Текст книги "Директриса поневоле. Спасти академию (СИ)"

Автор книги: Адриана Вайс

Соавторы: Мария Минц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)

Глава 33.2

– Так это… месть? – голос Эдгара звучит глухо, в нем – смесь неверия и глубокой, раненой обиды. – Все это… из-за мести?

Я смотрю на него, и мое сердце сжимается от сочувствия.

– Месть? Тебе? – Гилберт вдруг разражается высоким, нервным смехом. – Слишком много на себя берешь, Рокхарт! Не тебе я мстил! А ему! Отцу!

Он выплевывает эти слова, и в его голосе столько застарелой, детской боли, что мне становится не по себе.

– Он любил эти проклятые шахты больше, чем меня! Он жил здесь! Он дышал этой каменной пылью! Он забыл, что у него есть сын! А потом… потом он умер! Умер, защищая тебя! Из нас двоих он выбрал тебя! Он должен был вернуться домой, но он предпочел умереть за тебя! За эти проклятые рудники и кузницы!

Я ошарашена.

Я смотрю на этого человека, который только что чуть не убил всех нас, и чувствую странную, неправильную смесь из отвращения и… жалости.

Какая же чудовищная, извращенная логика!

Он столько лет носил в себе эту обиду, эту ненависть, пестовал ее, пока она не отравила его душу окончательно.

Тяжелее всего, кажется, Эдгару. На его лице – целый спектр эмоций: шок, боль, горечь, непонимание…

– Гилберт, – говорит он тихо, и в его голосе нет гнева, только бесконечная усталость. – Давай поговорим. Наедине. Пойдем в мой кабинет, и…

Но Гилберт, кажется, понимает, что зашел слишком далеко. Что пути назад нет. И он делает единственное, что ему остается.

Он срывается с места и бросается в один из темных боковых туннелей!

– Поймать его! – ревет Эдгар.

Но все происходит слишком быстро. Рабочие ошарашены, я – в ступоре. Гилберт уже почти скрывается в темноте…

И тут происходит нечто невероятное. Райнер, тихий, интеллигентный Райнер, который все это время стоял позади меня, делает резкий выпад рукой.

– Stupeo gummi! – выкрикивает он, и с его пальцев срывается сгусток чего-то вязкого, похожего на смолу.

Эта субстанция попадает Гилберту точно под ноги, сцепляя их намертво как цемент. Гилберт взмахивает руками и с громким стуком падает на каменный пол.

Я в шоке смотрю на Райнера. Вот тебе и «ботаник»!

Рабочие, опомнившись, тут же наваливаются на барахтающегося Гилберта, скручивают ему руки.

– В мой кабинет его, – ледяным тоном приказывает Эдгар. – И глаз не спускать.

Двое рабочих, пыхтя, уводят упирающегося и выкрикивающего проклятия Гилберта.

В шахте снова воцаряется тишина, но теперь она кажется еще более тяжелой и гнетущей.

Я остаюсь в полной растерянности. Я смотрю на разбитое, опустошенное лицо Эдгара и не знаю, что сказать. Любые слова сейчас будут неуместны.

Он перехватывает мой взгляд. На мгновение я вижу в его глазах глубокую, почти человеческую боль.

Но потом она исчезает.

Взгляд снова становится жестким, властным.

Маска снова на месте. Дракон вернулся.

– Эксперимент не закончен, – говорит он, и его голос не допускает возражений. – Мы добились результата, теперь нужно его закрепить. Продолжайте.

Он разворачивается и, не глядя больше ни на кого, уходит следом за своими рабочими.Мы буквально заставляем себя вернуться к возвращаемся к работе.

Атмосфера в шахте мрачная, как на похоронах. И тем не менее, что-то неуловимо изменилось.

Рабочие больше не смотрят на Райнера с ненавистью. Теперь в их взглядах – смесь страха, удивления и зарождающегося уважения.

Они выполняют все его команды четко, быстро, без пререканий.

Саботажник разоблачен, гений – реабилитирован. Авторитет восстановлен.

Следующие несколько часов проходят в напряженной, но слаженной работе.

Бур раз за разом вгрызается в неподатливую породу, перемалывая кристаллы-пустышки в пыль. К концу дня мы добиваемся невероятного: за несколько часов мы добываем столько же руды, сколько обычным способом здесь наковыряли бы дня за два, при полностью исключив какие-либо риски обрушений. Это не просто успех. Это триумф.

Когда мы, уставшие, грязные, но довольные, выходим из шахты, я понимаю, что не могу просто так уехать.

Я прошу Райнера подождать меня у кареты, а сама иду к небольшому служебному домику, где, как я предполагаю, находится временный кабинет Эдгара.

Мне нужно с ним поговорить.

Не как ректору со спонсором. А как… как человек с человеком.

Я не могу выкинуть из головы выражение его лица в тот момент, когда Гилберт выкрикнул свое страшное обвинение.

Рокхарт принимает меня. Его кабинет – подобие его кабинета в особняке: аскетичная комната с грубым столом и несколькими стульями. Он сидит один, в тени, и смотрит в окно на заходящее солнце.

Он выглядит мрачным и опустошенным.

– Господин Рокхарт, – начинаю я издалека, стараясь говорить как можно более официально. – Я пришла доложить о результатах. Эксперимент прошел более чем успешно. По предварительным подсчетам Райнера, ваша новая технология позволит увеличить добычу в этой жиле как минимум в семь раз, при этом сократив расходы на магическую энергию и исключив риски обвалов.

– Рад слышать, госпожа ректор, – его голос звучит сухо и безжизненно. – Спасибо за работу.

Он встает, давая понять, что разговор окончен, и молча провожает меня к двери. Я понимаю, что должна что-то сказать, что-то, что разрушит эту ледяную стену, которую он снова воздвиг вокруг себя.

Вот только что… как назло у меня в голове крутятся только банальные, избитые фразы.

– Господин Рокхарт… – я останавливаюсь на пороге. – Мне очень жаль.

Он замирает, его широкая спина напрягается.

– Жаль, что так вышло с Гилбертом, – продолжаю я тихо. – Я… я даже представить себе не могла…

И все же, моя банальная, простая фраза, кажется, попадает в цель.

Он медленно, очень медленно поворачивается ко мне.

Маска ледяного безразличия треснула, и в его серых глазах я вижу глубокую, неприкрытую боль.

– Мне тоже жаль, – говорит он, и в его голосе – бесконечная горечь. – Жаль, что человек, которому я доверял, как самому себе, оказался предателем. И дело не только в его… детских обидах. – Он криво усмехается. – Ему было мало просто отомстить. Оказывается, он еще и спелся с моими конкурентами. Брал у них деньги за то, чтобы развалить мое дело изнутри. И ваш арканометрик оказался отличным козлом отпущения.

Я в шоке.

Так это не просто извращенная месть обиженного ребенка…

Это еще и грязный, корыстный расчет!

От этой мысли мне становится еще противнее.

– Я думал, что разбираюсь в людях, – продолжает Эдгар, и его взгляд устремлен куда-то сквозь меня. – В итоге, тот, кого я считал сыном, вонзил мне нож в спину. А те, кого я считал… проблемой… – он вдруг смотрит мне прямо в глаза, и от этого взгляда у меня перехватывает дыхание, – …спасли меня от катастрофы. Забавно, не правда ли?

Язык так и чешется возразить, сказать, что я никакая не «проблема», а очень даже наоборот – решение.

Но я молчу.

Потому что в этот самый миг что-то меняется.

Воздух в комнате вдруг становится густым, а ледяная маска на лице Эдгара дает еще одну, более глубокую трещину. Я вижу под ней не просто боль, а что-то еще…

Он делает крошечный, почти незаметный шаг ко мне. Наклоняется чуть-чуть, и этого достаточно, чтобы огромная тень его фигуры накрыла меня целиком.

Я чувствую запах его одежды – не парфюма, а чего-то настоящего, мужского: остывшего металла, мускуса, едва уловимый, пряный аромат дыма.

Сердце колотится, как сумасшедшее.

Губы пересохли.

Я не знаю, чего ждать.

Что он собирается делать?

Снова обвинять меня в чем-то? Или…

Я стою, не в силах пошевелиться, и просто смотрю в его серые, как грозовое небо, глаза.

Его лицо совсем близко. Я чувствую у себя на щеке его горячее дыхание.

Время, кажется, замедляет свой бег, превращаясь в густой, тягучий мед…

И тут раздается резкий, грубый стук в дверь.

– Господин Рокхарт! Вы просили срочно доставить!

Дверь распахивается, и в комнату вбегает запыхавшийся рабочий с кипой бумаг.

И момент… он просто лопается, как мыльный пузырь.

Я отшатываюсь, словно очнувшись от наваждения, чувствуя одновременно и облегчение, и странное, острое разочарование.

Эдгар выпрямляется, и маска снова возвращается на его лицо, хотя в глазах все еще бушует буря.

Он молча забирает у рабочего документы, тот, поклонившись, исчезает. Мы снова остаемся одни в неловкой, звенящей тишине.

Но вместо того, чтобы указать мне на дверь, Эдгар снова делает шаг ко мне. Наклоняется, на этот раз – к самому моему уху.

– Спасибо, – шепчет он, и это простое слово отзывается во мне таким глубоким, таким теплым эхом, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он отстраняется, и его голос снова становится ровным, деловым.

– Прошу прощения, госпожа ректор. Дела. Увидимся завтра на втором этапе наших испытаний, уже в кузницах.

– Конечно, – киваю я, чувствуя себя полной дурой.

Я выхожу из его кабинета, и всю дорогу до кареты у меня горят щеки, а в ушах все еще звучит его хрипловатый шепот.

Мы с Райнером возвращаемся в академию уже ближе к вечеру.

У ворот нас встречает Лайсия. При виде ее встревоженного лица у меня внутри все холодеет.

Неужели опять что-то стряслось?! Да сколько можно?!

– Госпожа Анна! Райнер! С возвращением! – тараторит она. – Ну как все прошло?

– Все отлично, – отвечаю я, напряженно вглядываясь в ее лицо. – Лайсия, что-то случилось?

– И да, и нет! – загадочно отвечает она. – У меня хорошие новости и… одна маленькая проблема.

– Начинай с хороших, – устало прошу я.

– Преподаватели согласны! – радостно сообщает она. – Ваша идея с жалованьем их покорила! Они готовы приступить к занятиям со спецгруппой хоть завтра!

– Отлично! – я чувствую, как гора сваливается с моих плеч. – А в чем тогда проблема?

Лайсия вздыхает.

– Нам… нам не хватает одного преподавателя. Самого важного.

У меня сжимается сердце. Только не это. Неужели кто-то из ключевых специалистов все-таки отказался?

– Какого? – спрашиваю я, уже предчувствуя неладное.

Лайсия виновато переводит взгляд на стоящего рядом со мной Райнера.

– Нам не хватает преподавателя по арканометрике. Господин Валериан – единственный, кто может вести этот курс на необходимом для ребят уровне.

Глава 34.1

Я смотрю на Лайсию, потом на Райнера, и на мгновение впадаю в ступор. Так в чем проблема? Вот же он, стоит. Готовый к труду и обороне. Но потом до меня доходит.

Господи, какая же я идиотка.

Райнер. Он же у меня один на все про все!

Он и казначей, который разгребает авгиевы конюшни, оставленные Диареллой. Он и гений-изобретатель, который ведет наш главный, судьбоносный проект с Рокхартом. А теперь я, не подумав, хочу взвалить на него еще и интенсивный курс для тридцати студентов.

Да он же у меня просто… сгорит на работе! Я же его загоню!

– Госпожа ректор? – Райнер смотрит на меня с недоумением. – В чем дело?

Я тяжело вздыхаю и вкратце пересказываю ему всю эпопею с бунтом студентов, ультиматумом Дракенхейма и моим отчаянным контрпредложением. Я говорю о своем желании не просто удержать ребят, а сделать из них настоящих звезд, которые прославят нашу академию.

И по мере моего рассказа я вижу, как меняется лицо Райнера. Усталость сменяется интересом, интерес – азартом, а потом в его глазах загорается такой яркий, такой восторженный огонь, что я невольно замолкаю.

– Я согласен! – выпаливает он, как только я заканчиваю. – Конечно, согласен! Госпожа ректор, это же… это же великолепно!

Я ошарашенно смотрю на него.

– Райнер, ты уверен? Это же огромная нагрузка! Работа с Рокхартом, финансы, а теперь еще и это… Ты справишься?

Он улыбается. Так тепло и искренне, как, кажется, не улыбался никогда.

– Помните, госпожа ректор, вы однажды спросили о моей мечте? – говорит он тихо. – Так вот же она. Прямо передо мной. Учить новое поколение арканометриков, передавать им знания, видеть, как мои идеи работают, как они меняют мир… Вы не просто спасли мою репутацию. Вы… вы вернули мне мою мечту.

От его слов у меня на душе становится так тепло и радостно, что хочется плакать.

Вот оно. Вот ради чего все это.

Не ради мести Дракенхейму, не ради спора с Рокхартом. А ради вот таких моментов.

Ради того, чтобы видеть, как в глазах уставшего, затравленного человека снова загорается свет.

– Тем более, – продолжает он уже более деловито, – с финансовыми отчетами мы с Камиллой почти закончили. А в проекте с господином Рокхартом самое сложное – теория и первый запуск – уже позади. Так что у меня как раз освободится время. Я с радостью возьмусь за ребят. Хоть завтра.

Я смотрю на его сияющее лицо и понимаю, что не могу ему отказать.

– Хорошо, – киваю я, чувствуя, как на меня снова накатывает волна энергии. – Лайсия, тогда действуй. Составь предварительный план занятий для нашей… спецгруппы. И оповести студентов, что их ждет сюрприз.

Мы расходимся.

Лайсия и Райнер, возбужденно что-то обсуждая, уходят в сторону учебных корпусов, а я направляюсь в директорское крыло. Проходя мимо кабинета ректора, я на автомате заглядываю внутрь.

Пусто.

В лучах заходящего солнца танцуют пылинки. На столе – ни единой бумажки. Стул аккуратно задвинут. Словно здесь никто и не работал.

– Госпожа ректор?

Я оборачиваюсь. По коридору идет Камилла.

– Камилла, добрый вечер. Вы не видели госпожу Диареллу?

Девушка качает головой.

– Нет. Она сегодня так и не появилась. Вообще, после вашего утреннего разговора ее будто след простыл.

Я мысленно ухмыляюсь. Отлично. Прогул.

Наплевательское отношение к своим обязанностям. Первый пошел.

– Камилла, будьте добры, – я перехожу на официальный тон. – Зафиксируйте в журнале учета рабочего времени отсутствие секретаря Диареллы на рабочем месте в течение всего дня без уважительной причины. И заверьте своей подписью. Как свидетель.

– Конечно, госпожа ректор, – кивает она, и в ее глазах я вижу злорадное торжество.

Я иду дальше, и во мне закипает холодная, расчетливая ярость.

Чем больше будет таких вот записей, чем толще будет папка с ее прегрешениями, тем больнее будет ее падение.

Диарелла ответит за все. За каждую растраченную монету, за каждую свою махинацию, за каждую угрозу. Я устрою ей такую проверку, что ее имя здесь будут вспоминать только в страшных сказках для первокурсников.

***

На следующий день мы с Райнером снова едем к Эдгару. На этот раз – в кузницы.

Воздух здесь совершенно другой – сухой, горячий, пропитанный запахом раскаленного металла и угля. Грохот молотов оглушает, заставляя вибрировать саму землю под ногами.

Райнер с горящими глазами объясняет мне суть второго этапа.

Оказывается, магические сплавы той руды, которую мы вчера добывали, очень капризны при ковке. Они обладают «памятью металла» и сопротивляются изменению формы, из-за чего их приходится многократно нагревать и закалять. Процесс долгий, дорогой, и часто приводит к браку. Райнер же разработал систему «резонансных рун», которые наносятся прямо на молот и наковальню. По его теории, эти руны должны «выравнивать» все магические возмущения, делая металл податливым, что позволит выковать идеальное лезвие с первого раза.

Я слушаю его и с тоской вспоминаю его вчерашние слова о том, что «самое сложное позади».

Что-то мне подсказывает, что он сильно поторопился с выводами.

В кузнице нас встречает новый помощник Эдгара, полная противоположность Гилберту. Кряжистый, бородатый мужик по имени Бьорн, прямой, как стальной лом, и с честными, ясными глазами. Он с искренним интересом выслушивает Райнера, отдает четкие команды кузнецам и всячески содействует процессу.

Но… ничего не получается.

Все идет не по плану с самого начала.

Кузнецы в точности выполняют все инструкции Райнера. Я не вижу ни малейшего намека на саботаж. Но результат… его просто нет. Вернее, он есть, и он ужасен.

Первый клинок, выкованный из сияющей стали, выглядит идеально. Идеальная форма, идеальный баланс.

Кузнец, с довольным кряканьем, опускает его в чан с закалочной жидкостью…

Раздается резкий, стеклянный треск.

Идеальный клинок на наших глазах разлетается на сотни мелких, тусклых осколков.

Мы пробуем снова. И снова. Результат тот же.

Клинки либо лопаются, либо их ведет, и они изгибаются в нелепый штопор.

Райнер в отчаянии, он снова и снова сверяется со своими расчетами, не понимая, в чем дело. А я… я чувствую себя абсолютно беспомощной.

Вчера я могла положиться на свою интуицию, на наблюдательность. Но здесь… здесь происходит какая-то магия на молекулярном уровне, и я в этом не понимаю ровным счетом ничего.

Я просто стою и смотрю, как наш триумф превращается в череду унизительных провалов.

В обед, когда мы, подавленные и разбитые, сидим среди груды испорченного металла, в кузнице появляется Эдгар.

Я внутренне сжимаюсь, ожидая разноса. Сейчас он посмотрит на все это, разозлится и вышвырнет нас вон, разорвав наше пари.

Но он, к моему огромному удивлению, даже бровью не ведет. Эдгар молча осматривает осколки, выслушивает доклад Бьорна, а затем подходит к убитому горем Райнеру и кладет ему на плечо тяжелую руку.

– Первые шаги всегда самые трудные, – неожиданно мягко говорит он. – Не вешайте нос. У вас еще есть время.

Я ошарашенно смотрю на него. Где тот разъяренный дракон, которого я видела вчера? Этот человек полон спокойствия и… понимания.

А потом он поворачивается ко мне.

– Госпожа ректор. Вы, должно быть, проголодались. Не составите мне компанию за обедом?

Обед? Со мной?

У меня в голове происходит короткое замыкание.

Что это? Новый тест? Попытка в неформальной обстановке объявить мне, что все кончено? Или… или что-то другое?

Вчерашний момент в его кабинете, его хриплый шепот у моего уха – воспоминания об этом заставляют мои щеки вспыхнуть.

С одной стороны, мне приятно это неожиданное проявление внимания.

С другой – я совершенно не понимаю, чего от него ждать.

Но отказывать нельзя. Это будет проявлением слабости и неуважения.

– С удовольствием, господин Рокхарт, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и уверенно, хотя внутри у меня все трепещет от неизвестности.

Глава 34.2

Эдгар ведет меня в тот самый служебный домик, где мы говорили вчера. Я мысленно готовлюсь к тарелке безвкусной каши и кружке кислого эля – стандартному обеду шахтера.

Но когда я вхожу в его аскетичный кабинет, я замираю на пороге.

Комната та же, но… она преобразилась.

Грубый дубовый стол, за которым он вчера сидел, накрыт белоснежной, хрустящей скатертью. На ней – изящные серебряные приборы, тонкие хрустальные бокалы и два блюда, от которых исходит такой божественный аромат, что у меня сводит живот.

Запеченная форель с травами, молодой картофель с укропом, салат из свежих овощей…

А в серебряном ведерке со льдом – бутылка холодного белого вина.

Это точно обед? Или я случайно попала на свидание?

Я стою, как истукан, не зная, как реагировать на этот королевский прием.

Эдгар, заметив мое замешательство, лишь криво усмехается и галантно отодвигает для меня стул. Я, все еще в легком шоке, сажусь.

Он наполняет бокалы и поднимает свой.

– За вас, госпожа ректор, – его голос звучит низко и рокочуще, и от этого простого тоста у меня вспыхивают щеки.

– Госпожа Анна, – вдруг говорит он, и то, что он впервые называет меня по имени, заставляет мое сердце сделать кульбит. – Прежде всего, я хотел бы извиниться.

Я удивленно поднимаю на него глаза.

– Извиниться? За что?

– За свое поведение к вам, – он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет ни тени иронии. – Когда вы пришли ко мне в первый раз, я видел в вас лишь очередного пустого, жадного до денег ректора. Очередную марионетку, которой плевать на академию и на людей в ней. Я был груб. Я был несправедлив.

Я слушаю его, и щеки у меня горят все сильнее. Мне одновременно и дико неловко, и дико приятно.

– Но потом… – продолжает он, и его голос становится теплее, – …потом вы вернулись. И начали с таким огнем, с таким упрямством защищать этого вашего Валериана. Должен признаться, я был в ярости. Но в то же время… я впервые за долгое время почувствовал уважение. Вы не пытались юлить, не пытались мне угодить. Вы стояли на своем, готовая поставить на кон все ради человека, в которого верили. Такая преданность, такая несгибаемая воля… это дорогого стоит.

Я сижу, красная, как перезрелый помидор, и не знаю, куда деть глаза.

Я ковыряю вилкой несчастную форель и чувствую, что еще немного – и я просто сползу под стол от смущения.

Меня хвалит дракон! Настоящий, живой дракон! И хвалит за то, за что я сама себя считала сумасшедшей.

– Я… я вас не виню, – наконец, выдавливаю я из себя. – Ваше недоверие было вполне обоснованным. И я… я очень благодарна вам, что вы в итоге поверили мне.

– Я поверил не вам, госпожа ректор, – он усмехается. – Я поверил в ваш огонь.

Мы снова поднимаем бокалы, и на этот раз я встречаю его взгляд смелее. Кажется, лед между нами окончательно тронулся.

– И в знак нашего… нового этапа сотрудничества, – говорит он, отставляя бокал, – у меня для вас есть подарок.

Я давлюсь вином. Подарок?

Какой еще подарок?

– Какой? – сиплю я, откашлявшись.

Эдгар смотрит на меня, и в его глазах появляется странное, теплое выражение, которого я раньше не видела.

– Для начала, – говорит он медленно, – после всего, что недавно произошло, я считаю наше с вами пари… недействительным.

Я ошарашенно смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Вы доказали, что вина за провал огромной части эксперимента лежит не на вашем арканометрике, а на Гилберте. Вы доказали, что была диверсия. А значит, предмет нашего спора исчерпан. Я освобождаю вас от любых обязательств, госпожа Анна. Вы мне ничего не должны.

Я… свободна?

Волна облегчения, такая сильная и горячая, что у меня на мгновение темнеет в глазах.

Груз, который давил на меня все это время, страх перед рабством в шахтах – все это вдруг исчезло.

Я чувствую себя такой легкой, словно у меня за спиной выросли крылья.

– Я… я даже не знаю, что сказать… – лепечу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы благодарности. – Спасибо, господин Рокхарт. Огромное спасибо. Но! – я тут же беру себя в руки. – Это ничего не меняет. Мы все равно докажем вам, что технология Райнера работает. Мы доведем дело до конца и заслужим ваше спонсорство!

Эдгар улыбается. На этот раз – по-настоящему, тепло и искренне.

Он улыбается, на этот раз – открыто, и от этой редкой, искренней улыбки его суровое лицо преображается, становится моложе и… человечнее.

– Я буду с нетерпением этого ждать.

Наш обед проходит в удивительно легкой, почти непринужденной атмосфере.

Напряжение спало, и мы говорим.

Говорим обо всем.

Он рассказывает мне о своем отце, который построил первую кузницу на этом месте своими руками, о том, как он сам, будучи мальчишкой учился ковать металл. Я понимаю, почему предательство Гилберта, сына верного соратника его отца, ударило по нему так сильно. Это был удар не просто по его делу. Это был удар по его прошлому, по его наследию.

Я, в свою очередь, рассказываю ему о своих… принципах. О том, что я верю в знания, в силу образования, о том, как больно мне видеть, как великое наследие прошлого – наша академия – превращается в руины. Эдгар слушает меня с таким вниманием, с таким неподдельным интересом, что я невольно увлекаюсь, забывая о своей обычной осторожности и едва не выбалтываю ему свое настоящее прошлое – которое осталось в другом мире.

Когда я возвращаюсь в кузницу, я чувствую себя совершенно другим человеком.

В ушах все еще звучит его низкий голос с хрипотцой, а на губах – легкий привкус хорошего вина. Я смотрю на суетящегося у наковальни Райнера, на хмурых кузнецов, на раскаленный металл, и не могу отделаться от образа, который стоит у меня перед глазами.

Образа не сурового дракона-промышленника, а сильного, но одинокого человека, несущего на своих плечах груз огромной империи и еще более огромной ответственности.

И эта его сторона… она мне определенно нравится. Я бы, пожалуй, не отказалась от повторного обеда.

Вопрос лишь в том, что все это значит для самого Эдгара? Это был просто красивый жест, способ извиниться? Или все же…

Так, Анна, соберись! О чем ты вообще думаешь?!

У тебя академия разваливается, инспекция на носу, а ты тут витаешь в облаках!

Я трясу головой, отгоняя непрошенные мысли, и пытаюсь вникнуть в суть проблемы. Но сосредоточиться не получается. Мои мысли снова и снова возвращаются к нашему разговору, к его взгляду, к его неожиданной мягкости.

К концу дня мы так и не продвигаемся ни на шаг. Проблема в кузнице кажется неразрешимой.

То ли из-за моей рассеянности, то ли из-за того, что задача действительно оказалась сложнее, чем мы думали, но факт остается фактом: мы в тупике.

Обратно в академию мы с Райнером едем в гнетущем, тяжелом молчании. Вчерашний триумф кажется таким далеким, почти нереальным.

И от этого становится еще гаже.

По приезду, подавленный и расстроенный Райнер, не проронив ни слова, тут же уходит к своей спецгруппе – он дал слово, и он его держит, несмотря ни на что. От этой его преданности делу у меня на душе становится немного теплее.

А я, чтобы не утонуть в этом болоте из разочарования и непрошеных мыслей об Эдгаре, с головой ухожу в работу.

Раз уж я не могу сейчас решить проблему с кузницей, я решу те проблемы, которые мне по силам.

Я запираюсь в кабинете и погружаюсь в административный ад, оставленный мне в наследство Диареллой.

Счета, бюджет, заявки… все это в таком запущенном состоянии, что хочется плакать. Но когда я добираюсь до учебных расписаний, я прихожу в настоящий ужас. Это не расписание, это хаотичное нагромождение лекций и практик, которые накладываются друг на друга, заставляя студентов и преподавателей метаться по разным концам академии.

Какая чудовищная неэффективность!

Мои старыеинстинкты берут верх. Я беру чистый лист пергамента и начинаю чертить. Элементарная сетка-расписание. Блочная система. Я переношу группы, совмещаю потоки, оптимизирую загруженность аудиторий…

Я полностью погружаюсь в этот процесс, чувствуя, как порядок, который я создаю на бумаге, потихоньку вытесняет хаос из моей головы. Впервые за долгое время я чувствую себя на своем месте.

И в тот самый миг, когда я с удовлетворением ставлю последнюю точку в новом, идеальном расписании, раздается оглушительный грохот.

Академия содрогается. С потолка сыплется штукатурка, книги летят с полок. Меня едва не сбрасывает со стула.

Первая мысль? Неужели, Громвальд! Опять?!

Я вскакиваю, готовая бежать и устраивать разнос этому громиле-пироману, но тут пол под ногами снова содрогается. Толчки становятся слабее, но не прекращаются, превращаясь в мерзкую, непрерывную дрожь.

А потом гаснет свет.

Магические фонари в коридоре вспыхивают и гаснут. Все звуки стихают. Наступает мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах.

Это не Громвальд.

Но тогда что? Неужели… землетрясение? Господи, только этого мне не хватало!

Я выбегаю из кабинета в темный, как склеп, коридор. Из других кабинетов тоже выбегают перепуганные преподаватели. Мы все вместе высыпаем на улицу, под темное, беззвездное небо.

– Камилла! – я вижу бледное знакомое лицо в толпе. – Что это было?!

– Я… я надеюсь, это не то, о чем я думаю, госпожа ректор, – шепчет она, и ее зубы стучат от страха.

– А о чем ты думаешь?.

Но она не отвечает.

Она срывается с места и бежит куда-то за главный корпус. Недолго думая, я бросаюсь за ней. Мое сердце колотится где-то в горле, предчувствуя нечто ужасное.

Мы забегаем в небольшой, скрытый от посторонних глаз внутренний двор.

Камилла резко останавливается и издает тихий, сдавленный стон.

Я подбегаю и смотрю туда же, куда смотрит она.

И чувствую, как у меня подкашиваются ноги.

Уж лучше бы это были очередные разборки Громвальда, чем ЭТО!