Текст книги "Нарушая заповеди (СИ)"

Автор книги: Алиса Перова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

61

Ночь – то время, когда оживают страхи и обостряются чувства. Всё вокруг становится не таким, как при свете дня, – ночью всегда иначе. Кажутся острее и царапают нервы любые звуки… Ярче и насыщеннее запахи… Прошлая ночь была пропитана опьяняющим ароматом страсти, очаровала меня, вскружила голову… Игривая и до обидного короткая, она промелькнула, но оставила долгое нежно-хмельное послевкусие.

Эта ночь совсем другая, она пахнет страхом, одиночеством и отчаяньем. В сгустившейся темноте так легко потерять надежду… Запрокинув голову, я вглядываюсь в пугающую чёрную высь, нашпигованную ледяными равнодушными звёздами… Возможно, где-то там над ними Великий Вершитель наших судеб совсем позабыл о Ромке.

«Боже! Ты знаешь всё. И любовь Твоя совершенна; возьми же его жизнь в Твою руку и сделай то, что я жажду сделать, но не могу…»

***

«Папочка, я стану очень хорошей послушной дочерью, и с Львовной твоей буду терпеливой и сдержанной, захочешь – даже с работы уйду… Всё, что скажешь, папа, любые условия…» – я искренне так думаю, когда мчусь рано утром по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Как же я вообще умудрилась уснуть этой ночью?! Предательница!

Наспех одетая, взбудораженная и взъерошенная, я всё же намерена не афишировать своё истеричное состояние и готова быть паинькой для моего папочки. Только бы он вытащил Ромку из этого кошмара.

Папу я обнаруживаю в столовой. Перед ним чашка с чаем, а всё его внимание сосредоточено в телефоне. Меньше всего я ожидала застать здесь Львовну – с чего ей опять не спится в такую рань? Перед ней смузи не слишком аппетитного зеленоватого цвета. Но полезный завтрак не тронут, а взгляд Ангелины тоже прикован к телефону.

Зато мне понятно, что здесь делает Котя, любительница поспать до обеда, – у неё сегодня важный зачёт в институте и опаздывать ей никак нельзя. Зажав в зубах сахарную плюшку, она интенсивно тычет пальцем… в телефон! Они тут что – виртуальные утренние гонки устроили?

– Всем привет! Кто лидирует? – мой игривый тон всё же выдаёт нервное напряжение. Ну, что ж, так оно и есть.

Однако ответные приветствия звучат ещё более натянуто, а три пары глаз настороженно следят за моим приближением. Я что-то пропустила?

– Папуль, какие новости? Пётр уже в работе? – я наклоняюсь, чтобы поцеловать папу, а мой взгляд падает на экран телефона. – Что… Что это?!

Изуродованного Франкенштейна на фото невозможно не узнать. «Неравнодушные соседи нашли способ отомстить насильнику. Злодей задержан по свежим следам!»

– Что это, папа? – я перехожу на визг. – Как ты пропустил?

– Тихо, – он пытается поймать меня за руки, но я вырываюсь и бью его по плечам. – Лали, успокойся, мои ребята уже работают. Почти всё очистили и под каждым постом есть опровержение. К обеду ничего не будет. Тролля вычислили и выставили ему счёт.

– Счёт? Да ты представляешь, сколько человек это увидели и ещё увидят? Что теперь будет с Ромкой? Он же не отмоется! А машину… Да её за сегодня каждый житель этого отстойника сфотографирует.

Почему же я раньше не подумала об этом? Идиотка!

– Машину мои парни ещё вчера эвакуировали, иначе добрые люди от неё к утру болта не оставили бы.

На благодарность меня не хватает…

– Поехали скорее к Ромке! Я – его алиби! Ну что ты стоишь, как истукан? Папа! – ударяю кулаком ему в грудь.

– Возьми себя в руки, – тихо и очень грозно рычит папа и тут же прижимает меня к себе. – Просто послушай меня, детка. Петра я уже пнул, он забрал потерпевшую вместе с её мамашей и везёт в отделение. Тебе никуда ехать не надо, Лали. Я тоже его алиби, потому что видел, где Роман провёл прошлую ночь. Я был там.

Почему-то этот факт меня нисколько не тревожит. Скажи сейчас папа, что держал свечку под кроватью, – моя стыдливость не очнётся.

– Я поеду, – зажатая в крепких руках, я откидываю голову, чтобы взглянуть папе в глаза. – Два свидетеля – больше, чем один. И если они не захотят отпустить Ромку, то пусть меня рядом сажают. Я признаюсь в соучастии, скажу, что придерживала эту лопоухую страшилу за уши.

Папа невесело усмехается и наверняка хочет сказать, какая я глупая, но говорит совсем другое. Говорит очень жёстко и непререкаемо:

– Лали, я обещаю, что вытащу Романа сегодня, чего бы мне это не стоило. Но с условием – ты туда не сунешься. Моя дочь не будет замешана в этом… В этом скандале.

– Пап, да мне плевать! И я уже в нём замешана, – приложив усилия, я всё же выпутываюсь из его объятий.

– Я всё сказал, Лали, – опасно прогремел папа. – Как только Роман будет свободен, ты узнаешь сразу.

Теперь можно орать до хрипоты, хоть по полу кататься в истерике, но даже не пытаться обойти этот запрет. Мне обидно, горько… Но у меня есть папино слово, а это – намного больше, чем надежда.

Я не представляю, что буду делать, как выдержу ожидание. И сколько ждать? Сегодня – это слишком размыто. Сейчас бы на работу, но я ещё ночью позвонила Пашке и попросила выйти вместо меня. Думаю, сейчас мой напарник уже в пути.

Растеряв весь боевой пыл, отступаю назад и обнимаю себя за плечи. Котя, к моему удивлению, молчит и смотрит на меня глазами преданной собаки. Она тоже не посмеет возражать папе, но её молчаливая поддержка мне приятна. Спасибо, подруга.

– Тебе надо поесть, Лали, – говорит папа. Теперь его тон очень мягкий, успокаивающий, но никак не способствующий пробуждению аппетита.

– Не хочу, – в подтверждение своих слов я отрицательно качаю головой и направляюсь к выходу.

– Лали, но ты вчера даже не ужинала. Это что, голодный ультиматум?

До чего же он непонятливый – как я смогу проглотить хотя бы кусок, если даже дышу через раз. Знаю, что папа не будет настаивать, зато быстрее будет работать над Ромкиным освобождением. Всё, я почти покинула столовую, оставив за собой право быть голодной и злой… Но Львовна неожиданно словила потребность высказаться:

– Ева, папа совершенно прав. Своей голодовкой ты никому ничего не докажешь, а только себе навредишь. И я тоже считаю, что дочь Тимура Баева должна дорожить своей репутацией и оберегать её от подобной грязи.

Я внимательно слушаю её выступление, ощущая внутри себя стремительно формирующуюся ярость, а ободрённая моим вниманием Львовна с энтузиазмом продолжила:

– И очень жаль, что об этом заранее не позаботился твой мальчик, хотя для него, возможно, лишнее пятно не так критично, но ты…

– Ангелина, – рявкнул папа, заставив её вздрогнуть и заткнуться.

– Ты кто такая? – я сделала несколько шагов в её сторону и указала на высокий стакан с нетронутым зелёным смузи. – Уткнись в эту крокодилью… в своё пойло и не смей совать нос в чужую семью. Ты здесь в качестве очередной постельной грелки и рот будешь открывать только в спальне! А если ты…

– Лали! – очередной папин рык прогремел над самым ухом и в следующий миг большая ладонь закрыла мне рот. А сама я дрыгала ногами над полом, зажатая под мышкой злого Тимура Баева.

Дежавю. Вот уж не думала, что такое когда-то может повториться. А ведь, направляясь в столовую, я собиралась быть паинькой, была не против даже подружиться с Ангелиной… Не срослось. Но я не готова забрать свои слова обратно. Если только покрепче придумаю…

Скрывшись за деревьями, я наблюдаю, как спустя полчаса Львовна с траурной мордой грузит свои выдающиеся выпуклости в папину машину. Жаль, что она без чемоданов, и вряд ли папа выбросит её по пути. Возможно, Ангелина ему дорога… Возможно ли? Папа выглядит хмурым. Впрочем, он всегда такой… Но лишь в эту минуту мне в голову приходит мысль, что я снова грубо потопталась по его чувствам.

Прости меня, папка! Ты лучший! Я скажу тебе об этом тысячу раз.

Если попросишь, я даже извинюсь перед Львовной…

Ты только верни мне Ромку!

62. Роман

Ночь – самое удивительное время суток. Время, когда в голову приходят невероятные, а иногда и совершенно безумные идеи. Время, когда усиливается работоспособность всего организма… В частности, моего организма. Я люблю ночь с её таинственной мрачной эластичностью, сонмищем ярких небесных светил и возможностью трактовать это явление по-разному, в зависимости от настроения. Прошлая ночь стала, наверное, одной из лучших, несмотря на то, что провёл я её не в ремонтном боксе. Думаю, что даже если очень захочу – не сумею забыть. Ну, если, конечно, живым отсюда выйду. Та ночь заставляла хотеть большего, вытягивала скрытое – горько-сладкое и… настоящее. Та ночь светила нам звёздами…

Эта ночь пугает скоплением гигантских светящихся газовых шаров, внутри которых бурлит термоядерная реакция. Ещё вчера они казались звёздами… Вчера я казался счастливым…

Но, как обычно, я не желаю быстрее прогнать эту ночь. Я не знаю, что принесёт мне завтрашний день… И я боюсь наступления утра.

***

Пётр Мендель – имя очень громкое, отмеченное знаком качества. Однако обладатель сего прославленного имени, скандально известный адвокат, по какому-то недоразумению сидит сейчас напротив меня, демонстрируя насмешливый прищур проницательных глаз и хищную улыбку.

С удивлением выяснив, что Мендель – мой защитник, я уже понимаю, что надолго здесь не задержусь. Не без облегчения понимаю. Первые несколько часов моей неволи дались мне нелегко. Били грамотно, методично и жёстко. И хотя мне так и не удалось абстрагироваться от боли, я справедливо полагал, что быть забитым насмерть – никак не хуже, чем отбывать огромный срок за преступления, которые не совершал. А взять на себя мне следовало немало чужих грехов. Жить очень хотелось. И даже осознание того, что в этом мире я никому не нужен, не отбило жажду жизни. Не знаю, на сколько часов или дней меня хватило бы, но хочется думать, что не сломали бы, заставив подписать бредовые признания.

Проверить, к счастью, так и не пришлось – появился крутой адвокат и, подмигнув мне весело, попросил потерпеть немного. Внутри болело всё, но ради свободы потерпеть я мог и дольше, чем немного. Единственный вопрос, который меня мучил, – кто нанял адвоката? В голове лишь два варианта – Владыка Бочкин и… Тимур Баев. Толяну знаменитый Мендель просто не по карману, а больше за меня впрягаться и некому. Но свой вопрос я так и не озвучил, потому что сейчас было время адвоката задавать мне вопросы.

И он уже задаёт их полчаса. Я же охотно отвечаю… почти на все.

– Так с кем, ты говоришь, провёл ночь на озере? – в очередной раз демонстрирует забывчивость хитрый адвокат.

– Я не говорил, – улыбаюсь. – Вы прямо, как следак.

– Вот ему этого и не следует знать. А своему адвокату, сынок, ты можешь исповедаться во всех своих безобразных грешках. А, впрочем, этот грешок оставь при себе. Мне и так известно, где и с кем ты развлекался. Но ты молодец – осторожный парень. И впредь таким оставайся, проблем будет меньше. Понял меня?

– Не очень, – признаюсь откровенно. Кажется, мы расходимся с Менделем в понимании моей осторожности.

Осторожен я лишь в отношениях с людьми. И таким меня сделала жизнь… И люди, которые из неё вышли. Именно так – вышли, потому что за последние четыре года из моей жизни исчезли почти все, кого я привык или хотел считать близкими. Отчего-то я показался им обременительным другом, родственником, соседом. И вот вчера меня оставили ещё два родных человека. Думал, что родных. Кто остался?

Толяна я впустил в свою жизнь не так давно, да и то – как пустил… Анатолий впёрся сам – без приглашения, а я позволил этому болтуну вовлечь меня в бездну порока. Толян искренне верил, что благое дело творит. И справедливости ради надо сказать, что преподобный мне здорово помог встряхнуться и выпнул меня из моей вполне комфортной бронированной скорлупы.

И вот теперь остался только он. И остался ли? Очень хочется верить…

– … Надеюсь, ты правильно меня понял? – Мендель смотрит на меня испытующим взглядом.

Я прекрасно осознаю, что его время очень дорого, поэтому молча киваю. Не говорить же ему, что я не только не понял, но и не слушал. Остаётся верить, что он не агитировал меня сознаться во всех нераскрытых преступлениях.

– Так, Роман, теперь о деле. Спрашивать тебя ни о чём больше не станут. А вот тебе я настоятельно советую спросить.

– О чём? – я не понимаю. – Кого спросить?

– Не кого, а с кого! Я тут жалобу набросал от твоего имени на чрезмерно усердных костоломов за их неправомерные действия. Ну, что ты так смотришь? Я же вижу, что над тобой поработали, ты даже сидишь, как кривой инвалид и морщишься постоянно.

– Спасибо, но… нет. Просто все эти тяжбы – не моё, – и предотвращая очередное нравоучение, вскидываю вверх ладони. – Я знаю, что не прав, и спасибо. Правда – за всё спасибо.

– Дурак, – резюмировал Мендель. – Это не мне спасибо. Ладно, с бумагой – как знаешь, но в больницу заедем обязательно. А то завтра сдохнешь – кое-кто мне голову снесёт.

Я предусмотрительно не спрашиваю, кто же этот кое-кто. Я знаю и пока не определился, как мне быть с этими знаниями.

– И, Роман, тебе следует ещё кое о чём знать, – говорит адвокат и без пауз сбрасывает на меня бомбу.

Я разглядываю скрины с недавних постов в интернете и чувствую, как меня ломает. Репутация? Сейчас мне плевать на неё! Маньяк? Ничего для меня нового!

Франкенштейн! Вот теперь мне действительно больно. Очень больно.

Будто сквозь вату звучит голос адвоката. Он снова убеждает меня призвать к ответственности виновных.

– Я сам разберусь, – прерываю его резко. – Извините. Только копию заявления, если можно, возьму на память.

Мендель нехорошо прищурился.

– Можно. Но учти, Роман Темнов, второй раз на мои услуги можешь не рассчитывать.

– Да что Вы, я бы не посмел.

– Надеюсь, своим дурным бабам ты не станешь мстить?

В ответ я лишь невесело усмехаюсь.

– Да, Темнов, не повезло тебе с соседями.

– Люди… Это лишь стадо ведомых баранов. Ответственный всегда тот, у кого кнут.

– Любопытная теория, – встрепенулся Мендель. – И не уникальная. Есть у меня хорошая подруга, пастушка с очень крепким кнутом. Вам бы с ней было, о чём поговорить. Но – увы – она француженка.

Я неопределённо киваю. Говорить ни о чём больше не хочется. Адвокат резво подрывается с места.

– Потерпи немного, сейчас я улажу некоторые формальности, и мы уйдём отсюда, – напоминает он. А у самого выхода оборачивается. – Роман, насчёт девочки, надеюсь, ты хорошо меня услышал? Не по Сеньке головной убор, парень. Без обид.

Адвокат выглядит почти виноватым и разводит руками. О чём он? Какой головной убор? Я так много всего не услышал… Но снова кивать, как болванчик, не спешу.

– Ладно, жди, я скоро, – вздыхает Мендель и исчезает за тяжёлой дверью.

***

Встречающая делегация, состоящая из двух человек, вызывает у меня почти счастливую улыбку. Его Преподобие отец Анатолий в полном обмундировании и Богдан Пила – во всём чёрном и мрачный, как демон. Служители верхнему и нижнему мирам. И я, Роман Темнов… Зависший между мирами…

Преподобный меня обнимает, с упоением о чём-то рассказывает… Пила… Улыбается! И хлопает меня по плечу. Я почти не слушаю и стараюсь не кривиться от боли. Но как же я неожиданно рад, что сейчас не один!..

– Тёмный, ты бы видел свою Еву! – с пылким восторгом, не подобающим человеку в рясе, восклицает Толян.

Ева… В груди становится так горячо, что на мгновение отступает боль.

– Не надо!.. Об этой девочке, – звучит резкий голос Менделя.

И боль возвращается.

Об этой девочке?.. Об этой?

«Не по Сеньке головной убор… Без обид».

Это что – цена моей свободы?

63

Здание судебно-медицинской экспертизы мы покинули вдвоём с Богданом. Сегодня он на редкость и совершенно некстати разговорчивый. И пока Пила занудно вещает, насколько сейчас важен для меня постельный режим, я с тоской думаю, что мой прежний молчаливый и мрачный сосед может уже и не вернуться.

– По-хорошему, тебе бы в стационаре отлежаться, – сокрушается Пила, – но если будешь смирным, я с тобой и дома справлюсь. Побудешь пока под моим наблюдением.

Забавно после подобных приключений попасть под наблюдение патологоанатома.

В ответ я только хмыкнул, но спорить не стал. Говорить вообще не хотелось. Но ещё меньше хотелось отлеживаться. В голове первостепенных задач – громадьё. Какой тут, на хрен, постельный режим!

После слов Менделя первым делом захотелось рвануть к Ляльке в кофейню. Тогда же я оценил полезность хорошего друга. Преподобный смерил меня скептическим взглядом и заявил:

– Тормозни, Тёмный, это только в крутом боевике выглядит слезоточиво. Ты, покрытый боевыми шрамами, весь в крови и обгоревших лохмотьях, притащился, подволакивая ногу, к любимой. И ей до балды, что ты выглядишь и воняешь, как чмо, потому что хеппи-энд уже расписан, и её цветочный магазин – это конечный пункт героя.

– Да я вроде ещё не успел провонять, и не в крови, – возражаю, но и так понимаю, что это была хреновая идея.

– Это я для остроты сюжета, но выглядишь ты всё равно, как урод, – утешил Толян. – Ты лучше позвони ей.

– Да мобилу, козлы, разбили, – чувствую, как меня снова накрывает ярость. Телефон тоже жаль – новый. Был.

Такое впечатление, что меня пытались закрыть навсегда и иного даже не рассматривали. Странно, что явно заметных следов на теле не оставили.

Теперь, после долгих медицинских манипуляций, потребность в тёплом душе и еде становится навязчивой. На бодро тарахтящей старушке Богдана мы добрались до общаги, закупив по пути продукты, медикаменты и новую симку, конечно. Отсутствие во дворе Франкенштейна резануло по нервам, хотя я уже знаю, что он в безопасности. Может, и лучше, что его зесь нет – не сдержался бы – оправдал своё громкое погоняло.

Наташка на глаза попадается первой, но не плюётся ядом и, уж конечно, не заигрывает – она опускает глаза и просто улепётывает. Очень быстро.

– Выстегнуть бы суку, – зло рычит себе под нос Пила.

Я отмалчиваюсь, но, на удивление, того же не чувствую.

Усталость наваливается бетонной плитой, когда до комнаты остаётся пара шагов.

– Ромочка, сыночек! – плаксивый оклик и громкий всхлип тёти Любаши. – Господи, что же эти ироды с тобой сделали?!

Она несётся на меня, как торпеда, раскрылив руки и нацепив на лицо маску великой скорби. Сейчас мне не по себе от того, что она может ко мне прикоснуться. Но Пила резко перехватывает соседку на подлёте.

– Вам в другую сторону, женщина.

Тётя Любаша изо всех сил пытается сломить оборону, но я уже в комнате, и Пила захлопывает дверь перед её носом. Я не понимаю, как с ней общаться и сейчас очень благодарен своему квартиранту. Он выглядит спокойным и собранным.

– Ты давай, Роман, пока в душ, а я нам хавчик организую.

Смыть боль под долгожданными горячими струями не удаётся, но усталость уже не валит с ног. Аппетит просыпается зверский… Но в засаде не дремлет тётя Любаша. Настигла меня на выходе из душевой.

– Ромулечка, детка, да постой ты! – причитает она и цепляется за руки. – Ты думаешь, мы не виним себя? Да я всю ночь не могла уснуть, думала – как ты там. Янка даже на глаза тебе боится показаться. Ну, ты же догадываешься, в каком состоянии девчонка была! Она даже не понимала и не видела, что подписывает. Это ж вон, ментяра Натахин ей голову задурил. Да прости ты нас! И я-то вчера совсем не соображала, чего тебе наговорила. Это же как… Состояние эффекта!

– Аффекта, – машинально поправляю и пытаюсь выпутаться из её цепких пальцев. – Я понимаю, тёть Люб, и не злюсь – правда. Только, пожалуйста, сейчас от меня отстаньте.

Соседка на мгновение растерянно зависает с раскрытым ртом и этой секунды мне хватает, чтобы вырваться и продолжить путь.

– И это за всё хорошее, а, Ром? – летит мне вдогонку.

– Я благодарен Вам за всё, – не поворачиваюсь и не останавливаюсь.

– Ага, я и вижу! Думаешь, за те гроши, что ты нам подкидываешь, ты где-то ещё сможешь купить человеческое тепло? Ведь я тебя почти как сына любила!

Сейчас это даже не больно. Поэтому я не задерживаюсь и уже распахиваю дверь в свою комнату. Со стороны кухни со сковородой спешит Пила…

– А свою Еву, шалаву малолетнюю, ты, значит, легко простил? – визжит тётя Любаша и я притормаживаю.

Откуда? Хотя… понятно откуда. О Лялькиной роли в событиях четырёхлетней давности знала только Янка. Тогда она была моей единственной жилеткой и отдушиной. Она активно применяла сексотерапию, а я делился с ней страхами, сомнениями и переживаниями. Идиот!

Я медленно разворачиваюсь к соседке.

– Вы, тёть Люб, ничего не знаете о Еве и не стоит говорить о ней в таком тоне.

– Да правда, что ли? – женщина подбоченилась и оскалилась. – Если бы твоя соплюха не подставила вас с матерью, Анька и сейчас была бы жива. Только ведь вы, мужики, головой редко думаете. Подумаешь, мать на тот свет отправили! Эта твоя, небось, покаялась?

Словно в какой-то прострации я про себя отмечаю, что даже не знаю, покаялась ли… Наверное, Лялька и говорила что-то…

– Лучше заткнись, тёть Люб. Ты ведь сама знаешь, что с мамой произошёл несчастный случай…

– И давно ты так думаешь? Раньше ты по-другому рассуждал. А теперь что? Хорошо ноги раздвигает твоя Ева? Неужели моя Янка хуже? А ведь я вчера твою шалашовку не сразу признала. Это я уж по папаше её поняла. Явился, страшила – весь такой крутой! Его ты, дурачок, тоже простил?

– Может, ей сковороду в рот забить? – интересуется Пила, стоя рядом со мной с горячей посудиной.

– Чем этот бандюган тебя прикупил? – продолжает орать соседка. – Деньжатками? И дочу свою подложил! А теперь…

Неожиданно женщина замолкает, а рот её искривляется в некрасивой гримасе. Она быстро моргает, глядя мне за спину, а потом срывается с места и быстро исчезает в своей комнате.

Мы с Пилой поворачиваемся одновременно. Позади полный коридор вольнослушателей и среди них хмурый и задумчивый Баев.

– Разговор есть, Роман.

С едой не срослось. Да и аппетит пропал, зато головная боль усилилась. Стараясь не шевелить головой, я сижу на пассажирском сиденье во внедорожнике Баева. Мне на хрен не нужна такая компания, но я еду за своим Франкенштейном.

– Какие у тебя планы в отношении моей дочери? – Баев первым нарушает молчание.

– Я не строил планы, – отвечаю, не раздумывая.

– Ожидаемо.

Пятиминутная пауза. И мысли, как мелкий песок в песочных часах, – ускользают. И нет сил сосредоточиться.

– Что ты можешь ей дать? – снова включается Баев, а мне требуется время, чтобы понять – речь снова о Еве.

– Всё, что смогу взять сам.

– Хм… Давай начистоту, Роман. Я предполагаю, что ты не нищий, но я ведь не об этом. Ты очень проблемный парень, и проблемы у тебя по всем фронтам. Ты живёшь в гадюшнике, в который не сможешь привести мою дочь. Вернее, уже смог, хотя не должен был. Ты забросил академию, почти не посещаешь свою церковь, на работе у тебя проблемы… И ты чуть не загремел по самой позорной статье. Знаю, что не виноват, но это – тоже твоя проблема.

Я не собираюсь ничего отрицать, но не могу уловить, что именно меня зацепило…

– Вы забыли упомянуть о том, что я стал сегодня знаменитым. И да – это тоже моя проблема. Вот только у меня, Тимур Альбертович, нет проблем на работе.

– Уже есть, Роман.