы считаете, почему он так думал? Почему он был против работы Слуцкина? Я ответил: «По глупости, он ничего не понимал». После этого мне сказали, что я могу уходить. Я пошел в УФТИ и сел в библиотеке. Лицо горело от возбуждения. С тех пор прошло несколько десятков лет, но я всё ещё не могу успокоиться после переживаний этого ужасного дня. А будущее готовило ещё большие испытания для моей психики, вообще для моего здоровья.

В библиотеку УФТИ вошёл Л.Д. Ландау и пальцем вызвал меня. Зайдя в кабинет, Ландау попросил у меня журнал, в котором был список физиков. Журнал хранился у меня, поскольку Ландау считал меня ближайшим своим сотрудником по организации физики. Получив журнал, он вычеркнул меня из списка, озаглавленного «коммунисты» и вписал в список «фашисты». Что ему рассказали обезумевшие от горя женщины – О.Н. Трапезникова и жена Кореца, я так и не узнал.

Ландау не задал мне ни одного вопроса и сказал, чтобы я не ходил на теорсеминары.

Все предыдущие годы я был близок к Ландау. Он относился ко мне очень хорошо. Мы вдвоём уходили с лекций в университете и об очень многом разговаривали. Изменение отношения произошло после моего отказа написать статью против Слуцкина…

Теперь по поводу книги «Механика». Ландау объявил мне, что, как и раньше, я буду писать, а он корректировать заключительные параграфы.

Несколько слов о том, как писался курс теоретической физики.

1. Идея написания курса и список томов был составлен Л.Д. Ландау.

2. Конспекта лекций Ландау по механике у меня не было. Были только краткие заметки по его лекциям в теоретической лаборатории. Несколько листочков. После того, как я заканчивал написание очередного параграфа, я передавал его Ландау и он окончательно редактировал его. Эта работа состояла в том, что он вычёркивал то, что считал лишним. Именно это сокращение (примерно 15–20 %) придало книге тот вид, который она имеет.

Здесь я должен сказать, что некоторые книги курса писались совершенно иначе. Ландау прочитал в теоротделе и на физмехе курс теории поля. Конспект этого курса лёг в основу книги «Теория поля». Первые лекции курса «Статистическая физика» написал М.П. Бронштейн. Когда я был в Ленинграде, М.П. Бронштейн дал мне прочитать эти главы. То ли потому, что торопился, то ли потому что после разрыва я был «не в себе», но я увёз эту машинопись в Харьков. Там я сразу же передал её Ландау. Курс «Квантовой механики», кроме седьмого параграфа, очень слаб. В нём даже нет теории спектра атома водорода, т. е. теории, которая лежала в основе квантовой механики. Седьмой параграф был написал Ландау. При написании других частей курса были самым широким образом использованы конспекты А.С. Компанейца, который хорошо записал элегантные лекции Л.Д. Ландау.

Я уже сделал доклад на теорсеминаре по теме кандидатской работы, данной мне Ландау для кандидатской диссертации. Тема называлась «Образование электронно-позитронных пар при бета-распаде». После разрыва эта тема была передана аспиранту из Венгрии Ласло Тиссс. Он рассказал мне, что Ландау ему сказал: «Либо эта тема, либо никакая другая». Вместе с Е.М. Лифшицем была в пожарном порядке защищена эта тема. Мне остаётся добавить, что Тисса сдала кандминимум по моим конспектам и что он больше года чуть ли ежедневно приходил ко мне домой, ужинал и разговаривал по вопросам кандминимума.

Однажды мне рассказали, что Ландау хотел бы со мной поговорить. Я специально к нему не поехал, но, будучи в институте физпроблем, встретился с ним. Никакого извинения с его стороны не было…

Глубокоуважаемый Юрий Николаевич!

Направляя Вам эти листки моих воспоминаний, я разрешаю поступить с ними по Вашему усмотрению. Со своей стороны могу сказать, что всё написанное является безусловно правдой без прикрас. А следует ли это где-либо опубликовать, я оставляю на Ваше усмотрение.

От всей души желаю Вам, Вашей стенгазете, всем моим знакомым, от которых я, к большому моему сожалению, отдалился, всего самого, самого доброго.

Л.Пятгорский

Итак, мы познакомились с одной из трагических судеб. Л.М. Пятигорский, несомненно талантливый теоретик (иначе он не стал бы соавтором Ландау), практически полностью сошел с небосклона теоретической физики после того как был подвергнут остракизму со стороны Ландау. Он защитил кандидатскую диссертацию лишь 20 лет спустя, в 1955 г. в Харькове. Естественно, по совершенно другой теме («Взаимодействие заряженных частиц с медленными электромагнитными волнами в плазменных волноводах»), ведь Ландау отобрал у него первую тему, уже серьезно проработанную. После войны (?) он переехал в Подмосковье, в Зеленоград. Иногда приезжал в Москву, даже бывал в Институте физпроблем. Но Ландау ничего ему не простил. Очень редко Пятигорский звонил бывшим харьковским друзьям. Однажды в 1960-х гг. Дмитрий Компанеец услышал странный разговор своего отца А.С. Компанейца по телефону. Странность состояла в том, что отец обращался к позвонившему человеку на ты. При этом он называл его Леня. Александр Соломонович ни с кем, кроме харьковского друга юности Е.М. Лифшица, не был на ты, и к тому же со всеми – только по имени и отчеству. Звонивший спрашивал совета по вопросу трудоустройства дочери. Потом отец сказал Диме, что это был Пятигорский. Он добавил, что в окружении Ландау считается, что из-за Пятигорского Ландау и был арестован. Поэтому с ним почти никто не общается. Как мы теперь знаем, до войны Тисса все же продолжал контакты с Пятигорским – обсуждал с ним свою кандидатскую тему, которая ранее была темой Пятигорского, уже неплохо разработанной, но Ландау после «предательства» тему отобрал и передал Тиссе. В то же время, как считали некоторые бывшие друзья, если Пятигорский сам им звонил или приходил в институт, то нехорошо было с ним не здороваться и отворачиваться. Он заслуживал в обращении некоторого снисхождения, так как был инвалидом с отрубленной рукой, жертвой еврейского погрома.

Итак, по-видимому, трудно считать, что Пятигорский был невиновен перед Ландау. Однако тяжесть его вины, возможно, была преувеличена и незаслуженно перенесена Ландау на него одного. На него вывалился весь груз обвинения в тех несчастьях, которые накатились на Ландау. При этом даже не выслушали, не дали возможности объясниться. В то же время, пока Пятигорский оставался нужен как писатель 1-го тома Курса, деловые отношения с ним Ландау не свел к нулю. Он молча продолжал давать задания Пятигорскому по написанию заключительных глав книги «Механика». Правил приносимый Пятигорским текст, а потом всю книгу отдал в печать, поступив справедливо – под двумя авторскими фамилиями. Но тему неоконченной диссертации у Пятигорского отобрал. В общем Ландау морально уничтожил «предателя».

Вместе с тем я ни разу не слышал (например, через Е.М. Лифшица) оценки самим Ландау или же Лифшицем по ведения других «активистов» из окружения Ландау в УФТИ в 1935-37 гг. В частности, критического анализа поведения Кореца. Правда, поскольку я не знакомился ранее с историей УФТИ, то и вопросов на эту тему почти не задавал – ни Лифшицу, ни себе. Однако по умолчанию предполагаю, что Е.М. было неприятно возвращаться к тем воспоминаниям, а его личное восприятие событий тех лет было полностью конформным по отношению к восприятию Ландау.

В заключение приведу по-своему примечательную телеграмму от Л.М. Пятигорского в адрес Е.М. Лифшица к 70-летию последнего в 1985 г. (под наградой в ней имеется в виду орден Дружбы народов):

«Поздравляю высокой наградой за великий труд. Здоровья, счастья. Пятигорский».

В телеграмме можно усмотреть нестандартный этический момент. Многие ли отверженные способны искренне и свободно, без вынуждающих или же конъюнктурных обстоятельств, высказать слова, признающие превосходство своего противника – того, кого взяли на место под Солнцем, ранее занимаемое самим отверженным?