Текст книги "Директриса поневоле. Спасти академию (СИ)"

Автор книги: Адриана Вайс

Соавторы: Мария Минц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

Глава 26.2

Эдгар

В тот момент Анна Тьери обвинила МОИХ людей!

Эта женщина, этот ректор-однодневка, посмела прийти в мой дом и заявить, что мои люди – предатели!

Какая наглость! Какое вопиющее, несусветное невежество!

Да, я признаю, те записки от Гилберта, что она показала, выглядели… странно.

Я не помню, чтобы давал распоряжение заменять гномьи руны на дешевые аналоги. Но это ничего не меняет! Валериан – профан, который доказал свою некомпетентность.

Именно его неумение работать и подстраиваться под производство привели к катастрофе! И даже если кто-то из моих людей действительно допустил ошибку, действовал по обстоятельствам, проявил излишнюю инициативу – это не отменяет вины главного Валериана!

Невозможно намеренно подстроить все так, чтобы я понес такие колоссальные убытки! Для этого потребовался бы серьезный, многоуровневый заговор. А я отказываюсь верить, что мои люди на такое способны.

Особенно Гилберт.

Гилберт – сын моего старого управляющего, человека, который был мне предан до последнего вздоха, который закрыл меня своим телом во время нападения на караван много лет назад.

Я взял этого мальчишку под свое крыло, воспитал его, обучил, сделал своей правой рукой. Он никогда не предаст меня. Никогда. Он – часть моей стаи, моей семьи.

А эта женщина… она смеет обвинять его, основываясь на паре пожелтевших пергаментов и словах мошенника!

Моим первым желанием было вышвырнуть ее вон.

Схватить за тонкую руку, вытолкать за дверь и приказать страже больше никогда не пускать ее на порог моего дома. Пусть барахтается в своей разваливающейся академии и ждет своего позорного конца!

Но потом… потом она сделала то, чего я никак не ожидал.

Она пошла дальше.

Она поставила на кон свою свободу, чтобы я позволил ей повторить этот провальный эксперимент.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую фигурку с горящими глазами, и пытался сломить ее. Я бросил ей в лицо предложение о рабском труде в моих шахтах. Я ждал, что она отшатнется, испугается, расплачется. Любая другая на ее месте уже молила бы о пощаде.

Но Анна даже бровью не повела.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни тени страха. Только стальная, несгибаемая решимость.

Она согласилась. Согласилась на каторгу в случае провала.

И в этот момент я увидел в ней не просто капризную женщину, по непонятным причинам поставленную руководить академией.

Я увидел в ней нечто большее.

Несломленную волю. Абсолютную, почти безумную веру в свою правоту, в своих людей.

В ней горело такое яркое, горячее пламя, какого я не помню уже очень давно.

Анна не просила, не умоляла.

Она заключала сделку.

На равных.

И я…

Я не смог ей отказать.

Я, Эдгар Рокхарт, который привык ломать собеседников и гнуть под себя целые территории, не смог отказать одной-единственной женщине в ее безумной, самоубийственной просьбе.

Почему?

Я беру в руки оставленную ей записку Гилберта.

Бумага кажется теплой от ее прикосновения.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор. Анна действительно верит в этого Валериана. Верит так слепо, так отчаянно, что готова поставить на кон собственную свободу.

Но… может, это всего лишь блеф? Величайший обман, который я когда-либо видел? Отчаянная попытка выиграть время, оттянуть неизбежный конец?

Интересно.

Чертовски интересно.

Я усмехаюсь. Но, в любом случае, даже если это обман, я ничего не теряю. Ведь я не собираюсь отправлять ее в шахты. Замуровывать это пламя, этот огонь, эту звенящую, как натянутая струна, волю под землю, в сырость и мрак было бы слишком расточительно.

Нет.

Если она проиграет, я найду для нее другое, более достойное применение. Она сама предложила. Она станет моей. Будет рядом, здесь, где я смогу наблюдать за этим удивительным экземпляром каждый день.

“Гувернантка для ваших наследников…” – совершенно неожиданно ее слова эхом отдаются у меня в голове.

Я хмурюсь, отгоняя эту мысль.

Какие еще, к дьяволу, наследники? У меня нет на это времени!

Моя империя только что пережила мощный удар, конкуренты, эти шакалы, уже скалят зубы, почуяв запах крови. Мне нужно отвечать, и отвечать жестко. Показывать силу, а не слабость. Семья, наследники – это уязвимость. Лишняя помеха.

И все же… почему эта мысль, брошенная ей так небрежно, вдруг показалась такой… притягательной?

Я снова смотрю в окно. На этот раз, чтобы увидеть, как ее карета трогается с места. Маленькая, хрупкая, она уезжает прочь, увозя с собой часть моей новой головной боли.

Я смотрю вслед карете Анны, и в голове нет ни цифр, ни планов по завоеванию новых рынков.

Только она.

Ее образ. Запах ее кожи – не приторных духов, как у придворных дам, а чего-то настоящего, чистого, как полевые травы после дождя. Тепло ее пальцев. И огонь в глазах.

Огонь, который не испугался моего холода, а вспыхнул только ярче.

Это не просто упрямство. Это не просто смелость. Это – сила духа.

Та самая, первородная, которую так ценят драконы.

Та, что способна противостоять пламени и не сгореть.

Эта игра становилась гораздо интереснее, чем я предполагал. И дело было уже не в деньгах, не в академии и даже не в моей поруганной чести.

Дело было в ней.

Глава 27.1

Анна

В приподнятом настроении и с воодушевляющими мыслями я возвращаюсь в академию.

Настроение – боевое, на душе – весна.

Впервые за все это время у меня появилось ощущение, что не все потеряно. Что у нас есть шанс.

Но когда карета останавливается у знакомых, покосившихся ворот, эйфория мгновенно улетучивается, сменяясь холодной, колючей осторожностью.

Я моментально вспоминаю вчерашнее нападение, лезвие ножа у горла, яростный шепот…

Я медленно выхожу из кареты, напряженно оглядываясь по сторонам. Сердце снова заходится в тревожном ритме.

Но вместо злодея в темном плаще я вижу у ворот знакомую массивную фигуру.

У ворот, положив огромную ладонь на один из каменных столбов, стоит декан Громвальд. Он водит пальцем по истертым рунам, и те в ответ вспыхивают тусклым, болезненным светом.

– Декан! – окликаю я его, чувствуя, как волна облегчения смывает страх.

Он поворачивается ко мне и хмуро кивает.

– Госпожа ректор. С возвращением.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, подходя ближе.

– Как это что? Свою работу, – бурчит он. – Как магистр-протектор проверяю защитный периметр академии. И, должен вам сказать, дела тут хуже, чем я думал. Эти руны дырявые, как старый сапог. Я их, конечно, немного подлатал, так что теперь сюда хотя бы бродячий упырь не залезет. Но для серьезной защиты нужны новые силовые печати. А на них нужны деньги.

Я облегченно выдыхаю. Кто бы мог подумать, что этот вспыльчивый гигант окажется таким ответственным.

– Я уже работаю над этим, магистр-протектор, – улыбаюсь ему, и на этот раз моя улыбка – искренняя и теплая. – Огромное спасибо вам.

Он лишь хмыкает в ответ, но в его светлых глазах я вижу тень ответной благодарности и уважения.

Я иду дальше, к главному корпусу, и на душе становится немного спокойнее. Громвальд на страже. Райнер разбирается с финансами. Я договорилась с Рокхартом на повторные испытания.

Кажется, я наконец-то смогу выдохнуть…

– Госпожа Анна! Наконец-то вы вернулись!

Я едва не подпрыгиваю от неожиданности.

Из дверей главного холла вылетает взволнованная Лайсия. Глаза ее горят, рыжие косички растрепались, дышит она так, будто пробежала марафон.

Мое хрупкое спокойствие лопается, как мыльный пузырь. Я напрягаюсь всем телом.

– Что-то опять случилось? – спрашиваю я, уже готовясь к худшему.

– Там… там со студентами беда! – выпаливает Лайсия.

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику. Студенты! Драка? Пожар? Новое нападение? Кого-то ранили?

– Что с ними?! Где они?! – я хватаю ее за плечи.

«Да что ж это за академия такая,» – с тоской думаю я. – «Настоящая пороховая бочка! Нельзя и на пять минут расслабиться!»

– Идемте скорее! Они все у вашего кабинета!

Она хватает меня за руку и буквально тащит за собой.

Я мысленно стенаю.

Ну почему каждый раз, как только появляется луч надежды, тут же сгущаются тучи, еще чернее прежних?

Лайсия подтаскивает меня к моему кабинету, и я вижу их. Толпа. Человек тридцать студентов стоят перед дверью, переминаются с ноги на ногу и при виде меня замолкают.

Но все живы, здоровы, крови нет, ничего не горит…

Я в полном недоумении.

Я поворачиваю к себе Лайсию и смотрю ей прямо в глаза.

– Лайсия, а ну ка объясни толком. В чем дело?

Она нервно сглатывает, ее взгляд бегает по лицам студентов.

– Они… – шепчет она, и ее голос дрожит. – Они хотят уйти, госпожа ректор. Забрать документы. Все.

Я смотрю на нее, потом на молчаливую толпу студентов, и чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

– Что?!

Я не ослышалась? Они хотят… уйти? Забрать документы? Все тридцать человек?

Да это же… это же кошмар! Полнейшая катастрофа!

Из толпы отделяется знакомая фигура.

Тот самый парень в громадных очках, с которым я столкнулась в свой первый день. Тот, что с таким презрением говорил об инспекторах и все же указал мне дорогу.

Он подходит ближе, и я вижу, что, несмотря на внешнее спокойствие, его руки, сжимающие какую-то книгу, мелко дрожат.

– Госпожа ректор, – говорит он, и его голос, хоть и тихий, звучит на удивление твердо. – От лица всех собравшихся я прошу вас отдать распоряжение подготовить наши личные дела и документы для отчисления. Мы хотим покинуть академию.

Его слова – как удар под дых.

Я с трудом заставляю себя дышать.

Внутри все опускается, сжимается в тугой, холодный комок отчаяния. Я только что вернулась окрыленная, с надеждой, с планом… А меня встречает такое…

– Но… почему? – я обвожу взглядом их лица. Молодые, хмурые, разочарованные. – Почему вы вдруг решили уйти прямо сейчас? Что случилось?

В толпе раздается возмущенный гул.

Парень в очках криво усмехается.

– Вы еще и спрашиваете? – в его голосе звенят нотки горькой иронии. – Преподавателей не хватает, половина лекций отменяется. Стены едва не падают нам на головы. В библиотеке скоро грибы можно будет собирать. Мы предоставлены сами себе. Мы надеялись… – он делает паузу, и его взгляд становится жестче, – …мы надеялись, что после вашей пламенной речи на собрании что-то изменится. Но не изменилось ничего. Мы просто теряем здесь время…

Я слушаю его, и щеки у меня горят от стыда.

С их точки зрения, он абсолютно прав. Они не видят моей борьбы, моих переговоров, моих маленьких побед.

Они видят только то, что видели и прежде: разруху и бездействие.

– Но прошло совсем немного времени! – пытаюсь возразить я, хотя и понимаю, как слабо это звучит. – Нельзя изменить все за один миг! Мы… мы уже на верном пути. Сейчас главное – пройти инспекцию. А как только мы решим этот вопрос, то сразу же займемся и остальными проблемами. В том числе и учебным процессом.

Парень в очках криво усмехается. И от этой усмешки мне становится не по себе

– Инспекцию? А вы сами-то верите, что мы ее пройдем?

Его вопрос попадает в самое сердце. Я хочу резко, хлестко ответить ему, сказать, что, конечно, верю! Что у меня все под контролем! Хочу отчитать его, но… не могу. Потому что понимаю: в его вопросе нет издевки. В нем – горькая, убийственная правда.

Потому что я и сама могу лишь бороться и надеяться, что мои усилия не пропадут даром.

Потому что вся моя гениальная стратегия, весь мой план по спасению – это хрупкий, почти невесомый карточный домик.

Чтобы пройти инспекцию, нужно залатать самые зияющие дыры в этой развалине.

Чтобы залатать дыры, нам нужны деньги.

Чтобы получить деньги, надо договориться с Рокхартом.

Чтобы договориться с Рокхартом, нужно доказать ему, что план Райнера работает, а сам Райнер – не вредитель, а гений, которого подставили.

Чтобы доказать это, нам нужно провести эксперимент, в котором нам, скорее всего, будет мешать хитрый и коварный Гилберт и саботировать недовольные рабочие.

Целая цепочка, целая шаткая, хрупкая конструкция, готовая рухнуть от малейшего дуновения ветерка.

И если хоть одно звено в этой цепи сломается, если хоть один мой план пойдет не как надо… все полетит к чертям.

И академия, и моя свобода.

Поэтому, я стою перед ними, перед этими тридцатью разочарованными студентами, и силой воли заставляю себя улыбаться. В то время, как внутри меня – ледяная, звенящая пустота.

Глава 27.2

Но потом… потом сквозь эту пустоту пробивается что-то еще.

Не отчаяние, нет.

Скорее, упрямая учительская жилка, которая не позволяет сдаваться, даже когда кажется, что все потеряно.

Я смотрю на парня в очках, на его дрожащие руки, на его горькую усмешку, и понимаю, что не могу так просто отступить.

Я делаю глубокий вдох, и пустота внутри сменяется решимостью.

– Спасибо, – говорю я, и от моего неожиданно спокойного голоса гул в толпе стихает. – Спасибо за то, что вы пришли ко мне. За то, что не стали шептаться по углам, а сказали все прямо и честно. Я ценю это.

Парень в очках удивленно смотрит на меня. Кажется, он ожидал чего угодно – уговоров, угроз, обещаний – но не благодарности.

– Вы правы, – продолжаю я, обводя взглядом их лица. – Абсолютно правы. Академия в ужасном состоянии. И да, моя речь на собрании – это пока всего лишь слова. Я понимаю ваше недоверие, когда вы говорите, что не видите изменений. Потому что пока все самые важные изменения происходят в нашем составе, во встречах и договорах. Так, например, я нашла казначея, который прямо сейчас ищет способы залатать дыры в нашем бюджете. Я нашла защитника, который уже сейчас чинит наши охранные руны. И я… – я делаю паузу, – я нашла нам потенциального спонсора. И переговоры, которые я с ним провела… вселяют надежду.

На лицах некоторых студентов появляется интерес. Даже парень в очках смотрит на меня с уже куда большим уважением.

– Послушайте, я не прошу вас оставаться здесь до последнего, надеясь, что однажды вы сможете застать день, когда мои обещания будут исполнены, – продолжаю я, чувствуя, что нащупала правильный тон. – Я прошу вас дать мне шанс доказать все это делом. Дайте мне две недели. Всего четырнадцать дней. Если за эти две недели вы не увидите реальных, ощутимых перемен к лучшему, я тут же подпишу ваши заявления об отчислении. Без единого вопроса. Но дайте мне этот шанс. Не бросайте свой дом, пока есть хоть малейшая возможность его спасти.

Я замолкаю, и в наступившей тишине, кажется, можно услышать, как пылинки оседают на пол. На нескольких лицах я вижу сомнение, проблеск надежды. Но парень в очках лишь горько качает головой.

– Госпожа ректор, у нас нет этих двух недель, – говорит он тихо, но так, чтобы слышали все. – Каждый день, проведенный здесь впустую, – это пропасть между нами и нашими сверстниками из других, более успешных академий. Нам нужно учиться, чтобы работать. Чтобы помогать своим семьям. Для многих из нас эта академия – не роскошь, а единственная возможность выбиться в люди. Поэтому даже один день простоя – это катастрофа. Извините, но мы и так слишком долго ждали и надеялись на чудо. Больше оставаться здесь мы не можем. Тем более, когда у нас появились другие варианты.

Я моментально напрягаюсь.

– Варианты? – переспрашиваю я, и в моем голосе звенят стальные нотки. – Какие еще варианты?

Парень мнется, оглядывается на своих товарищей, словно ища поддержки.

– Нас… – он сглатывает, – …господин Дракенхейм приглашает нас в свою Академию «Дракенвальд». Он предлагает лучшие условия, одноместные комнаты в общежитии… Но мы должны дать ответ в течение недели.

Дракенхейм.

Волна бессильной, слепой ярости захлестывает меня. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Какой он гад! Какой же козлина!

Я не знаю в какой момент он решил провернуть эту схему – то ли после того, как узнал что я разослала письма по старой базе спонсоров, то ли после того как застала их вместе с Диареллой – но я уверена на сто процентов, что это его игра.

Теперь он не просто ждет, пока я провалюсь. Он делает все, чтобы это случилось как можно быстрее. Он бьет по самому больному, по самому уязвимому – по студентам.

Дает им ложную надежду, ставит их перед выбором без выбора, лишь бы выбить у меня почву из-под ног.

Вполне возможно, кстати, что и без Диареллы здесь тоже не обошлось.

Не могу сказать наверняка, но судя по тому как держится этот студент в очках, как выстраивает диалог, как тянется за знаниями, он довольно перспективный. Как и те, что сейчас стоят за его спинами. Есть даже вероятность, что это вообще одни из самых перспективных студентов, оставшихся в этой Академии.

А это значит, что если я их потеряю, то даже с учетом отстроенной академии окажусь отброшенной даже не на шаг назад, а еще дальше.

Я смотрю на лица этих студентов, на их отчаянную надежду на лучшую жизнь, и понимаю, что ненавижу Дракенхейма так, как не ненавидела прежде. Даже в момент нашего знакомства, даже когда я застала их с Диареллой, я не чувствовала ничего подобного.

А самое главное, что нет никакой гарантии в том, что Дракенхейм оставит их у себя. С него станется сначала переманить к себе ребят, а потом завалить их на ближайшей сессии и выгнать, чтобы остальные не начали возмущаться – а почему это каким-то деревенщинам предоставили условия лучше тех студентов, что учатся у него с самого первого дня?

Я смотрю на эти молодые, отчаявшиеся лица, и понимаю, что ненависть к Дракенхейму – это роскошь, которую я не могу себе сейчас позволить. Она сжигает изнутри, лишает способности трезво мыслить.

А мне сейчас, как никогда, нужна ясная голова.

Я заставляю себя сделать глубокий, медленный вдох, выталкивая из легких ярость и бессилие.

Так, Анна Дмитриевна, соберись. Ты не на поле боя. Ты в классе. Перед тобой – ученики, которым все еще нужна помощь. И твоя задача – не сорваться, а найти решение.

– Хорошо, – мой голос звучит на удивление спокойно. Я обращаюсь к парню в очках, но так, чтобы слышали все. – Я поняла вашу позицию. Но скажите мне честно… вы действительно так хотите учиться именно в «Дракенвальде»? Это академия вашей мечты?

По толпе пробегает неуверенный шепоток. Парень в очках на мгновение запинается, словно мой вопрос застал его врасплох.

– Ну… – отводит он взгляд. – Академия «Дракенвальд» уже довольно известна…

– Я не спрашиваю про известность, – мягко, но настойчиво прерываю я его. – Я спрашиваю про вас. Лично вы, и все, кто стоит за вашей спиной, – почему вы пришли в Академию Чернокнижья?

Студенты оживленно переглядываются, а парень в очках тяжело вздыхает.

– Мы выбрали эту академию не просто так, – наконец, неохотно признает он. – Изначально мы все поступали сюда, в Академию Чернокнижья, из-за ее уникальной программы по прикладной артефакторике, работе с древними заклинаниями и арканометрике. Часть этих программ разрабатывал еще мистер Розвелл. Ни в одной другой академии нет ничего подобного. Мы хотели стать… исследователями. Создателями. А не просто боевыми магами, которых штампует «Дракенвальд».

Ага! Вот оно! Первая зацепка!

Они не хотят быть винтиками в машине Дракенхейма!

Они хотят творить!

– Тогда почему не перевестись в другую академию, где есть хотя бы похожие исследовательские программы? – продолжаю я свой допрос. – Почему вы собрались идти к Дракенхейму?

– Вы шутите, госпожа ректор? – горько усмехается парень, – Одни требуют огромный вступительный взнос за перевод в середине года, которого ни у кого из нас нет. Другие – безупречные рекомендации и выдающуюся успеваемость за все годы обучения. А у нас с этим, мягко говоря, проблемы, спасибо последнему году «руководства» госпожи Диареллы. Не говоря уже о вступительных экзаменах, которые мы, скорее всего, просто провалим из-за огромной пропасти в знаниях, которая образовалась за это время. Предложение Дракенхейма – единственное, где от нас ничего этого не требуют. Так что, для нас это полседнее спасение.

Вступительный взнос… рекомендации… экзамены…

Я слушаю его, и в моей голове, в этом хаосе из проблем и угроз, вдруг вспыхивает свет. Яркий, ослепительный, как прожектор!

План!

У меня появился план!

Дерзкий, безумный, но абсолютно гениальный в своей простоте!

Паника, еще минуту назад сжимавшая мое сердце ледяными тисками, моментально рассеивается, уступая место горячему, пьянящему воодушевлению.

На моем лице снова появляется улыбка.

Студенты и Лайсия смотрят на меня с откровенным недоумением. Кажется, они решили, что их новый ректор окончательно тронулся умом.

– Что ж, господа студенты… – я делаю шаг вперед, и мой голос звенит от вновь обретенной уверенности. – Кажется, у меня для вас есть предложение. Предложение, которое, я уверена, устроит каждого из нас!