Текст книги "Директриса поневоле. Спасти академию (СИ)"

Автор книги: Адриана Вайс

Соавторы: Мария Минц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

Глава 48

Я молчу.

Просто молчу, потому что не знаю, что сказать.

В голове – оглушительный, белый шум.

Сказать, что она лжет? Но это будет ложью с моей стороны. И они, я уверена, найдут способ это доказать. Вытащат из-за решетки запуганного Финеаса, который под давлением расскажет все, как было.

Сказать правду? Признать, что да, мы удерживали преподавателя против воли? Это будет конец.

Конец всему…

Меня не просто снимут с должности. Меня, скорее всего, действительно отправят на каторгу, как и обещал Исадор.

Пари будет проиграно, академия – уничтожена, а все мои хрупкие надежды, все наши маленькие победы превратятся в пыль.

Вот же мерзкая, расчетливая гадина. Она поставила мне шах и мат.

Я лихорадочно пытаюсь найти выход, какой-то третий вариант, какую-то лазейку… но ее нет.

Я в ловушке.

– Что ж, госпожа ректор, – на лице Шлихта появляется торжествующая, злорадная ухмылка. Он с наслаждением смакует мой провал. – Кажется, нам больше и не нужно искать нарушения. Вы сами – одно сплошное, ходячее нарушение. Думаю, нам пора связаться с Магическим Советом. Уверен, им будет очень интересно услышать эту историю.

Он уже поворачивается к двери, чтобы, видимо, уйти, когда из дальнего угла кабинета, из тени, раздается спокойный, ледяной, до боли знакомый голос.

– Довольно, господа. Не нужно ни с кем связываться.

Все, как по команде, вздрагивают и оборачиваются на звук.

Все, кроме меня, потому что я знаю что произойдет дальше.

Дверь в небольшую, темную кладовку, в дальнем углу кабинета медленно, со скрипом, открывается.

– Магический Совет уже здесь, – продолжает голос. – И он слышал более чем достаточно.

И из темноты, ступая бесшумно, как хищник, выходит он.

Исадор.

Высокий, уверенный, в своем безупречном мундире, с глазами цвета арктического льда. Он останавливается в центре комнаты, и от его ледяной, всепоглощающей ауры власти, кажется, даже пылинки в воздухе замирают.

Однако, несмотря на всю мою непростую ситуацию, я не могу не отметить, что выражения лиц инспекторов и Диареллы сейчас – это самое прекрасное, что я видела за всю свою жизнь.

Их самодовольство, их триумф, их злорадство – все это сменяется чистым, незамутненным, животным ужасом. Они смотрят на Исадора, как мыши на удава, который только что заполз в их уютную норку.

Всего пару дней назад, в приступе отчаяния, я написала ему письмо.

Безумный, рискованный шаг, продиктованный не столько логикой, сколько интуицией. Я знала, что не смогу доказать факт вымогательства – у меня не было ни свидетелей, ни диктофонов с камерами, не было даже самого захудалого телефона. Поэтому я пошла на риск.

Я приложила к письму все, что только можно: тот самый анонимный донос на Диареллу, предварительные расчеты Райнера, показывающие огромные дыры в бюджете, даже отчет Камиллы о том, как часто визиты инспекторов «случайно» совпадали с крупными денежными переводами со счетов академии на личный счет Диареллы.

Это были косвенные улики, но их было много.

И в конце я поставила ультиматум.

Я просила Исадора приехать и просто послушать наш разговор с комиссией. И если он, выслушав все, не увидит подтверждения моим словам, если решит, что я лгу, – он может тут же, на месте, расторгнуть наше соглашение и привести приговор в исполнение.

В который раз я поставила на кон все.

И когда сегодня утром он прибыл в академию раньше инспекторов и согласился на мою авантюру, сказав, что «заинтригован», я была на седьмом небе от счастья.

Я предвкушала, как он выйдет из тени в самый нужный момент и сотрет этих вымогателей в порошок.

Но я и представить не могла, что Диарелла окажется такой подлой. Она выставила меня не жертвой, а агрессором. Не борцом за справедливость, а злостной нарушительницей, которая, злобно хохоча, пытает преподавателей.

И теперь я стою, как оплеванная, и с ужасом понимаю, что устроила ловушку для них, а угодила в нее я.

Сейчас все будет зависеть только от того, что скажет Исадор, какую сторону он выберет.

Тишина, густая и тяжелая, как расплавленный свинец, давит на уши. А потом ее разрывает суетливый, подобострастный лепет.

– Господин Исадор! Ваша светлость! Какая честь! – Шлихт, скользкий, как угорь, первым приходит в себя. Он бросается к Исадору, пытаясь изобразить на своем лице смесь благоговейного трепета и радости. – Вы… вы все не так поняли! Эта женщина… эта ректор… она… она нас спровоцировала! Пыталась подкупить!

– Да-да! – тут же подхватывает Грубер, отталкивая своего помощника и протискиваясь вперед. Его лицо, еще минуту назад багровое от гнева, теперь – бледное и потное. – Она хитрая интриганка, ваша светлость! Манипуляторша! Мы как раз собирались сообщить в Совет о ее вопиющем поведении!

Даже Диарелла, оправившись от шока, бросается к нему.

– Господин Исадор, ну наконец-то вы приехали! – щебечет она, пытаясь изобразить на своем лице радость от столь внезапного появления Исадора. – Разберитесь пожалуйста с этой тираншей! Она терроризирует всю академию!

Я смотрю на этот цирк, на это сборище лживых, изворотливых мерзавцев, которые теперь вьются у ног Исадора, и чувствую, как к горлу подступает тошнота.

Но Исадор, кажется, не впечатлен.

Его лицо остается абсолютно непроницаемым. Он молча слушает их сбивчивый, панический лепет.

А потом… потом он медленно, очень медленно, поднимает руку.

– Довольно, – говорит он.

Всего одно слово. Тихое, спокойное, почти безэмоциональное. Но в нем столько ледяной, неоспоримой власти, что все резко замолкают.

И тут происходит то, чего я никак не ожидала. Исадор, этот холодный, отстраненный, всегда безупречно владеющий собой чиновник… выходит из себя.

– ВЫ ЧТО, ДЕРЖИТЕ МЕНЯ ЗА ИДИОТА?! – его голос не срывается на крик. Он просто становится громче, обретая силу и мощь раскатов грома. От этого звука, кажется, дрожат стены. – Вы думаете, я не слышал каждое ваше слово?! Каждую вашу угрозу?! Каждую вашу грязную, мелкую попытку шантажа?!

Он делает шаг вперед, и инспекторы, как по команде, отшатываются назад, натыкаясь друг на друга.

Я смотрю на него, на его пылающее от ярости лицо, на то, как ходят желваки на его скулах, и не могу поверить своим глазам.

Чтобы этот айсберг вышел из себя?

Да для этого нужно было сотворить что-то поистине чудовищное. И, кажется, этим троим это удалось.

Исадор делает глубокий, почти судорожный вдох, видимо, пытаясь вернуть себе самообладание. Его голос снова становится ровным и от этого он звучит еще страшнее.

– Вы не просто вымогатели, – чеканит он, глядя на съежившуюся троицу инспекторов. – Вы – предатели. Вы опозорили доброе имя Магического Совета. Вы растоптали наши главные принципы – честность, справедливость и неподкупность.

Я слушаю его, и внутри меня разливается холодное, мстительное удовлетворение.

Да.

Вот оно.

Правосудие.

– С вами, господа, у меня будет отдельный, очень подробный разговор. И я почти уверен, что закончится он для вас тюремной камерой, – продолжает он, и от его будничного тона у инспекторов, кажется, подкашиваются ноги.

– Но как же… помилуйте… – бормочут Шлихт с Кноттом. Грубер же белеет как полотно и, кажется, уже близок к тому, чтобы прямо тут хлопнуться в обморок.

Но Исадор даже не слушает их лепет. Его ледяной взгляд резко перескакивает на Диареллу.

– А с вами, госпожа, разговор будет куда длиннее. Вы не имели никакого права разбазаривать средства академии, которые вам не принадлежали. И, судя по тому, что я слышал помимо этих обвинений, список ваших прегрешений почти бесконечен.

И все-таки, я ликую. Пусть я пока не подозреваю какое решение Исадор пример на мой счет, но я рада, что справедливость хотя бы в отношении этой троицы и Диареллы, будет восстановлена.

– Однако, я никак не ожидал, что проблемы будут и с вами, госпожа ректор, – его взгляд впивается в меня, и мое торжество мгновенно испаряется, сменяясь ледяной паникой.

Вот… очередь дошла и до меня.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

– Однако… – он делает паузу, – …в отличие от этих… отбросов, я беспристрастен. И я готов дать вам шанс объясниться.

Он смотрит на меня в упор, и его глаза, кажется, заглядывают мне в самую душу.

– Все было именно так? Вы действительно похитили, удерживали взаперти, а потом еще и пытали преподавателя?

Глава 49

Его вопрос, опасный и острый, как лезвие, повисает в воздухе.

Я смотрю в его ледяные глаза и чувствую, как паника ледяными тисками сжимает горло.

Что ответить? Что?!

Солгать? Сказать, что Диарелла все выдумала?

Но Исадор – не идиот. Он проведет расследование, найдет Финеаса, вытрясет из него сю правду и моя ложь вскроется, похоронив меня под своими обломками окончательно.

Сказать правду? Признать, что да, мы удерживали преподавателя, применяли к нему силу?

Еще хуже! Это самоубийство. Это прямое признание в преступлении, которое перечеркнет все – и наше хрупкое доверие с Исадором, и пари, и мое будущее.

Я в ловушке.

В безжалостном капкане, который мне устроила эта гадюка Диарелла. Я вижу ее торжествующую, злорадную ухмылку, вижу предвкушение на лицах инспекторов. Хоть они сами одной ногой в тюрьме, они с вожделением ждут, что зацепит и меня.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох.

Воздуха не хватает.

И в этот момент, на самом дне этого ледяного омута отчаяния, во мне вдруг вспыхивает искра холодной, звенящей, учительской ярости.

Хватит! Хватит бояться! Хватит играть по их правилам!

Надо сказать правду. Но выложить ее с нашей позиции, показать нашу точку зрения!

Я поднимаю голову и смотрю прямо в глаза Исадору.

– Господин Исадор, – я заставляю свой голос звучать так ровно, как это только возможно. – Если вы позволите, я отвечу на ваш вопрос по пунктам. Похитили ли мы преподавателя? Нет. Мы задержали диверсанта, который только что совершил преступление, едва не уничтожившее всю академию.

Я вижу, как удивленно вскидываются брови Диареллы. Кажется, она не ожидала такого ответа.

– Удерживали ли мы его взаперти? Да. Потому что он пытался сбежать, чтобы замести следы. У нас не было другого выбора, кроме как изолировать его до выяснения всех обстоятельств.

Я делаю паузу, собираясь с духом перед самым страшным обвинением.

– Пытали ли мы его? – я смотрю Исадору прямо в глаза, и в моем голосе нет ни тени сомнения. – Категорически нет. Методы допроса магистра-протектора Громвальда, возможно, были… излишне экспрессивными. Но они не выходили за рамки необходимого воздействия на человека, который отказывался сотрудничать со следствием. И я, как ректор, беру на себя полную ответственность за его действия.

Я замолкаю.

Я сказала все.

Честно, не пытаясь ничего скрыть или приукрасить.

Я вижу, как на лице Исадора проскальзывает тень… чего-то похожего на интерес.

– У нас есть доказательства его вины, – решаю я поставить в этом вопросе жирную точку и достаю из кармана ту самую стабилизирующую клипсу. – Это было найдено на месте преступления. И эта вещь принадлежит магистру Финеасу.

Исадор берет клипсу, внимательно осматривает ее.

– Господин Исадор, я действовала в условиях чрезвычайной ситуации, – заканчиваю я, и мой голос снова дрожит, но на этот раз – от искренности. – Я действовала, как руководитель, обязанный защищать вверенное мне учебное заведение. Возможно, я превысила свои полномочия. Возможно, я нарушила какие-то правила. Но я сделала то, что должна была. И если за это меня ждет наказание… я приму его.

В кабинете снова воцаряется тишина.

Я стою перед ним, выложив все карты на стол, и жду его приговора.

Он долго смотрит на клипсу в своей руке, потом на меня.

Лиицо Исадора непроницаемо.

Я стою, не смея дышать, и чувствую, как по виску стекает капелька холодного пота.

– Ваша логика, госпожа ректор, – наконец, говорит он, и его голос снова ровный, безэмоциональный, – …опасна.

Мое сердце ухает куда-то вниз.

– Вы оправдываете беззаконие благими намерениями, – продолжает он, и каждое его слово – это удар молота по моим надеждам. – С формальной точки зрения, госпожа Диарелла права. Вы, ректор академии, и декан факультета, – два высших должностных лица, – совершили самоуправство. Вместо того, чтобы доложить о диверсии в Совет и доверить расследование официальным органам, вы устроили самосуд.

– Каким еще официальным органам?! – не выдерживаю я, и мой голос срывается от отчаяния. – Этим?! – я тычу пальцем в сторону трясущихся инспекторов. – Да я боялась вам писать, господин Исадор! Боялась, что вы тоже заодно с ними! Откуда мне было знать, кому в вашем Магическом Совете можно доверять, а кто – такой же продажный шантажист?!

Мои слова, полные горечи и обвинения, повисают в воздухе.

Я вижу, как на безупречном лице Исадора проскальзывает тень… смущения. Он поджимает губы, и в его глазах я вижу холодный огонь.

– Ваши упреки, госпожа ректор, – говорит он тихо, но с такой сталью в голосе, что я невольно отступаю, – к сожалению, справедливы. И поверьте, эта ситуация будет иметь самые серьезные последствия для всей структуры Совета. Но, – он снова смотрит на меня, и его взгляд тяжелеет, – это не отменяет вашей вины. Поступок, недостойный ректора.

В этот момент дверь в кабинет распахивается, и в проеме появляются двое стражников в черной форме. Те самые, что привезли меня сюда.

Диарелла и инспекторы, увидев их, начинают причитать. Шлихт падает на колени, умоляя о пощаде. Диарелла разражается истерическими рыданиями. Грубер, кажется, все-таки теряет сознание. Кнотт пытается броситься к выходу, но его тут же ловят и скручивают.

А я… я смотрю на все это, и чувствую лишь глухое, безнадежное отчаяние.

Я боролась.

Я так отчаянно боролась.

Я вытаскивала эту академию из болота, рисковала своей свободой, ставила на кон все…

И теперь, из-за одной извращенной, лживой жалобы этой гадины, все мои труды не просто пошли прахом. Под угрозой оказалась моя собственная жизнь.

Я смотрю на стражников, на плачущую Диареллу, на потерявших всякое человеческое достоинство инспекторов, и понимаю, что проиграла.

Внутри все обрывается. Нет ни гнева, ни страха. Только глухая, всепоглощающая пустота. Я так отчаянно боролась… но в итоге оказалась в той же клетке, что и эти мерзавцы.

Я делаю шаг вперед, протягивая руки стражникам.

– Я готова, – говорю я, и мой голос звучит глухо и безжизненно. – Но, господин Исадор, у меня есть одна, последняя просьба.

Он смотрит на меня своим ледяным, непроницаемым взглядом.

– Позвольте мне передать распоряжения моим помощникам. Всего несколько минут. Чтобы работа в академии не остановилась. Чтобы они знали, что делать дальше.

Даже сейчас, на краю пропасти, я не могу просто так все бросить.

Я чувствую ответственность за тех, кто мне поверил. За Райнера, за Лайсию, за Камиллу.

– Вы сможете сделать это под моим личным наблюдением. Когда мы прибудем в здание Совета, – холодно отвечает он.

– Спасибо и на этом, – шепчу я, и в моих словах – вся горечь этого поражения.

Нас ведут по коридору.

Меня, ректора, и их – вымогателей, мошенницу, предателей. Всех вместе, одной позорной толпой.

Я чувствую на себе десятки удивленных, испуганных взглядов студентов и преподавателей, которые выглядывают из аудиторий.

Я вижу их растерянность, их шок. Их новый ректор, их надежда, уводят под конвоем, как преступницу.

Какая дикая, какая чудовищная несправедливость.

Во дворе нас ждут две кареты. К моему облегчению, эту шайку сажают в отдельную. А меня стражник подводит к передней, той, в которой приехал Исадор.

Я сажусь на мягкое сиденье, чувствуя себя куклой, у которой оборвали все нитки. Исадор садится напротив. Дверь захлопывается, отрезая меня от мира, от моей недолгой, безумной мечты о спасении этой академии.

– В Совет. Трогай, – командует Исадор кучеру.

Карета трогается с места. Я смотрю в окно на удаляющиеся, обшарпанные стены академии, и чувствую, как к глазам подступают горячие, злые слезы. Вся моя жизнь, вся моя борьба… все рухнуло.

Окончательно.

И в этот самый момент, когда мне кажется, что темнее уже быть не может, с улицы раздается отчаянный, громкий крик.

Крик Камиллы.

– ПОСТОЙТЕ! НЕ УЕЗЖАЙТЕ!

Я слышу крик Камиллы, и мое сердце, кажется, на мгновение перестает биться, а потом заходится в бешеном, рваном ритме. Что случилось?

Карета резко останавливается. Я вижу, как Исадор хмурится, его лицо выражает крайнее раздражение.

– Что там еще? – цедит он, с тяжелым вздохом распахивая дверь.

На улице, задыхаясь от бега, стоит Камилла. Ее лицо бледное, волосы растрепались, но в глазах горит отчаянная решимость.

– Господин Исадор, прошу прощения! – выпаливает она. – Не уезжайте! У нас… у нас есть важное сообщение!

Исадор смотрит на нее сверху вниз своим ледяным взглядом.

– Говорите, раз уж остановили нас. У вас одна минута.

Я смотрю на Камиллу, и мое сердце сжимается от страха и непонятной надежды.

Она бросает на меня быстрый, странный взгляд, а потом поворачивается к Исадору.

– Ваша светлость, – ее голос дрожит, но звучит на удивление твердо. – Госпожа ректор… она сказала вам не всю правду. На самом деле, все было не так.

Я замираю.

Что?! Не всю правду?! Все было не так?!

Меня будто окунают в ледяную воду. Что она несет?! Я же рассказала все, как было! Каждое слово! Что она задумала?

– Что вы хотите этим сказать? – голос Исадора напряжен. Он тоже в полном недоумении. – Говорите яснее.

Глава 50

– Госпожа ректор сказала, что берет на себя ответственность за действия декана Громвальда, – продолжает Камилла, не глядя на меня. – Но это не так. Она… она не имеет к этому никакого отношения. Потому что госпожа ректор берет на себя чужую вину. В тот момент, когда декан Громвальд допрашивал преподавателя, ее даже не было в академии.

Я в ужасе смотрю на нее.

Что она творит?!

Она… она пытается спасти меня, утопив Громвальда?!

– Камилла, нет! – вырывается у меня. – Не смей…

– Молчать, госпожа ректор, – обрывает меня Исадор. Его голос – лед, но все его внимание теперь приковано к Камилле. – Это правда?

Но ответить она не успевает.

Из-за угла, от главного входа, к нам несется огромная, как скала, фигура. Громвальд. Он подбегает к карете, тяжело дыша, и его лицо выражает крайнюю степень решимости.

– Правда, ваша светлость. Все правда, – рычит он. – Госпожа ректор попросила меня лишь провести… э-э… внутреннее расследование.

Он произносит это «внутреннее расследование» как-то неуверенно, по слогам, и бросает на Камиллу быстрый, ищущий поддержки взгляд.

И в этот миг до меня доходит.

Они… они сговорились, чтобы спасти меня. Этот огромный, вспыльчивый гигант и эта тихая, исполнительная девушка. Они решили пожертвовать Громвальдом, чтобы вытащить меня.

От этого осознания у меня к горлу подступает такой горячий, такой болезненный ком, что я с трудом сдерживаю слезы.

– А я… я в порыве гнева, но исключительно из-за… э-э… теплых чувств, которые я питаю к своему родному учебному заведению… – продолжает Громвальд, и я снова мысленно отмечаю, как чужеродно и заученно звучат эти слова из его уст, – …перегнул палку. Перестарался. Госпожа ректор в это время была за пределами академии и ничего об этом не знала. Вся вина лежит только на мне. И если кого и нужно наказывать, то только меня.

Он выпрямляется во весь свой исполинский рост и смотрит на Исадора с вызовом.

Я же смотрю на него, на Камиллу, и чувствую такую волну благодарности, что все слова тут же застревают в горле.

Исадор хмурится.

Я вижу, как его ледяной взгляд перескакивает с лица Громвальда на лицо Камиллы, и у меня внутри все обрывается.

Он не верит. Их ложь, их заученные, неуклюжие фразы… они так очевидны! Сейчас он рассмеется им в лицо и прикажет страже увести нас всех.

– И кто может подтвердить ее отсутствие? – спрашивает он, и его голос не предвещает ничего хорошего.

– Я могу, – тут же отзывается Камилла, и в ее голосе нет и тени сомнения. – Госпожа ректор весь тот день, до позднего вечера, провела в кузницах господина Рокхарта. Вместе с магистром Валерианом. Они проводили важнейший эксперимент. А на следующее утро, когда декан Громвальд доложил ей о пойманном подозреваемом, она отдала распоряжение запереть его в комнате общежития до прибытия стражи.

Я в шоке смотрю на Камиллу.

Она так искусно манипулирует словами, так преподносит события… и, самое главное, она почти не обманывает. Лишь мягко упускает, что перед тем как распорядитьс-я запереть Финеаса в его комнате в общежитии, я сначала лично допросила его.

Исадор переводит свой тяжелый, пронзительный взгляд на меня.

– Господин Рокхарт подтвердит ваше алиби? – спрашивает он в лоб.

– Да, – отвечаю я, и мой голос, к моему собственному удивлению, не дрожит.

Исадор долго молчит.

Он смотрит то на меня, то на Громвальда, то на Камиллу. Я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Я вся сжимаюсь в комок, разрываемая на части.

С одной стороны – отчаянная, эгоистичная надежда на то, что он поверит, что я буду спасена. А с другой – ледяной ужас от того, что будет с Громвальдом.

Наконец, он выносит свой вердикт.

– Хорошо, – говорит он, и от этого простого слова у меня подкашиваются ноги. – Я вижу, что эта история… куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Расследование инцидента будет продолжено. Но вас, госпожа ректор, я пока не снимаю с должности.

Я выдыхаю. Облегчение такое сильное, что у меня темнеет в глазах.

– Однако, – продолжает Исадор, и его голос становится еще холоднее, – декан Громвальд, – он смотрит на него, – вы проследуете со мной. Для более детального выяснения обстоятельств вашего… превышения полномочий.

Я смотрю, как стражники подходят к Громвальду.

И чувствую, как радость от собственного спасения сменяется острой, невыносимой болью вины. Он пожертвовал собой ради меня.

Этот огромный, вспыльчивый, но такой преданный человек.

Я смотрю, как стражники подходят к Громвальду. И чувствую, как радость от собственного спасения сменяется острой, невыносимой болью вины. Он пожертвовал собой ради меня. Этот огромный, вспыльчивый, но такой преданный человек.

– Нет! – вырывается у меня. Я делаю шаг вперед, вставая между Громвальдом и стражниками. – Господин Исадор, не надо! Подождите…

Но Громвальд сам останавливает меня.

Он кладет свою огромную, тяжелую ладонь мне на плечо, и в его прикосновении нет ни капли грубости. Только спокойная, уверенная сила.

– Госпожа ректор, – говорит он, и его голос, обычно такой громовой, звучит на удивление тихо и серьезно. – Вы – ректор. Ваше место здесь. А мое место… там, где я смогу защитить академию. Или вы забыли, что сами сделали меня магистром-протектором?

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его светлых, суровых глазах я вижу не страх, а… гордость.

– Так что… – продолжает он. – …сделайте все, чтобы к моему возвращению факультет боевой магии снова сиял. Чтобы я мог гордиться им. И не давайте спуску этому счетоводу.

От его слов, от этой неуклюжей, но такой искренней заботы у меня к горлу снова подступает ком. Я вижу, как в его глазах блеснули слезы, которые он тут же смахнул, отвернувшись.

– Я… я постараюсь, – шепчу я, и мой голос срывается.

Громвальд разворачивается и, не глядя больше ни на кого, широким, уверенным шагом идет к карете Исадора. Дверь захлопывается. Карета трогается с места, увозя его прочь.

Я смотрю ей вслед, и чувствую, как по щекам текут горячие, злые слезы. Слезы бессилия и благодарности.

– Камилла, – я требовательно поворачиваюсь к ней. – Что это было? Рассказывай!

– Я… я подслушивала у двери вашего кабинета, – признается она, виновато опустив глаза. – И когда услышала, что вас хотят арестовать, то побежала к Громвальду, чтобы все рассказать. И он… сказал, что возьмет всю вину на себя.

Я в шоке смотрю на нее.

– Но эти слова… «внутреннее расследование»… это же не его лексикон!

– Это я его научила, – горько усмехается Камилла. – Я боялась, что он в своем стиле просто рыкнет: «Да, я отдубасил этого вредителя и отдубасил бы еще раз!». Поэтому мы по дороге быстро придумали эту историю…

– Вы… вы сумасшедшие, – шепчу я, качая головой. – Вы оба. Зачем вы это сделали? Теперь же Громвальд в беде!

– Мы вытащим этого громилу, не переживайте, – она отмахивается, и в ее голосе появляется сталь. – А вот если бы академия осталась без ректора… вот это была бы настоящая беда. Вы хоть знаете, что тут началось, когда преподаватели и студенты увидели, как вас уводят под конвоем?

Я напрягаюсь, чувствуя, как по спине снова бежит ледяной холодок.

– Что началось?!