Текст книги "Круг Ландау"

Автор книги: Борис Горобец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 40 страниц)

Так что ни о каком административном запрете речи нет. А что физик считает важным и как он преодолевает авторитет наличного знания – это обычные слагаемые всякого научного открытия.

Мнение Яноуха о несостоявшемся открытии Абрикосов прокомментировал так:

“Сейчас есть тенденция все в коммунистической России связывать с политикой. Это – ошибка. В группе Ландау политика не играла никакой роли. Я не помню ситуацию с Шапиро, но определенно это не имело ничего общего с политикой. Подозреваю, однако, что подобное представление всего происходившего в советской России само есть политика“.

И таким образом суммировал свое отношение к учителю:

“Когда Дау понимал что-то в физике, то это было необыкновенно глубокое понимание, значительно глубже, чем у большинства его коллег. Но это давалось ему нелегко, а потому рассказать ему что-то новое было довольно трудно, тем более что у самого рассказчика такого глубокого понимания, как правило, не было. Уж такого от него наслушаешься – упаси господь, а потом со словами ‘Если вы такое будете мне говорить, я совсем с вами о науке разговаривать не буду!“ он просто выбегал из комнаты. Удар двери – и его уже и след простыл. А на следующий день: “Так где мы с вами остановились?’. Ясно, что такое не всякий мог вытерпеть. В общем, школа у Дау была суровая, но я, во всяком случае, своими успехами в основном обязан ему и никогда этого не забуду“»

Далее в статье Г. Горелика приводится текст ответа ему

А.А. Абрикосова, присланного по электронной почте:

«Абрикосов изложил свою версию событий (email, 11 Jan 2005): “Из письма Лифшица может создаться впечатление, что я воспользовался идеей Ландау о квантовых вихрях и напечатал ее под своим именем. Прежде всего, хочу отметить, что моя статья была напечатана в ЖЭТФ в 1957 году с полного согласия Ландау. Это было за 5 лет до автокатастрофы. Я впервые рассказал Ландау о своей работе в 1953–1954 годах. Он не согласился с ней, и, поскольку я не сумел придумать объяснения ‘на пальцах’, я эту работу отложил до лучших времен. Когда же он прочитал работу Фейнмана 1955 года, то пришел в комнату, в которой находились я и Халатников, и сказал: ‘Конечно, Фейнман прав, а мы с Женькой заврались’ (в своих выражениях он не щадил и себя самого). Речь шла о неправильной работе Ландау и Лифшица, напечатанной в 1955 году и упомянутой в письме Лифшица. В отличие от И.С. Шапиро, моя работа не была закончена, и написанной статьи у меня не было. Когда после статьи Фейнмана, Ландау согласился с основной идеей, я закончил теорию и сравнил ее с экспериментами на сверхпроводящих сплавах. Получилось блестящее согласие. Когда Ландау услышал об этом, он воскликнул: ‘Я так и думал, что в сплавах каппа больше, чем единица на корень из двух!’. Хотя это нигде не было напечатано, но я, из почтения к своему учителю, добавил сноску к своей статье, которую Лифшиц использовал как единственный аргумент в пользу своей версии. Никогда я не слышал от Ландау никакого упоминания его идеи о вихрях, и никаких печатных материалов на эту тему не существует. Неужели если бы Ландау намекнул мне об этой идее, я бы не отметил это в своей статье, и сам Ландау так бы ее пропустил!? Поскольку я писал свою статью уже после Фейнмана, то я, конечно, на него сослался. Кстати, к тому времени выяснилось, что эта идея еще раньше пришла в голову Ларсу Онсагеру, но была напечатана в виде дискуссии на какой-то конференции. Конечно, я сослался и на него.

Если Г. Горелик выяснил, как я думаю, истину в 2005 г., то почему другим это нельзя было сделать на полсотни лет раньше. Прежде всего, как мне кажется, упрек надо адресовать А.А. Абрикосову. Почему он молчал при жизни Ландау и выступил в печати на эту тему только в конце 1970-х гг.? Именно это и привело к выступлению Е.М. Лифшица в защиту Ландау. Должен признаться, что раньше я автоматически доверял версии Е.М. Лифшица. Я и сейчас не сомневаюсь в его искренности. Он обожествлял Ландау и готов был фанатично биться за его «честь» там, где другие проявляли осторожность. В результате возникла пожизненная вражда этих двух учеников Ландау. Прискорбно.

В заключение этой истории позволю себе пересказать анекдот «от Абрикосова». Этот минирассказ с элементом черного юмора я услышал из источника, просившего его не называть. Якобы один физик-академик X. (икс) как-то ехал в автомобиле с А.А. Абрикосовым из аэропорта в Москву. За рулем сидел Абрикосов. Неожиданно на шоссе выскочил заяц. Абрикосов резко затормозил. «Что, Алеша, не смог бы задавить зайца?» – спросил спутник. – «Конечно, нет». – «Что, вообще никакого живого существа?» – «Наверно, Лифшица смог бы», – ответил Абрикосов.

Пытаясь охарактеризовать общественное лицо А.А. Абрикосова, нельзя обойти его известный призыв, обращенный к ученым России эпохи Ельцина, эмигрировать из страны. Смысл призыва в том, что настоящим, профессионально ценным ученым нужно быстрей подавать заявления об иммиграции в страны Запада. Только так им удастся сохранить себя для науки вообще, и для физики, в частности. Надо спешить, так как в России дела идут все хуже, а Запад – не резиновый.

Это резкое, может быть, даже циничное заявление было опубликовано в начале 1990-х гг. в одной из московских газет (к сожалению, не помню названия и даты). Оно вызвало отрицательную реакцию ряда известнейших физиков, например, В.Л. Гинзбурга и Ж.И. Алферова., Академик Л.Д. Фаддеев писал, правда, не называя никого по имени: «Среди тех, кто относит себя к интеллигенции, много предателей».

Юридически право на эмиграцию – бесспорно. Материальная и иногда идейная мотивация эмигрантов тоже понятны. Но важно и то, в каком тоне они впоследствии высказываются о бывших соотечественниках и о стране, в которой провели основные годы жизни, не обязательно самые худшие. В этом смысле ученые, так или иначе связанные со школой Ландау, эмигрировавшие в США, ведут себя по-разному. Наряду с А.Абрикосовым, в США из учеников Ландау ныне живут и занимаются физикой И.Дзялошинский, Л.Горьков, пишет мемуары М.Каганов. Профессор Аргоннского университета в Лемонте Алекс Абрикосов – так он себя теперь называет – получил американское гражданство лишь в 68-летнем возрасте. Сразу после получения им Нобелевской премии он разъяснил журналистам, что он «отныне и навсегда – американец» (его собственные слова). Поэтому он отказался приехать в Россию, где их с В.Л. Гинзбургом планировал принять у себя президент Путин. Другой вопрос, почему в результате отказа Абрикосова президент не пригласил к себе «оставшегося в одиночестве» В.Л. Гинзбурга. В этом, А.А. Абрикосов, конечно, не виноват.

6.2.6. И.М.Халатников

К сожалению, я лишь отрывочно коснусь здесь одного из самых ярких ученых лиц школы Ландау, так как мало что знаю, помимо стандартного справочного поля о нем. Но несколько ярких «зарисовок» все же включил в рассказ об этом необычном человеке.

• Справка:Исаак Маркович Халатников (р. 1919 в Днепропетровске) – физик-теоретик, академик (1984), выдающийся ученый и организатор науки. Родился в Днепропетровске. Окончил Днепропетровский госуниверситет (1941). Поступил в аспирантуру в ИФП к Ландау осенью 1945 г. Научный сотрудник теоретического отдела ИФП (1945-65). Основатель Института теоретической физики имени Л.Д. Ландау (пос. Черноголовка Московской обл.) и его первый директор (1965-92). Выполнил циклы теоретических исследований по сверхпроводимости, теории квантовых жидкостей, квантовой теории поля (релятивистская асимптотика функций Грина для электрона и фотона), статистической физике (метод суммирования бесконечного числа диаграмм Фейнмана). Совместно с Е.М. Лифшицем и своим аспирантом В.А. Белинским провел цикл исследований по космологии, в результате которого было найдено общее решение уравнений Эйнштейна вблизи сингулярности (премия имени Ландау, 1974) (см. о содержании работы подробнее в заметке Я.Б. Зельдовича о Е.М. Лифшице в подразделе 6.2.1.). Не только ученик, но и близкий друг Ландау.

В блестящей научной карьере И.М. Халатникова было два его самых главных общественно значимых дела: участие в Советском Атомном Проекте и создание Института теоретической физики имени Ландау. Коснусь и того, и другого, к сожалению, фрагментарно. О первом из этих дел рассказывает сам И.М. Халатников. <Фрагменты из интервью И.М. Калашникова об участии группы Ландау в Проекте помещены также в главе 4, а полный текст интервью опубликован в источниках, указанных в ссылке [Халатников, 1993]>

Бомба

«Меня можно считать «сталинским учёным» – я получил первую Сталинскую стипендию и последнюю Сталинскую премию. В 1939 году были учреждены Сталинские стипендии для студентов – тоже для поднятия престижа науки. И в Днепропетровском университете я получил Сталинскую стипендию среди первых. Мама моя была очень горда, я стал необыкновенно богат, мог угощать девушек шоколадными конфетами».

«В аспирантуре у Ландау я должен был начать учиться летом 1941-го. Но уже конец войны я встретил начальником штаба зенитного полка. Неизвестно, сумел бы я вернуться в физику, не прогреми американские атомные взрывы. Советским руководителям было ясно, кому адресован гром, и поэтому Капице удалось объяснить, что физики стали важнее артиллеристов. Меня отпустили, в сентябре 1945-го я приехал в Институт физических проблем и занялся физикой низких температур. До следующего лета никаких разговоров об атомном проекте до меня не доходило, сам я занимался всем этим с большим интересом. Моей задачей было служить координатором между Ландау и математиками. Математики получали от меня уравнения в таком виде, что о конструкции бомбы догадаться было невозможно. Такой был порядок. Но математикам и не требовалось этого знать. Известно, что среди главных характеристик атомной бомбы – критическая масса, материал и форма “взрывчатки”. В общем виде такую задачу никто и никогда до нас не решал. А мне удалось по лучить необычайной красоты интерполяционную формулу. Помню, Ландау был в таком восторге от этого результата, что подарил мне фотографию с надписью: “Дорогому Халату…” она у меня хранится до сих пор.

Расчёты водородной бомбы мы вели параллельно с группой А.Н. Тихонова в отделении прикладной математики у Келдыша. Задание на расчёты, которое нам дали, было написано рукой А.Д. Сахарова. Я хорошо помню эту бумажку – лист в клеточку, исписанный с двух сторон зеленовато-синими чернилами. Лист содержал все исходные данные по первой водородной бомбе. Это был документ неслыханной секретности, его нельзя было доверить никакой машинистке. Несомненно, такого варианта расчёта в 1950 году американцы не знали. Хорош он или плох, это другой вопрос, но они его не знали. Если и был в то время главный советский секрет, то он был написан на бумажном листке рукой Сахарова. Бумажка попала в мои руки для того, чтобы подготовить задания для математиков.

В “Воспоминаниях” Сахарова сказано, что в Институте прикладной математики как-то утеряли документ, связанный с водородным проектом. Малозначащую, пишет, потеряли бумажку. А начальник первого отдела – после того, как к нему приехал высокий чин из госбезопасности и с ним побеседовал, – покончил жизнь самоубийством. Андрей Дмитриевич приводит это как пример нравов: человек расстался с жизнью из-за того, что потерял малозначащую бумажку. В действительности, я знаю, что потеряли ту самую бумажку, которая у нас, в Институте физпроблем, в течение месяца или двух хранилась в первом отделе. Всего одна страничка. Я не раз держал её в руках и помню, как она хранилась: в специальных картонных обложках как документ особой важности. Чтобы продолжить расчёты в группе Тихонова, эту бумагу переслали в отделение прикладной математики. И там утеряли. Андрей Дмитриевич к тому времени был уже на Объекте и, может быть, не знал, что именно пропало. А это была всего одна страничка, на которой значилась вся его идея – со всеми размерами, со всеми деталями конструкции и с подписью “А.Сахаров”. За время моей работы в спецпроекте я не помню других случаев утери каких-либо документов. Пропал всего один. Но какой!

Я знал об этом случае. И того человека из первого отдела помню – приходилось иметь с ним дело. Добродушный человек, средних лет, в военной форме без погон. Женщину, которая с ним работала, наказали, уволили. Не исключено, что бумажку эту сожгли по ошибке, – какие-то секретные бумаги, черновики постоянно сжигали. Может быть, она хранилась не так тщательно, как у нас, – всего лишь какая-то страница, да ещё написанная от руки».

Дальше И.М. Халатников пишет, что вскоре после смерти Сталина, когда Ландау решительно отказался продолжать участвовать в Атомном проекте, его «пригласил И.В. Курчатов. В его кабинете находились Ю.Б. Харитон и А.Д. Сахаров. И три великих человека попросили меня принять у Ландау дела. И Ландау попросил об этом. Хотя к тому времени было ясно, что мы свою часть работы сделали <подробнее о ней см. в Главе 4>, что ничего нового, интересного для нас уже не будет, но я, естественно, отказать не мог. Скажу прямо, я был молод, мне было 33 года, мне очень льстило предложение, полученное от таких людей. <…>. Я принял от Ландау его группу и вычислительное бюро. <…>

«После ухода со сцены Берии возникла совершенно очевидная проблема – Капице следует вернуть институт. <Предысторию увольнения Капицы из ИФП см. в Главе 4.>. Вопрос обсуждали в институте, обсуждали и наверху, в Политбюро. Но имела место сильная оппозиция людей, причастных к атомным делам, – Малышева, Первухина. Может быть, они не хотели, чтобы Капица имел отношение к этой деятельности. Он был, по их представлениям, полудиссидент. В ЦК решили не отдавать институт Капице.

И тут я проявил инициативу, побежал к Ландау и сказал: “Дау, дело плохо. Нужно писать коллективное письмо физиков”. Мы написали письмо на имя Хрущёва, в котором обосновывали необходимость возвращения института Капице. Может быть, это было первое письмо в истории нашей страны, в котором интеллигенция коллективно обращалась к правительству. Письмо, подписанное двенадцатью известными физиками – академиками и член-коррами, – произвело впечатление. Но вернуть институт Капице удалось дорогой (для меня лично) ценой. Мою группу, занимающуюся бомбой, вместе с вычислительным бюро передали в Институт прикладной математики. Это было для меня личной трагедией, я привык к атмосфере уникального заведения <ИФП>. К тому же физику в математическом институте найти место было нелегко… Наконец, в работе, связанной с ядерным оружием, интересных проблем для физиков уже не осталось. Я пожаловался на свою судьбу Курчатову, написал письмо А.П. Завенягину, министру Средмаша. Написал, что как физик я сделал всё, что мог, и не вижу, чем ещё могу быть полезен атомной программе. Мне разрешили вернуться. С высокой должности заведующего лабораторией я вернулся в ИФП на должность старшего научного сотрудника. Но был счастлив, что могу работать рядом с Ландау и Капицей».

Институт теоретической физики

В период необратимой болезни Ландау и связанной с этим неизбежной перестройкой в ландауской школе И.М. Халатников выдвинул и воплотил в жизнь идею создания общесоюзного Института теоретической физики АН СССР (в Киеве параллельно работал Институт теоретической физики АН Украинской ССР по руководством Н.Н. Боголюбова). Напомню, что впервые аналогичная идея была высказана самим Ландау еще в 1935 г. в Харькове, но ему не позволили ее осуществить (см. Гл. 2). В книге Коры говорится, что якобы П.Л. Капица тоже как-то предложил Ландау создать свой отдельный институт. Но Ландау отказался из чувства благодарности к Капице, забравшего его из тюрьмы на поруки.

В 1960-е гг. идею о создании института теоретиков, работающего по ландауским принципам, начал осуществлять один из лучших учеников Ландау. В то время шло бурное освоение нового наукограда в пос. Черноголовка Московской области.

Там продолжал строиться и развиваться филиал знаменитого Института химической физики АН СССР. Проект осуществлялся под научной эгидой директора ИХФ, Нобелевского лауреата академика Н.Н. Семенова. Непосредственно руководил строительством и оснащением нового научного центра заместитель Семенова еще со времен войны, директор филиала в Черноголовке Федор Иванович Дубовицкий (в дальнейшем его изберут членом-корреспондентом АН СССР именно за этот его труд, имевший в целом большое значение для развития физики в СССР). И.М. Халатников пошел к Н.Н. Семенову и предложил ему престижную для того идею создать Институт теоретической физики на основе школы Ландау, но под флагом Семенова. Н.Н. Семенов поддержал Халатникова. Получилось, что он выиграл партию у своего старого друга П.Л. Капицы, перетянув на себя центр тяжести ландауского наследия.

Несомненно, в этом деле имели место щепетильные моменты перехода основных сил теоретической физики из-под крыши П.Л. Капицы, благодаря которому они так сильно развились (начиная со спасения Ландау из тюрьмы) к Н.Н. Семенову. Я не знаю (всего не охватишь), описана ли где-нибудь подробно и без лакировки тайная дипломатия, проводимая И.М. Халатниковым в начале создания ИТФ. Она, конечно, войдет рано или поздно в историю советской физики как ее яркая страница. Было бы лучше всего, если бы ее описал сам Халатников (если это еще не сделано).

Вроде бы, как я слышал от Е.М. Лифшица, первые дипломатические шаги И.М. Халатникова в этом направлении были тайными от П.Л. Капицы. Тот жутко разгневался, узнав о предстоящем уходе из Института физпроблем своих ведущих теоретиков: И.М. Халатникова, А.А. Абрикосова, Л.П. Горькова и И.Е. Дзялошинского. Вероятно, именно их уход подвигнул П.Л. Капицу на приглашение им из Харькова, из УФТИ одного из сильнейших физиков-теоретиков в мире И.М. Лифшица, который и стал новым заведующим теоротделом ИФП после смерти Ландау. Он приехал не один, а вместе со своим учеником, известным теоретиком профессором М.И. Кагановым. Таким образом, пара Лифшицев, Л.П. Питаевский и М.И. Каганов составили новое теоретическое ядро ИФП, которое Капица стремился во что бы то ни стало поддерживать на уровне мирового класса.

Сам И.М. Халатников так сформулировал свой стратегический замысел: «Ландау был выдающимся универсалом, одинаково владевшим всеми областями теоретической физики. Поэтому, когда мы создавали институт, то он задумывался как “коллективный Ландау”, поскольку никто из нас не претендовал на то, чтобы заменить его» [Воспоминания…, 2003. С. 168].

Институту теоретической физики АН СССР, первым директором которого стал И.М. Халатников, было присвоено имя Л.Д. Ландау. Инициатором этого акта стал сам Халатников.

Разумеется, И.М. Халатников при его активной организаторской деятельности не мог не быть членом КПСС. Халатников был вхож в высокие кабинеты не только в Президиуме АН СССР, но и в Отделе науки ЦК КПСС, в соответствующие органы Советского правительства и Мособлисполкома. Будучи не только крупным ученым, но и чрезвычайно умным и умелым администратором, И.М.Халатников сумел создать в своем институте максимально благоприятные условия и атмосферу для работы сотрудников. Наверное, таких условий не было ни в одном из научных институтов СССР. Например, об очень трудной и часто конфликтной проблеме зарубежных командировок И.М. Халатников пишет так: «Конечно, выехать за границу из Академии наук было значительно легче, чем из Курчатовского института. Но даже среди академических институтов Институт Ландау отличался тем, что его сотрудники сравнительно свободно ездили в “краткосрочные” поездки за границу. Это во многом объяснялось тем, что атмосфера в Институте не позволяла парткому мешать поездкам людей за рубеж» [Там же]. Научные работники старших поколений могут оценить, насколько необычным было это достижение И.М. Халатникова, как много оно значило для его физиков, а тем самым и для поддержания уровня физической науки.

Вскоре ИТФ стал одним из лучших в мире научных центров по теоретической физике. Так продолжалось до начала 1990-х гг., когда ближайшие друзья и сподвижники И.М. Халатникова – А.А. Абрикосов, И.Е. Дзялошинский, Л.П. Горьков, а также несколько других теоретиков института эмигрировали в США

В 2005 г. ИТФ исполнилось 40 лет. В нем работает примерно 100 сотрудников. В 1992 г. И.М. Халатников оставил пост директора ИТФ. Им стал академик В.Е. Захаров, а позже, когда он уехал в Америку, – член-корр. РАН В.В. Лебедев. Исаак Маркович остается Почетным директором ИТФ, живет в Черноголовке.

Добавлю еще пару зарисовок к портрету И.М. Халатникова, характеризующих его оригинальность. Для физиков они могут быть любопытны хотя бы потому, что нигде раньше не публиковались.

Первая зарисовка– с натуры. Однажды в 1970-х гг. я случайно присутствовал при следующем разговоре на кухне, когда И.М. Халатников пришел в гости к Е.М. Лифшицу. Гость рассказал, что на днях к нему в Институт приходил Лев Альбурт. Этот молодой шахматист только недавно стал известным благодаря своему неожиданному успеху: на чемпионате СССР мастер Альбурт занял одно из высших мест. Он жил тогда в Одессе, хотел переехать ближе к Москве, пришел к Халатникову и попросил взять его на работу в институт как математика. «А тебе разве нужны математики? Что он у тебя будет делать?» – спросил Лифшиц. «Дело не в этом, – ответил Халатников. – Взять на работу этого Альбурта, конечно, нелегко. Да и какой он там математик и что может делать, еще неизвестно. Но все-таки я взял бы Альбурта, если б он был гроссмейстером. Представляешь – у тебя в институте работает гроссмейстер! Но он пока только международный мастер. Так что отказал». Лифшиц, мысливший чисто профессионально, переспросил с удивлением еще раз: «А гроссмейстера бы взял?» «Гроссмейстера точно взял бы!» – с некоторым сожалением отвечал Халатников. <Возможно, зря он упустил шанс: вскоре Лев Альбурт стал международным гроссмейстером. А может быть, и не зря: в конце 1970-х гг. Альбурт подал заявление на отъезд в Израиль, на деле эмигрировал в США, затем дважды становился чемпионом этой страны. – Прим. Б.Г>.

Вторая зарисовка сделана со слов Е.М. Лифшица. Однажды Е.М. мне сказал: «Вы, Борис, как Халатников, делите людей на две основные категории – хороших и плохих. У него хорошие люди это те, кто любит Халатникова. А плохие – все остальные!» Самого Е.М. Лифшица Халатников, безусловно, причислял к первой категории.

При выборах в Академию наук в 1970 г. Е.М. активно поддержал кандидатуру Халатникова в члены-корреспонденты. Тогда к нему обратился за поддержкой также Юрий Моисеевич Каган, тоже видный теоретик, ученик Ландау. В конце 1960-х гг. Ю.М. Каган и Е.М. Лифшиц заметно сблизились. Каган даже бывал у нас дома со своей женой Татьяной Николаевной Вирта (дочерью известного писателя). Е.М. говорил о Ю.М. Кагане как о весьма талантливом ученом. Однако в просьбе Ю.М. Кагана поддержать его на выборах вежливо, но твердо отказал. Он сказал, что Халатников старше на 10 лет, и при безусловных достоинствах обоих кандидатов – сейчас его очередь, а Кагана он обещает активно поддержать на следующих выборах, после избрания Халатникова. Но вышло как раз наоборот. Ю.М. Каган победил на выборах 1970 г. Его отношение к Е.М. Лифшицу заметно охладело (по словам последнего). Во всяком случае, Ю.М. Каган с супругой более не появлялись у нас дома. А И.М. Халатников был избран член-корром только на следующих выборах, в 1972 г. при активной поддержке Е.М. Еще через 12 лет его избрали академиком.

И.М. Халатников был не только исключительно энергичным, но и жизнерадостным, веселым человеком. Для характеристики неформального духа общения друг с другом, царившего между учениками Ландау, приведу со слов самого Халатникова, сюжет одного из лучших розыгрышей, который они с А.А. Абрикосовым устроили над их общим другом Аркадием Бенедиктовичем Мигдалом (тоже большим мастером инсценировок – см. подраздел «А.Б.Мигдал»).

Дело было в 1960-е гг. на горном курорте Бакуриани (Грузия), где проходил очередной международный симпозиум по физике низких температур. И.М. Халатников пишет:

«Возвращаясь из поселка Бакуриани, мы иногда заходили в местный универсальный магазин, который изобилием не отличался. Там было лишь 3 предмета, привлекавшие внимание: большие портреты товарища Сталина маслом в золоченых рамах, длинные кухонные ножи и большие трикотажные женские панталоны. При виде всего этого созрел план розыгрыша. Я обсудил это с Алешей Абрикосовым, и мы приобрели самый длинный кухонный нож и лиловые панталоны. К этому набору необходимо было еще прибавить записку на грузинском языке, которую мы попросили написать молоденькую грузинскую дипломницу А.Абрикосова Риту Кемоклидзе. Текст записки состоял из одной фразы: “Ты ответишь за поруганную честь”. Сложность состояла в том, что Рита не знала, как по-грузински “поруганная честь”. Здесь-то уже начиналась комичность ситуации. Рита бегала по “Дому физика” и спрашивала у маститых грузинских ученых, как на грузинском языке будет “поруганная честь”. Когда, наконец, все было готово, оба предмета с запиской были незаметно положены на дно сумки А.Б. <Мигдала>, благо комнаты никогда не запирались. На следующий день мы все возвращались в Москву. Как обычно, разбирая сумку А.Б., его жена Татьяна Львовна с удивлением обнаружила «компрометирующие» А.Б. предметы и записку. Смущенный Кадя <Аркадий> ничего внятного сказать не мог. Записка, которая могла бы что-то объяснить, была на грузинском языке. Решили обратиться к близким друзьям – Радам и Михаилу Светлову <известный поэт>. Радам Светлова была грузинской княжной и язык знала. Поскольку по телефону прочесть не могли, поехали к Светловым. А там, как на зло, оказался близкий друг Светловых и Мигдала – известный физик Бруно Понтекорво, также большой любитель шуток. Можно представить, какой стоял хохот… Розыгрыш удался.

А.Б. оценил шутку» [Воспоминания…, 2003. С. 170].

В заключение еще раз вспомню о необычных словах, произнесенных И.М. Халатниковым 31 октября 1985 г. у гроба Е.М.Лифшица. Он сказал, что Дау физики боялись и вели себя прилично, а Евгения Михайловича они стеснялись– и потому старались вести себя прилично. «Больше барьеров нет…».