Текст книги "Директриса поневоле. Спасти академию (СИ)"

Автор книги: Адриана Вайс

Соавторы: Мария Минц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

Глава 38

– Как? – удивленно спрашивает Громвальд.

– Очень просто, – я забираю у него из рук изящную клипсу. – Вы, магистр-протектор, сейчас нанесете визит вежливости каждому из наших трех подозреваемых. По отдельности.

Я смотрю на него, и в моих глазах, я уверена, пляшут бесенята. Я чувствую себя так, словно снова веду сложную педагогическую игру с трудными подростками.

Только ставки здесь немного выше.

– Вы скажете, что я требую, чтобы завтра утром они явились ко мне в кабинет. И принесли с собой вот эту самую клипсу.

– Зачем? – не понимает он.

– Они тоже спросят «зачем», – киваю я. – И вот тут начинается самое интересное. Вы должны будете сделать страшное лицо и, понизив голос до заговорщического шепота, сказать каждому из них следующее…

Я делаю паузу, наслаждаясь его недоуменным видом.

– Вы скажете, что в подрыве кристалла виноват кто-то из своих. Предатель. Который и обронил эту улику на месте преступления. Но! – я поднимаю палец. – Вы говорите это каждому из наших подозреваемых, потому что вы “уверены”, что это точно не он. Вы ему доверяете. И просто по-дружески предупреждаете.

– А дальше?

– А дальше, – я улыбаюсь еще шире, – вы «по страшному секрету» сообщите нашим подозреваемым, что эта улика сейчас лежит у вас в кабинете. Но так как энергокристалл не работает, то и защитные заклинания на вашем кабинете тоже, мягко говоря, барахлят. Так что вы берете с них честное слово, что они никому-никому об этом не расскажут.

Громвальд долго, очень долго смотрит на меня.

Я буквально вижу, как в его большой голове со скрипом поворачиваются шестеренки, пытаясь обработать мой коварный план.

– Постойте-ка, госпожа ректор… – наконец, выдает он. – Зачем мне говорить им, что важнейшая улика, по сути, лежит без охраны? Преступник же попытается ее выкрасть!

Я торжествующе улыбаюсь.

– Именно! В этом-то и вся суть! Мы не будем ждать признаний! Мы просто поймаем его на месте преступления. С поличным!

Громвальд хмурится, его лицо выражает крайний скепсис.

– Вы думаете, он клюнет на такую простую приманку?

– Я уверена, – говорю я.

А про себя добавляю: «Прости, Громвальд, но именно твоя репутация прямолинейного громилы, который сначала бьет, а потом задает вопросы, – ключ к успеху. Никто и никогда не заподозрит, что ты можешь быть частью такого хитрого плана. Они решат, что ты просто по-дружески проболтался».

– Они не ждут от нас хитрости, – говорю я вслух. – Они ждут, что мы будем действовать в лоб. Особенно от вас. И именно поэтом поверят. А мы… мы просто устроим засаду у вашего кабинета и будем ждать нашего воришку.

Громвальд снова надолго замолкает.

А потом на его суровом, обветренном лице медленно расползается широкая, хищная, полная восхищения улыбка.

– А вы, госпожа ректор, – говорит он с уважением, – оказывается, та еще… интриганка. Мне нравится. Я сделаю все как вы сказали!

Громвальд, довольный, как кот, объевшийся сметаны, уходит приводить наш хитроумный план в исполнение.

Я остаюсь одна, чувствуя, как по нервам все еще бежит мелкая, возбужденная дрожь.

В этот момент со стороны разбитого кристалла доносится тихое гудение. Я оборачиваюсь и вижу, как Райнер, окруженный несколькими учебными кристаллами, которые притащила Камилла, соединяет их последней светящейся нитью.

Раздается щелчок, и по земле пробегает слабая световая волна.

В окнах академии вспыхивает свет.

Правда, это не тот яркий, уверенный свет, что был раньше. А какой-то тусклый, призрачный, болезненный. Он едва разгоняет утренние сумерки, отбрасывая длинные, жутковатые тени. Академия выглядит, как тяжелобольной, подключенный к аппарату жизнеобеспечения.

Но это лучше, чем ничего.

– Готово, – говорит он, и его голос звучит хрипло. – Шунт подключен.

– Спасибо, Райнер, – я подхожу к нему, и во мне борются два чувства: безграничная благодарность и леденящая тревога. – Надолго ли этого хватит?

Он качает головой, и в его глазах нет и тени оптимизма.

– На день. Может, на два, если мы введем режим строжайшей экономии.

Два дня. У нас есть всего два дня. У меня внутри все холодеет.

– О каком режиме идет речь?

– Ну, например, отключить иллюминацию в пустых коридорах. Снизить мощность рун и артефактов, ограничить практические занятия. И еще… – он на мгновение замолкает, – …я бы обесточил пару учебных лабораторий на третьем курсе.

– Почему именно их? – удивляюсь я.

– Скажем так, – он уклончиво отводит взгляд, – там занимаются студенты, которые только делают вид, что работают. Тратить на них драгоценные ресурсы сейчас – непозволительная роскошь.

Я с любопытством смотрю на него. Интересно, откуда у него такая информация? Но расспрашивать сейчас некогда. Я просто киваю, принимая к сведению.

– Хорошо, Райнер. Я приму это к сведению.

– А теперь, простите, я должен спешить, – он отвешивает мне поклон.

– Куда?! – я в изумлении смотрю на него.

– К господину Рокхарту, разумеется, – говорит он так, словно это само собой разумеется. – Решать проблему в кузнице.

Я в шоке.

– Райнер, ты с ума сошел?! – вырывается у меня. – Ты же на ногах больше суток!

Только сейчас я по-настоящему вглядываюсь в него. Под его глазами залегли темные,  круги. Кожа приобрела сероватый, пергаментный оттенок. Плечи опущены, а каждое движение дается ему с видимым усилием. Только глаза все еще горят упрямым, лихорадочным огнем.

– А какие у нас варианты, госпожа ректор? – он устало усмехается. – У нас нет времени отдыхать. Чем быстрее мы решим проблему в кузнице, тем быстрее получим деньги на новый кристалл. Каждый час на счету.

Я хочу возразить, приказать ему идти спать, но понимаю, что он прав.

Его логика – железная.

И мне остается лишь скрепя сердце кивнуть, чувствуя укол вины за то, что я взвалила на этого хрупкого гения такую неподъемную ношу.

Он уходит.

А я, встретившись с подошедшими Камиллой и Лайсией, передаю им его инструкции по режиму экономии, а сама возвращаюсь в свой кабинет. Райнер уехал сражаться на «внешний фронт». А я остаюсь здесь, в осажденной крепости, держать оборону.

Ректор не может просто так уехать, особенно после такого. Кто знает, что еще может случиться в мое отсутствие?

На меня наваливается такая тяжесть, такая бесконечная усталость и ответственность, что хочется просто положить голову на стол и больше никогда ее не поднимать.

Я остаюсь в своем кабинете, но работа не идет.

Я просто сижу, прислушиваясь к каждому шороху, и жду.

Жду Громвальда, жду новостей, жду развязки.

Усталость никуда не делась, но теперь под ней, как раскаленные угли под слоем пепла, тлеет яростный, злой азарт.

Проходит несколько часов. Наконец, дверь в мой кабинет без стука открывается, и на пороге появляется Громвальд. Выглядит он донельзя довольным.

– Готово, – докладывает он, и в его голосе звучит мрачное удовлетворение. – Я обошел всех троих. Скормил им вашу байку. Крючок заглотили все, даже не поперхнувшись.

– Отлично, – я поднимаюсь, чувствуя, как по венам разливается холодная, хищная энергия. Усталость как рукой сняло. – Теперь – засада.

Я хочу видеть лицо этого человека. Хочу посмотреть ему в глаза в тот момент, когда он поймет, что попался. Хочу сама прижать его к стенке и вытрясти из него все: зачем, по чьему приказу, кто еще в этом замешан.

Однако, мы не можем сидеть в кабинете Громвальда. Нам нужна точка наблюдения.

И я знаю, какая.

Рядом с кабинетом магистра-протектора есть старая, заваленная хламом кладовка для учебных пособий. В ее двери есть маленькое, забранное решеткой окошко, через которое идеально просматривается весь коридор.

Мы забираемся туда. Воздух здесь спертый, пахнет пылью и старым пергаментом. Сквозь решетку на противоположную стену падает косой прямоугольник тусклого света.

И мы ждем.

Проходит час. Другой. Третий. Солнце медленно клонится к закату, заливая коридор длинными, причудливыми тенями.

Никто не приходит.

– Может, он и не придет, – шепотом ворчит Громвальд, которому явно надоело сидеть в пыльной темноте. – Может, он умнее, чем мы думаем.

– Придет, – уверенно отвечаю я. – Может, не сейчас, но обязательно придет. Днем по коридорам снуют студенты и преподаватели, так что скорее всего он будет ждать вечера. По крайней мере, так сделала бы я. И, если бы он пришел сейчас, то был бы еще большим идиотом, чем я думала.

Мы ждем дальше.

Коридоры пустеют, тусклый свет магических фонарей становится ярче на фоне сгущающихся сумерек. И тут мы слышим торопливые шаги.

Мое сердце подпрыгивает к горлу. Неужели?

Но в коридоре появляется Камилла.

Она выглядит взволнованной, растерянной.

Камилла проходит мимо кабинета Громвальда, останавливается, смотрит на дверь, потом идет дальше. Через минуту возвращается. И снова замирает напротив двери, нервно теребя край своего платья.

Я напрягаюсь.

Да что она здесь делает?! Она же спугнет нам всю рыбу!

Диверсант, если он наблюдает откуда-то, увидит ее и поймет, что здесь что-то не так. Он затаится, переждет, и весь наш гениальный план пойдет коту под хвост.

Нужно ее убрать отсюда. Немедленно.

Я шепотом говорю Громвальду, чтобы он сидел тихо, и выскальзываю из кладовки.

Стараясь, чтобы мои шаги звучали как можно более буднично, я подхожу к мечущейся по коридору девушке.

– Камилла? – мягко окликаю я ее. – Все в порядке? Ты что-то ищешь?

Камилла вздрагивает от моего голоса и резко оборачивается. Увидев меня, она издает вздох облегчения.

– Госпожа ректор! Слава богам, я вас нашла! – выпаливает она, подбегая ко мне. – Я вас везде ищу! Мне сказали, что вас видели с деканом Громвальдом.

Ее паника, ее широко раскрытые, полные ужаса глаза…

Мое раздражение мгновенно сменяется ледяной тревогой.

Что-то случилось. Что-то очень, очень плохое.

– Камилла, успокойся, – я беру ее за плечи, пытаясь говорить ровно. – Сделай вдох. И объясни, в чем дело. Почему ты меня искала?

– Там… там… – она не может говорить, ее дыхание сбивается. Вместо этого она дрожащей рукой протягивает мне небольшой, аккуратно сложенный листок пергамента, скрепленный восковой печатью с изображением дракона. – Это… это срочное донесение от господина Рокхарта. Оно касается… магистра Валериана.

Рокхарт. Райнер. Срочное.

В голове проносится вихрь самых страшных предположений. Неудача в кузнице оказалась катастрофой? Эдгар в ярости и расторгает все наши договоренности?

Я выхватываю у нее из рук записку. Руки дрожат так, что буквы пляшут перед глазами. Я заставляю себя сосредоточиться.

Почерк Эдгара. Резкий, уверенный, каждая буква – как удар кнута.

Слов в записке всего несколько.

Но от этих слов у меня темнеет в глазах.

Глава 39.1

Я вчитываюсь в короткие, рубленые строчки, и ледяной ужас, сковавший меня мгновение назад, сменяется другим – горячим, полным вины и тревоги.

«Магистр Валериан потерял сознание во время работы. Состояние стабильное. Приезжайте. Э.Р.»

Меня пронзает одна-единственная, острая, как лезвие, мысль, полная вины.

Дура. Какая же я дура.

Я же видела. Я видела его состояние, видела его усталость. И все равно отпустила.

Я резко поворачиваюсь к темной нише, где прячется Громвальд.

– Магистр-протектор, – мой голос звучит твердо, не допуская возражений. – У меня чрезвычайная ситуация. Я уезжаю. Все остальное – полностью на вас. Поймайте вредителя. Во что бы то ни стало.

Из темноты доносится утвердительное ворчание.

Я не жду больше ни секунды. Срываясь с места, я бегу к выходу, крича на ходу Камилле, чтобы она немедленно распорядилась подать карету.

***

Всю дорогу до кузниц Рокхарта я сижу, вцепившись в жесткое сиденье кареты, и проклинаю себя на все лады.

Я – руководитель. Я отвечаю за своих людей. И я провалилась.

Я позволила своему лучшему, своему единственному гению работать на износ. После бессонной ночи у разбитого кристалла, после многочасовой работы над шунтом, после занятий со спецгруппой… я, вместо того чтобы силой уложить его спать, позволила ему снова ехать в это пекло!

Поверила в его «железную логику»!

Логика-то, может, и железная, а вот человек – нет.

Когда карета, наконец, останавливается у кузниц, меня уже ждет Эдгар. На его лице – искреннее беспокойство и тень вины.

– Простите, госпожа ректор, – говорит он, едва я ступаю на землю. – Я недосмотрел. Он просто… работал, а потом упал.

– Нет, – обрываю я его. – Это не ваша вина. Это моя. Только моя. Я не должна была его отпускать. Где он?

Меня ведут в небольшой, чистый лазарет при шахтах. В воздухе пахнет целебными травами и магией. Райнер лежит на кровати, он уже пришел в себя. Бледный, но, увидев меня, он пытается улыбнуться.

– Райнер! – я бросаюсь к нему. – Как ты? Что сказал лекарь?

– Все в порядке, госпожа ректор, – его голос слаб, но спокоен. – Просто немного устал.

– Немного? – вмешивается стоящий рядом седобородый лекарь. – У вашего магистра сильное переутомление. Как физическое, так и магическое. Его резервы практически на нуле. Я настоятельно рекомендую ему как минимум пару дней полного покоя. Постельный режим. И никаких магических практик.

– Пару дней?! – Райнер пытается приподняться на локтях. – Но это невозможно! Эксперимент! Мы так близко к разгадке, я  чувствую! Мы не можем прерываться!

Я с тяжелым сердцем кладу руку ему на плечо, заставляя снова лечь.

– Райнер, успокойся, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и увереннее. – Твое здоровье важнее любых клинков и кристаллов. Ты будешь отдыхать. Это приказ.

Он смотрит на меня умоляющим взглядом, но я непреклонна.

Я улыбаюсь ему, подбадриваю, говорю, что мы все наверстаем.

А сама с ужасом думаю: «Два дня! Целых два дня простоя! А у нас и так каждый час на счету! Пока Райнер будет лежать, академия будет медленно умирать без магии. А наше соглашение с Эдгаром… оно все еще висит на волоске».

Я заставляю себя улыбаться, а внутри все холодеет от отчаяния.

Мы попали в замкнутый круг. Чтобы починить академию, нам нужны деньги. Чтобы получить деньги, нам нужно закончить эксперимент. А чтобы закончить эксперимент, нам нужен Райнер. Здоровый и полный сил.

А он сейчас – тень самого себя. И все это – моя вина.

Райнер некоторое время смотрит на меня задумчивым взглядом, но потом в его глазах вспыхивает отчаянная идея.

– Госпожа ректор… – шепчет он. – …замените меня.

Я ошарашенно смотрю на него.

– Я?! Райнер, ты в своем уме? Я же практически ничего не понимаю во всем этом! Я только хуже сделаю!

– Не сделаете, – упрямо мотает он головой. – Я… перед тем, как… отключиться… я внес последние коррективы в расчеты. – Он указывает на свиток пергамента на тумбочке. – Нужно только проследить, чтобы рабочие в точности, до последней мелочи, выполнили все инструкции. У вас получится. Я вам доверяю.

Я смотрю на его горящий, умоляющий взгляд, и понимаю, что не могу ему отказать.

– Если вам что-то понадобится, я всегда в своем кабинете, – говорит подошедший к нам Эдгар, и его слова служат последней каплей.

Я с тяжелым вздохом соглашаюсь.

Я возвращаюсь в кузницу. В руке у меня – драгоценный свиток с последними расчетами Райнера, а в душе – полная сумятица.

В голове до сих пор стоит его бледное, измученное лицо, гул от взрыва кристалла, тревога за нашу засаду…

Переключиться на эксперимент стоит мне огромных усилий.

Но я заставляю себя. Я вчитываюсь в инструкции, передаю их Бьорну, тот – кузнецам. И все начинается снова.

И снова заканчивается провалом.

Клинок, выкованный в строжайшем соответствии с новыми инструкциями, снова разлетается на куски в закалочном чане.

Я в отчаянии смотрю на эту картину. Ну что, что мы делаем не так?!

Саботажа нет. Инструкции верные. Помощник на нашей стороне. В чем же дело?!

Я смотрю, как кузнецы готовятся к очередной попытке, и вдруг замечаю какую-то странность. Что-то неуловимое в их движениях.

Они все делают правильно, ритмично, как хорошо отлаженный механизм. Но в их работе нет… жизни. Нет огня.

И тут в голове эхом отдаются слова Райнера, сказанные им сегодня утром. «…студенты, которые только делают вид, что работают».

Притворяются!

Точно! Вот оно!

И тут до меня доходит!

Я снова присматриваюсь к работе кузнеца.

Он поднимает молот, опускает его…

Удар следует за ударом, в нужном темпе, по идеальной траектории. Но сами удары – какие-то вялые, что ли, будто их наносят вполсилы. То же самое и с его помощником – он держит раскаленный слиток клещами, но хватка у него вялая.

Они не саботируют, нет.

Они… имитируют бурную деятельность!

Они следуют инструкциям, но не прилагают усилий!

Я поворачиваюсь к недоумевающему Бьорну, и на моем лице, я уверена, играет безумная, торжествующая улыбка.

– Я поняла, Бьорн! Я все поняла!

– Что вы поняли, госпожа ректор?

Глава 39.2

– Это же самая настоящая… итальянская забастовка!

Бьорн смотрит на меня так, словно я превратилась в жуткого монстра из ночных кошмаров.

– Чего? Итальянская? – переспрашивает он, и в его голосе – искреннее недоумение. – Это что за заклинание такое?

Я с трудом сдерживаю улыбку.

Кажется, этот термин здесь еще не изобрели.

– Это не заклинание, Бьорн. Это… тактика. Очень вредительская. Настолько, что, в свое время, мешала целым армиям одерживать победы, – пытаюсь объяснить я. – С одной стороны, они делают то, что написано в инструкции. Ни грамма больше, ни грамма меньше. Они не нарушают ни одного правила. Но с другой, они делают это без какого-либо старания, намеренно скрывая возможные проблемы, а где-то и создают эти проблемы самостоятельно. Тогда как кузнечное дело – это же не математика, это искусство. Тут нужен не только расчет, но и чутье, сила, опыт! Райнер создал гениальную формулу, но она не рассчитана на то, что кузнецы будут работать так, словно отрабатывают провинность. И поэтому ничего не получается.

Бьорн хмурится, а потом его взгляд, уже вооруженный новым знанием, снова устремляется на рабочих.

И я вижу, как до него доходит.

Он замечает и недостаточно сильные удары молота, и слабую хватку на клещах, и многие другие моменты.

Лицо Бьорна медленно наливается кровью.

– Ах они, гады! – рычит он, и его огромные кулаки сжимаются. – Саботажники! Я им сейчас устрою…!

– Стойте! – я кладу руку на его массивное предплечье, останавливая этого разъяренного медведя. – Не надо. Криком мы ничего не добьемся. Нам нужно понять, почему они это делают. Кто их надоумил. Разрешите мне поговорить с ними.

Он смотрит на меня, тяжело дыша, потом на свою сжатую в кулак руку, и, наконец, скрепя сердце, кивает.

Я подхожу к главному кузнецу – пожилому, седому мастеру с лицом, похожим на потрескавшуюся от жара землю.

Он как раз достает из горна очередной раскаленный добела слиток. Я принимаю самый смиренный и ученический вид.

– Мастер, – говорю я как можно уважительнее. – Простите, что отвлекаю. Я смотрю на вашу работу, и ничего не понимаю, но это завораживает. Можно задать вам глупый вопрос?

Он смотрит на меня свысока, но в его глазах мелькает искра тщеславия. Старому мастеру всегда приятно, когда ценят его опыт.

– Спрашивайте, госпожа.

– Вот вы сейчас будете ковать клинок… а потом его нужно будет закалить, – я киваю на чан с водой. – А как правильнее? В инструкции сказано просто «опустить в воду». Но я слышала, что настоящие мастера делают это как-то по-особенному. Это правда? Или это не имеет значения и с этим сможет справиться кто угодно?

Старик снисходительно усмехается.

Он попался. Ни один настоящий мастер не устоит перед возможностью блеснуть своими знаниями перед дилетантом.

– «Не имеет значения»? «Кто угодно»? – презрительно фыркает он. – Да в этом-то все и дело! Если просто плюхнуть его в воду, как какой-нибудь подмастерье, металл испытает шок, и его поведет, или он вообще треснет! – он начинает говорить с жаром, забыв о своей роли. – Его нужно опускать плавно, под определенным углом, чувствуя, как уходит напряжение! Нужно слушать песню металла! Где надо замедлять погружение, а где надо – ускорять. Только так рождается настоящий клинок, а не кусок бесполезного железа!

Он замолкает, гордый собой, и тут же понимает, что сказал лишнего.

Я смотрю на него, давая тишине повиснуть в раскаленном воздухе кузницы. А потом, тихо, почти шепотом, задаю свой последний вопрос.

– Это… это очень интересно, мастер. Тогда скажите мне… почему вы так не делаете?

Старый кузнец смотрит на меня, и в его глазах проносится целая буря: шок, гнев, обида… а потом – лишь глухая, безнадежная усталость.

Он опускает плечи, и вся его былая гордость куда-то улетучивается.

– А как иначе, госпожа? – хрипло говорит он, отводя взгляд. – Я не хочу терять работу.

Я ошарашенно смотрю на него.

Терять работу? При чем здесь это? Мы же, наоборот, пытаемся улучшить производство, сделать его эффективнее!

– Но почему вы должны ее потерять? – искренне не понимаю я. – Мы же не собираемся закрывать кузницы!

Он смотрит на меня, как на неразумное дитя, и терпеливо, как будто объясняя прописную истину, говорит:

– Госпожа, вы – человек ученый, а я – простой кузнец. Но даже я понимаю. Вот сейчас, чтобы выковать один такой клинок, нужно три дня и три мастера. А с этой вашей новой технологией, если она заработает, – один день и один мастер. – Он обводит взглядом своих товарищей, которые молча и хмуро слушают наш разговор. – А куда денутся остальные трое? Нас просто выкинут на улицу. Я старый. Я ничего не умею, кроме как ковать. Кому я буду нужен?

Я слушаю его, и меня словно холодной водой окатывает.

Я все поняла.

Это не саботаж, в привычном смысле.

Это не предательство.

Это – страх.

Глубокий, животный страх людей, которые видят, как прогресс, который мы с Райнером так отчаянно пытаемся принести, грозит оставить их за бортом. Лишить их работы, куска хлеба, единственного, что они умеют делать в этой жизни.

Господи, да я же видела это десятки раз в своем мире! Автоматизация, оптимизация… красивые слова, за которыми так часто скрываются увольнения и сломанные судьбы.

– Спасибо, мастер, – тихо говорю я. – Можете пока… отдохнуть.

Я отхожу в сторону, и ко мне тут же подлетает разъяренный Бьорн.

– Ну?! Что он сказал?!

А я не знаю, что ему ответить. Как объяснить этому прямолинейному, честному воину всю сложность этой человеческой, социальной проблемы?

Я в полной прострации.

Задача из простой и понятной – «поймать вредителя» – превратилась в сложнейшее уравнение со множеством неизвестных.

Как сделать так, чтобы и технология заработала, и люди не пострадали?тКак найти этот чертов баланс?

– Простите, Бьорн, – я качаю головой. – Мне… мне нужно поговорить с господином Рокхартом.

Я, не дожидаясь его ответа, разворачиваюсь и почти бегом иду к служебному домику. Сейчас мне нужен не помощник. Мне нужен тот, кто принимает решения.

Я врываюсь в его кабинет без стука. Эдгар поднимает на меня удивленный, вопросительный взгляд.

– Господин Рокхарт, это правда? – выпаливаю я с порога. – Если технология Райнера докажет свою эффективность, вы… вы сократите часть рабочих?

Он смотрит на меня, и его лицо снова становится жестким, непроницаемым. Лицо бизнесмена.

– Разумеется, – спокойно отвечает он. – В этом и есть смысл эффективности. А почему вы спрашиваете?

– Потому что именно из-за этого страха мы уже второй день топчемся на месте! – я подхожу к его столу, и в моем голосе звенят отчаянные нотки. – Ваши люди боятся, что, помогая нам, они роют себе могилу! Они боятся остаться на улице!

Я смотрю на него, и мой взгляд – это уже не просьба подчиненной. Это вызов.

– Можно ли что-то сделать? Можно ли их не сокращать?

Эдгар смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором нет ни капли сочувствия. Только холодный, трезвый расчет.

– И как вы себе это представляете, госпожа ректор? – его голос ровный, как лезвие свежевыкованного клинка. – Чтобы сохранить то же количество рабочих при увеличении производительности в три раза, мне нужно в три раза увеличить объемы производства. А для этого мне нужны заказы. Огромные, неиссякающие заказы.

Он делает паузу, и в его глазах появляется мрачная ирония.

– А такие заказы на зачарованное оружие появляются только в одном случае – если на горизонте маячит большая война. Чего, к счастью, пока не предвидится.

Он выдыхает, а потом меняет тему разговора, давая понять, что предыдущая по сути закрыта.

– Так что там с вашим экспериментом? Почему он проваливается?

Его слова, его ледяная, безупречная логика… от нее по спине бежит холодок.

Эдгар прав. С точки зрения промышленника он абсолютно прав.

Но я не могу… я не могу просто так взять и согласиться с тем, что этих людей, этих старых, уставших мастеров, просто выставят на улицу.

Мой мозг лихорадочно работает, перебирая варианты. Я смотрю на Рокхарта, и понимаю, что умолять бесполезно. И вовсе не потому, что ему не чуждо сочувствие. Вовсе нет. Потому что если Эдгар поддастся ему, то рискует начать работать в убыток. А это будет означать, что работу потеряют не только те, кому грозит сокращение из-за модернизации, а вообще все. Так что, здесь нужен другой подход. Нужно найти что-то выгодное, что позволит сохранить баланс.

И у меня, кажется, такое есть.

– Хорошо, – говорю я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучит не просительно, а уверенно, по-деловому. – Вы правы. Просто так содержать лишних людей – неэффективно. Но что, если они не будут лишними? Что, если мы найдем им другое применение?

Он скептически вскидывает бровь, но, по крайней мере, он слушает.

– Самые старые и опытные мастера, – начинаю я, чувствуя, как во мне просыпается азарт переговорщика. – Те, кому уже тяжело работать в бешеном темпе нового производства. Они – бесценный источник знаний. Отпустите их… ко мне. В академию. В качестве мастеров-наставников. Мы откроем новый практический курс по магическому кузнечному делу. Ваши мастера получат почетную, уважаемую должность и стабильное жалованье. А мои студенты – уникальные практические знания, которых нет ни в одной другой академии.

Я вижу, как в его глазах появляется интерес.

– Остальных, тех, что моложе, – продолжаю я, развивая свою мысль, – не увольняйте. Создайте на их базе новый цех. Не производственный, а экспериментальный. Под руководством Райнера. Они не будут ковать сотни одинаковых клинков. Они будут создавать штучные, уникальные, сложнейшие артефакты. Прототипы. Новые виды сплавов. То, на что в обычном производстве никогда не хватает ни времени, ни ресурсов.

Я сглатываю, опасаясь, что Эдгар в любом момент может перебить меня и выпаливаю следом:

– Кроме того, почему бы вам не рассмотреть возможность расширить производство? Выпускать не только зачарованное оружие? Инструменты для ремесленников, для строителей! Усиленные лемеха для плугов, которые не тупятся! Да что угодно! С такой технологией, которая удешевляет и упрощает обработку магического металла, вы можете завалить рынок более дешевыми товарами, не работая себе в убыток. Да, прибыль с продажи одного инструмента будет ниже, чем с одного меча, но их и покупать будут чаще!

Я делаю последний, решающий выпад, обращаясь напрямую к его деловой хватке.

– Подумайте, господин Рокхарт. Вы не просто решаете проблему с рабочими. Вы расширяетесь, создаете целый отдел, который будет разрабатывать для вас уникальные технологии и артефакты, оставляя всех ваших конкурентов далеко позади. Вы завоевываете новые рынки, получаете новые контракты. А вдобавок – постоянный приток молодых, талантливых кадров из моей академии, которых ваши же мастера будут обучать на вашем же оборудовании. Вы получите полный цикл: от обучения до инновационного производства. Вы получите… монополию.

Я замолкаю, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я выложила на стол все свои козыри.

Эдгар молчит. Он смотрит на меня, и я больше не могу прочесть выражение его лица.

Шок? Недоверие?

Или… что-то еще?

Он смотрит на меня так, как еще ни разу не смотрел до этого. Даже когда я предлагала ему свою свободу в обмен на возможность еще раз провести эксперимент, чтобы доказать невиновность Райнера.

Он смотрит на меня… как на равную.

– Так что вы ответите, господин Рокхарт?