Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

– Академики?

– Хуже. Практики, которые считают себя академиками.

– Гребнев сказал, меня не арестовали.

– Это не медицинский вопрос.

– Я спрашиваю, имею ли право отказаться от дальнейших опытов.

Бельская перестала закрывать застёжку.

– От лечения – имеете. От обследования при подозрении на опасное воздействие – не полностью. База может ввести карантин. Но я не позволю никому ставить на вас опыт без объяснения и согласия, пока вы способны решать сами.

– Почему?

– Потому что вы пациент.

– Слабая защита против государства.

– Не знаете вы наших врачей.

Она сказала это спокойно, без бравады. Андрей поверил больше, чем красивой клятве.

– Тогда ещё один вопрос. Мана может влиять на мысли?

– Нервная школа может вызывать сон, подавлять боль, усиливать страх, нарушать координацию. Опытный специалист способен вмешиваться глубже. Закон ограничивает такие практики, Канцелярия пользуется ими по особым разрешениям.

– Вы применяли ко мне?

– Нет.

– Приборы?

– Нет.

– Как я проверю?

– Сейчас – никак.

Честный ответ снова оказался убедительнее успокоения.

– Если придёт следователь и предложит красивую светящуюся штуку, что делать?

– Позвать меня. Или потребовать письменное назначение. Вряд ли поможет против высшего приказа, но создаст бумагу, которую кто-то потом будет вынужден объяснять.

– Бумага сильнее магии?

– В Российской Империи? Иногда значительно.

Она вышла, унеся футляр.

Анна Павловна задёрнула половину шторы и села у двери с вязанием. Часовой остался снаружи. Андрей лёг на спину, положил руки поверх одеяла.

– Вы всё слышали? – спросил он.

– Я сестра на дежурстве. Я слышу всё и не помню ничего, что не записано в истории болезни.

– Удобно.

– Не всегда.

– Магия у вас есть?

– Малый практический допуск биотической школы. Могу держать кровь, обеззараживать и снимать простой спазм. На большее резерва нет.

– Все учатся?

– В школе показывают основы безопасности. Как не трогать чужую схему, как уйти от выброса, как вызвать помощь. Дальше кто способен и кому деньги позволяют.

– Значит, талант не делает человека дворянином.

Анна подняла бровь.

– С чего бы? Я дочь почтового служащего. Госпожа доктор – дочь врача. Дворяне любят рассказывать, что сильные линии у них от хорошей крови. Может, и от крови. А может, потому что детей кормят лучше и учат с пяти лет.

– Опасно говорите.

– Вы же коммунист. Вам должно понравиться.

Андрей повернул голову.

– Уже рассказали?

– В палате тонкие двери. И капитан Гребнев говорит громче, когда сердится.

– А вы не забудете то, что не записано?

– Забуду к ужину. Спите.

Он закрыл глаза.

На этот раз белая вспышка появилась, но не задержалась. За ней пришёл холодный берег, затем тепло в руке, где исчезала старая ткань. Миры наложились друг на друга: запах африканской пыли, соль Белого моря, йод, гречневая каша, мокрая форма.

Андрей уснул прежде, чем успел решить, какой из них настоящий.

Разбудили его в половине четвёртого. Анна спросила имя, дату, место и три новых слова. Он ответил. Температура поднялась до тридцати семи и восьми, давление снизилось. Ему дали бульон и заставили пройти до окна и обратно. Нога болела меньше, но после десяти шагов появилось дрожание в мышцах.

Вечером Бельская вернулась с двумя книгами и ещё одним человеком – сухим пожилым флотским священником в чёрной рясе под шинелью. На груди у него висел крест, на рукаве – красная санитарная повязка.

– Отец Иоанн Лунин, – представился он. – Не для исповеди. Я служил санитаром и умею держать человека, если доктор снова решит его мучить.

– Не понадобится, – сказал Андрей.

– Все так говорят, – ответил священник словами Седых.

Бельская положила книги на тумбу. Это были медицинский атлас каналов и тонкая брошюра «Памятка начинающему практику».

– Читать будете только со мной, – сказала она. – Самостоятельно ничего не повторять. Даже дыхание из первого упражнения.

– Дышать тоже по разрешению?

– Вам – желательно.

Отец Иоанн сел в углу и принялся чинить ремень своей сумки. Его присутствие оказалось не духовным, а заземляющим: обычный сильный мужчина с шилом и суровой ниткой, не смотревший на Андрея как на чудо.

Бельская раскрыла атлас. На цветной вкладке был изображён человеческий силуэт, пронизанный двумя сетями. Внутренняя шла вдоль позвоночника, крупных мышц и суставов. Внешняя расходилась к ладоням, глазам, груди, вискам. Под рисунком помещались десятки обозначений.

– Это условная карта, – объяснила она. – Каналы не являются отдельными трубками, которые можно вырезать. Это устойчивые пути передачи энергии через комплекс тканей. Они связаны с нервами, сосудами, межклеточной средой, но не совпадают ни с одной системой полностью.

– Как электрический ток идёт по цепи, хотя цепь состоит из разных материалов.

– Приблизительно. Только организм одновременно проводник, преобразователь и схема управления.

– Откуда мана берётся?

– Из окружающего фона, из накопителей, иногда из потоковых зон. Тело принимает нейтральную энергию и преобразует её. После работы она становится теплом, движением, изменением ткани. Из ничего ничего не возникает.

– Уже лучше, чем сказка.

– Магия не обязана быть сказкой только потому, что вы её не изучали.

Она перевернула страницу. На следующем рисунке внутренний контур бойца был выделен красным.

– У вас пробная реакция в первую очередь пошла сюда. Позвоночник, плечевой пояс, ведущая рука, ноги. Она повторяет многолетнюю двигательную подготовку. Тело использует готовые нервные шаблоны.

– Поэтому правая сторона сильнее?

– Поэтому рисунок чётче там, где движения доведены до автоматизма. Но возле старых повреждений он либо огибает ткани, либо пытается пройти прямо сквозь рубец. Это опасно.

– А второй путь?

Бельская показала внешнюю сеть.

– Пока едва заметен. Он появился при контакте с диагностическим полем. Возможно, это просто временная ответная реакция.

– Вы не верите.

– Я не знаю.

– Выглядите так, будто хотите проверить.

– Очень хочу. Поэтому проверять нельзя.

Отец Иоанн, не поднимая головы от ремня, сказал:

– Редкая победа врача над учёным в одном теле.

– Вам зачем рассказали? – спросил Андрей.

– Мне ничего не рассказывали. Елизавета Михайловна попросила присутствовать, потому что мои техники почти не взаимодействуют с обычными каналами и я замечу внешнее духовное воздействие.

– Одержимость проверяете?

– В том числе.

– И как?

Священник наконец посмотрел на него.

– Пока вы выглядите как усталый человек, которому очень не нравится быть объектом разговора. Бесы обычно тщеславнее.

– Обнадёжили.

Отец Иоанн улыбнулся и вернулся к ремню.

Бельская провела ещё одну пробу, на этот раз через сосудистую пластину и с половинной силой. Андрей ощущал только тепло. Внутренняя линия откликнулась, но не продолжила расти. Внешняя появилась на один удар сердца и исчезла.

– Достаточно, – сказала доктор.

– А вывод?

– Вы действительно начинаете адаптацию. Скорость выше ожидаемой. До утра никаких нагрузок, разговоров больше часа и резких воздействий. Завтра повторим обычную сосудистую карту без подачи маны.

– А если адаптация продолжится сама?

– Продолжится. Медленно. Фон на базе невысокий.

– За воротами высокий?

Отец Иоанн перестал протягивать нить.

– В некоторых местах, – ответила Бельская. – Особенно у северной зоны, которую называют Белой бороздой. Вам туда нельзя.

– Я туда и не собирался.

– Запомню эти слова.

Она закрыла атлас.

– И ещё. Никаких демонстраций караулу, офицерам, инженерам и особенно молодым магам, которые захотят проверить, «пустой» ли вы. Никаких попыток почувствовать поток. Никакого героизма.

– Последний пункт слишком общий.

– Я расширю при необходимости.

Когда они ушли, в палате стемнело. Молочная лампа под потолком зажглась ярче. За окном по причалам двигались синие и янтарные огни. Дирижабль вернулся с севера, описал круг и сел где-то за мастерскими.

Андрей раскрыл «Памятку начинающему практику» на первой странице, не выполняя упражнений.

Крупным шрифтом было напечатано:

«Начинающий способен попробовать всё. Один раз».

Ниже шло описание переразгона: разрыв каналов, внутреннее кровотечение, ожог нервной ткани, остановка сердца. Иллюстраций не было. Видимо, автор счёл слов достаточно.

Андрей закрыл книгу.

В Африке он потерял людей, потому что не хватило времени, боеприпасов и транспорта. Здесь внутри него появлялось неизвестное средство, обещавшее однажды дать больше силы. Такое обещание было знакомо. Любое новое оружие сначала убеждало человека, что теперь цена станет меньше.

Бельская говорила обратное.

Он провёл пальцем по изменившемуся рубцу. Кожа оставалась тёплой.

Магия существовала. Цена тоже.

Ночью цена напомнила о себе жаром.

Андрей проснулся оттого, что простыня стала мокрой, а в груди снова тянулась горячая нить. На этот раз её никто не создавал прибором. Она шла сама: от позвоночника к плечам, вниз по рукам, затем возвращалась к старой ране на боку. Мышцы мелко дрожали. За окном светились причалы, часы на стене показывали четверть третьего.

Он нажал кнопку вызова.

Анна Павловна пришла почти сразу, уже без передника, в накинутом поверх платья халате. Следом вошёл матрос-санитар с тазом.

– Температура? – спросил Андрей.

– Сначала измерим.

Термометр показал тридцать восемь и девять. Пульс – сто двенадцать. Анна послала санитара за Бельской, раскрыла одеяло и положила холодную пластину на грудь. От неё по коже разошлась прохлада.

– Не обезболивайте голову, – сказал Андрей.

– Почему?

– Хочу понимать, если симптомы изменятся.

– Разумно. Но жар снижать будем.

Бельская появилась через десять минут с распущенными волосами, заплетёнными на ходу в толстую косу. На ногах у неё были мужские сапоги, халат застёгнут не на все пуговицы. Сон исчез с лица, едва она увидела показания.

– Где боль?

– Не боль. Жар внутри. По тем же линиям.

Она не стала включать серебряный диск. Положила руки на грудь и живот, закрыла глаза. Андрей почувствовал мягкое давление, которое не входило в него, а словно слушало поверхность.

– Фон принимаете быстрее, чем днём, – сказала Бельская. – Организм тратит энергию на свежую рану и перестройку. Анна Павловна, солевой раствор, глюкозу, охлаждающую пластину на затылок. Никакого прямого отвода.

– Можно просто укол? – спросил Андрей.

– Можно. Но ваши лекарства я не знаю, наши на вас ещё не проверяла. Начнём с воды и охлаждения.

Ему дали пить сладко-солёную смесь, мерзкую до знакомого чувства. На затылок легла пластина, от которой веяло как от открытого холодильника. Бельская сидела рядом и каждые пять минут считала пульс.

– Это из-за вашей пробы?

– Частично. Проба была в безопасных пределах для обычного взрослого.

– Я не обычный.

– Теперь уже очевидно.

– Значит, ошиблись.

Она ответила не сразу.

– Да.

Ни оправдания, ни попытки переложить ответственность на неизвестную физиологию.

– Хорошо, – сказал Андрей.

– Что хорошего?

– Врач умеет признавать ошибку. Полезное качество.

– Если вы умрёте, оно вам не поможет.

– Пока не собираюсь.

– Это не волевое решение.

– Иногда волевое.

К четырём температура снизилась до тридцати восьми. Горячие линии растворились в общей ломоте. Бельская велела взять кровь; Анна проколола палец тонкой серебряной иглой и собрала несколько капель в три капилляра. Один сразу потемнел у края.

– Реакция на фон, – сказала она.

– У всех так?

– У всех, только рисунок разный. Ваш впервые вижу.

К рассвету Андрей задремал. Ему снилась не Африка, а корабельная тревога. По коридорам большого противолодочного корабля шла вода, красные лампы мигали, громкоговоритель требовал занять пост боевые посты. Он бежал к отсеку, но двери имели медные полосы и не открывались без светящейся ладони. За каждой переборкой оставались его люди. Он называл фамилии, а голос отвечал: «Таких ещё нет».

Проснулся он сидя, с руками на краю кровати.

Анна держала его за плечо.

– Андрей Сергеевич. Вы в лазарете. Двадцать шестое сентября.

– Знаю.

– Скажите вслух.

Он сказал. Потом назвал базу, Империю и государя. Только после этого она отпустила.

– Кричал? – спросил Андрей.

– Нет. Приказы отдавали.

– Что именно?

– Закрыть клинкет, подать аварийное питание и не бросать кого-то по фамилии Костин.

Он лег обратно.

– В историю болезни не надо фамилию.

– Уже не помню.

Утром Бельская принесла результаты анализов. В крови появились микроскопические изменения, которые она называла манной поляризацией. У обычного ребёнка процесс занимал месяцы; у Андрея первые признаки возникли за сутки.

– Это хорошо или плохо? – спросил он.

– Быстро – не значит хорошо. Ваш организм мог прийти из среды, где фон почти отсутствует. Здесь даже в спокойной зоне он получает постоянное воздействие. Как человек, всю жизнь проживший в темноте и вышедший на солнце.

– Сгорит?

– Или привыкнет. Я предпочитаю второй вариант, но предпочтение не является методом лечения.

Она запретила серебряный диск минимум на трое суток, назначила питание шесть раз в день, воду с солями и короткие прогулки по коридору. Любые магические воздействия рядом с палатой требовалось отмечать в журнале.

– А часовые с этими руками? – спросил Андрей.

– Барьерная техника Ладожина слабая. В обычном состоянии не повлияет. Пусть не разворачивает щит возле двери.

– Он пытался посмотреть.

– Уже получила его письменное обещание больше не пытаться.

– Добровольно?

– После разговора со мной.

Андрей представил этот разговор и решил, что слово «добровольно» можно принять.

– Когда выпустите из комнаты?

– После окончания жара и решения командира базы.

– А допрос?

– Человек из Петербурга прибыл в Архангельск и будет здесь к вечеру. Гребнев уступил ему первый разговор.

– Канцелярия?

– Да.

– Нервная школа?

– По официальной карточке – слабый практический допуск. Но вы правильно делаете, что спрашиваете.

Она вручила ему лист. На нём перечислялись фамилии тех, кому разрешался доступ к медицинской карте: Бельская, Гребнев, Ярославцев. Напротив каждой стояла подпись.

– Ваша бумага против государства, – сказала доктор. – Сохраните копию.

– В моём мире пациенту пришлось бы ещё подписать согласие на обработку данных.

– Не знаю, что это, но звучит как отдельная пытка.

– Примерно.

За окном над базой поднималось бледное северное солнце. На плацу сменялся караул. Голоса команд звучали чётко, привычно, и Андрей на секунду поймал себя на желании проверить строй.

Он больше не спорил с существованием этого мира. Теперь приходилось решать, как в нём жить.

Бельская собрала бумаги и задержалась у двери.

– Сегодня на вопросы следователя отвечайте честно. Но если станет хуже, прекращайте разговор. Это тоже приказ.

– Вы не мой начальник.

– Я ваш врач.

– Хуже.

Она ушла, не скрывая довольной улыбки.

Андрей снова коснулся старого рубца. Тот оставался тонким. Ночной жар был не сном, двойной рисунок – не ошибкой прибора.

На тумбе лежала оставленная ею копия допуска. Три фамилии и пустое место внизу, куда можно было вписать следующую по приказу. В собственном времени он привык к медицинским картам, электронным базам, секретным формам и людям, уверенным, что подпись защитит сведения. Здесь лист пах чернилами, края были обрезаны неровно, но смысл оставался тем же: вокруг него начинала расти система.

Сначала караул составил опись вещей. Потом врач – опись повреждений. Следователь составит опись памяти. Государство ещё не решило, считать его человеком, оружием или происшествием, но уже создавало отдельную папку.

Андрей сложил лист вчетверо и убрал под подушку. Не потому, что боялся кражи. Ему требовалось иметь при себе хоть одну бумагу, где его имя стояло не в кавычках.

В коридоре часовой получил смену. Новый голос назвал номер поста, время и фамилию принявшего. Всё было чужим – форма, год, государь, свет в медных полосах. Порядок сдачи караула был понятен без перевода.

Это успокаивало сильнее лекарств.

Он лёг, прикрыл глаза и стал считать удары сердца. Каждый был обычным. Между ними больше не чувствовалось горячих нитей, только усталость. На сотом ударе Андрей понял, что впервые после берега не ждёт немедленного пробуждения в другом месте. Этот мир удерживал его всерьёз.

Магия существовала. И уже перестраивала его без разрешения.

Глава 7. «Следователь»

Военно-морская база «Святой Михаил», 26 сентября 1890 года

Человек из Тайной канцелярии прибыл в шесть вечера и первым делом отказался видеть Андрея.

Сначала он два часа говорил с Гребневым. Потом отдельно вызвал Ростовцева, Седых, Ладожина, Кудинова и писаря Воронкова. Дважды в оружейную проходили люди с закрытыми футлярами. Один раз Анна Павловна принесла в палату лист и попросила Андрея ещё раз написать своё имя, дату рождения, номера оружия и количество боеприпасов.

– Зачем? – спросил он.

– Почерк сравнивают.

– С чем?

– С вашей подписью на расписке, наверное.

– А если отличается?

– Значит, у вас две руки или два человека.

Она сказала это серьёзно, но уголок рта дрогнул.

В половине девятого Андрею вернули высушенную форму без разгрузки. Портной Ракитин зашил разрыв на левом рукаве тёмной синтетической нитью из ремонтного набора. Стежки были мельче заводских.

– Сказал, материал скользкий и ругается под иглой, – передала Анна. – Но попросил оставить кусок, если такой найдётся.

Андрей надел форму. Не для защиты. Ему не хотелось встречать следователя в больничной рубахе, которую выдали как человеку без имени и положения.

В девять дверь открылась.

Вошёл Степан Игнатьевич Ярославцев.

Андрей ожидал чёрного мундира, холодных глаз, охраны и демонстративной власти. Следователь был одет в простой тёмный сюртук дорожного покроя, воротник рубашки помялся, на сапогах засохла глина. Сухой, среднего роста, лет сорока. Волосы редели у висков. Лицо человека, который долго ехал, мало спал и не собирался делать из этого заслугу.

За ним вошёл молодой чиновник с портфелем.

– Коллежский советник Степан Игнатьевич Ярославцев, Особый следственный отдел Тайной канцелярии, – представился гость. – Это губернский секретарь Молчанов, протоколист. Присутствовать будет только сегодня. Возражения медицинского характера?

Последнее он спросил у Бельской, стоявшей в коридоре.

– Один час. Без нервных техник, без сывороток, без направленного диагностического поля. При головной боли, тошноте или нарушении речи прекращаете сразу.

– Принято.

– И не курить.

Ярославцев посмотрел на Андрея, потом на врача.

– Я не курю.

– Он курит.

– Тогда тем более.

Бельская оставила дверь приоткрытой. Часовой поставил ещё два стула. Молчанов устроился у тумбы, разложил бумагу, чернильницу, запасные перья и маленький прибор с двумя клавишами. Андрей не понял, был ли это диктофон, телеграфный фиксатор или просто счётчик времени.

Ярославцев сел напротив кровати.

– Удобно?

– Нет.

– Хорошо. Значит, оба не будем притворяться. До начала предупреждаю: вы задержаны в зоне военного объекта без установленных документов, при оружии и неизвестных устройствах. Формальное обвинение не предъявлено. Отказ отвечать будет занесён в протокол, но сам по себе не считается признанием. Заведомая ложь ухудшит ваше положение. Понимаете?

– Понимаю.

– Вы утверждаете, что являетесь военнослужащим России?

– Утверждаю.

– Присяга кому принесена?

– Народу Российской Федерации и её Конституции. Формулировку могу воспроизвести близко, не дословно.

– Государю не присягали.

– Нет.

– И считаете монархию незаконной.

– Считаю наследственную власть неправильной. Законность внутри вашей системы – другой вопрос. Я ваших законов не знаю.

Ярославцев ничего не записал. Молчанов записывал каждое слово.

– Начнём не с политики. Фамилия, имя, отчество.

Андрей ответил.

– Дата и место рождения.

Ответил снова.

– Имя матери до брака.

Он назвал.

– Профессия отца.

– Электромеханик в порту. Потом мастер смены.

– Адрес дома, где жили в десять лет.

– Зачем?

– Проверяю рассказ.

– Адрес нельзя проверить сто лет.

– Проверяю не адрес.

Андрей назвал улицу, дом, квартиру.

Ярославцев спросил, сколько ступеней было между этажами, куда выходили окна, как звали соседку справа, на чём ездили в школу. Потом перескочил к последней командировке: температура воздуха, состав отделения, тип радиостанции, позывные, расстояние до аэродрома. Через три вопроса вернулся к школе и попросил описать герб Советского Союза.

Сначала Андрей раздражался. На пятнадцатой минуте понял схему.

Следователь не искал одну ошибку. Он собирал плотность памяти. Выдуманная биография обычно держалась на опорных событиях и проваливалась в бытовых переходах. Настоящая была неровной: человек помнил узор на старой клеёнке, но забывал имя учителя; мог назвать номер части и не вспомнить, что ел утром перед боем.

– В классе было двадцать семь человек, – сказал Андрей. – Или двадцать восемь. После Нового года к нам перевели Сашку Бурова, а выбыл ли к тому времени Латыпов, не помню.

– Имя первой учительницы?

– Валентина Петровна. Фамилия Соколова.

– Кличка дворовой собаки?

– Граф.

– Порода?

– Никакая. Чёрный, ухо порвано.

– Кто его кормил?

– Весь дом. Больше всех баба Шура из пятой квартиры.

– Вы с ней родня?

– Нет.

– Почему помните?

– Потому что она материлась на детей, но собаке варила кашу с мясом.

Ярославцев впервые поднял глаза от своих заметок.

– Хорошая деталь.

– Не придумывал.

– Поэтому и хорошая.

Он велел Молчанову убрать протокол и взял чистую карточку.

– Теперь заново. Начните с призыва на флот.

Андрей начал. Через пять минут следователь остановил и попросил рассказывать с конца: от Африки к первому кораблю. Потом от лица командира. Потом перечислить только должности без дат. Вопросы становились профессиональнее.

– Старшина штурмовой роты кому подчинён в бою?

– Командиру роты. При его отсутствии – принявшему командование офицеру. На практике зависит от задачи и структуры группы.

– Вы принимали командование офицерами?

– Формально – нет. Фактически координировал участки, когда связь рвалась.

– Почему вас эвакуировали со старшим составом, если вы не офицер?

– Нужны были люди, знающие текущую обстановку и способные собрать подразделение на новой точке. Плюс возраст, должность, список на борт. Не я составлял.

– Кто предложил место?

Андрей назвал фамилию.

– Жив?

– На момент вылета был.

– Вы обвиняете его в бегстве?

– Нет. Он выполнял приказ.

– Но сами отказались.

– Да.

– Значит, приказ считали неправильным.

– Для себя – невыполнимым. Для тех, кто ушёл, необходимым.

– Удобно разделяете.

– Неудобно. Поэтому и запомнил.

Ярославцев сменил тему. Попросил нарисовать примерную схему автомата. Андрей отказался.

– Почему?

– Моё оружие у вас. Разобрать могу при свидетелях, чтобы не испортили. Учить производству не буду, пока не понимаю, кому и зачем.

– Считаете Российскую Империю противником?

– Считаю неизвестным государством.

– Оно называется Россией.

– Название не гарантирует ничего.

– Что должно гарантировать?

– Люди. Законы. То, что государство делает, когда ему никто не мешает.

– Вы коммунист.

– Да.

– Капитан Гребнев записал это без пояснения. Объясните.

Молчанов приготовил новое перо.

Андрей посмотрел на молодого протоколиста.

– Он должен записывать всё?

– Сегодня да.

– Тогда будет длинно.

– У него хороший почерк.

– И плохая рука, – сказал Молчанов. – Но служба требует.

Ярославцев едва заметно повернул голову. Протоколист опустил глаза.

– Коммунизм, – начал Андрей, – это идея общества без частной собственности на основные средства производства, без классов и эксплуатации человека человеком. В реальности государство, в котором я родился, называло себя социалистическим и считало, что строит коммунизм.

– Построило?

– Нет.

– Почему вы тогда верите?

– Потому что провал государства не обязательно опровергает цель. И потому что я видел, что бывает, когда всё измеряют только выгодой.

– Частной собственности в вашем государстве не было?

– Была личная. Квартира, вещи, сбережения. Заводы, недра, большая промышленность принадлежали государству.

– То есть чиновникам.

– На практике часто выходило так.

– Сословий не было?

– Формально – нет. Неформально свои привилегии были у партийного аппарата, руководителей, силовиков. Люди умеют строить сословия без гербов.

– Ваш Советский Союз распался. После него возникла республика, которой вы присягнули. Она коммунистическая?

– Нет.

– Тогда вы служили строю, который считали неправильным.

– Я служил стране.

– Государство и страна для вас разные вещи?

– Разные, но неразделимые полностью. Государство может быть плохим и всё равно держать дороги, границы, школы, армию. Страна – это люди, язык, места, память. Служба не означает любовь к каждому начальнику.

– Удобная вера для военного мятежника.

– И для человека, который не участвовал ни в одном мятеже.

– Пока.

– Это уже говорил ваш лейтенант.

Ярославцев сделал пометку.

– Что вы думаете о нашем государе?

– Ничего. Не знаю человека.

– О самодержавии?

– Рискованная система. Слишком многое зависит от одного человека и тех, кто к нему допущен.

– В вашей республике не зависело?

– Зависело. Только называлось иначе.

– Значит, форма не важна.

– Важна. Но привычка людей обходить форму иногда важнее.

Следователь не спорил и не защищал Империю. Он задавал вопросы так, будто Андрей описывал устройство незнакомого двигателя.

– Романовы в вашем мире правили до тысяча девятьсот семнадцатого. Последний государь?

– Николай Второй.

– Отчество?

– Александрович.

– Судьба?

Андрей посмотрел на Молчанова. Тот ждал.

– Отрёкся. Позже его и семью расстреляли большевики.

Перо остановилось. В коридоре часовой переступил с ноги на ногу.

Ярославцев остался неподвижным.

– Детей тоже?

– Да.

– Вы одобряете?

– Нет.

– Но называете себя коммунистом.

– И что? Идея справедливости не делает убийство детей справедливым.

– Большевики считали иначе.

– Некоторые. История не выдаёт одну совесть на всех, кто произносит одинаковое слово.

Молчанов снова начал писать. Рука у него действительно болела: он незаметно разминал пальцы между строками.

Ярославцев спросил о Первой мировой, и Андрей отказался давать подробную хронологию.

– Почему?

– Потому что ваша история уже другая. Любая дата может стать ложной. А сведения о технологиях и будущих конфликтах могут убить людей.

– Вы думаете, что способны изменить будущее?

– Не знаю. Я вообще не должен здесь быть.

– Но уже убили местное животное, встретили патруль и рассказали командиру базы о падении Империи. Изменение началось.

– Поэтому дальше буду осторожнее.

– Вы называете себя русским и скрываете знания, которые могли бы усилить Россию.

– Усилить кого именно? Моряков на этой базе? Промышленника, который получит заказ? Вашу Канцелярию? Государя? Чиновника, решившего начать войну на десять лет раньше? Знание само не выбирает сторону.

– А вы выбираете?

– Пока выбираю не стрелять в русских.

– Невысокая планка.

– Для первого дня достаточная.

В дверях появилась Бельская.

– Час закончился.

Ярославцев посмотрел на часы.

– Пятьдесят семь минут.

– Я считаю с момента, когда ваш протоколист начал раскладываться.

– Ещё один вопрос.

– Один.

Следователь закрыл карточку.

– Назовите три вещи в комнате, которых не было при вашем пробуждении.

Андрей ответил: портфель Молчанова, закопчённая свеча на подоконнике, мокрые перчатки Ярославцева возле двери.

– Хорошо. На сегодня всё.

– Это был медицинский вопрос?

– Проверка наблюдательности.

Бельская нахмурилась, но разрешила закончить.

Ярославцев встал.

– Завтра продолжим без протокола.

– Почему без?

– Потому что сегодня вы отвечали для бумаги. Завтра будете отвечать мне.

Он ушёл. Молчанов собрал листы, промокнул каждую страницу песком и сложил в портфель. У двери задержался.

– Простите за вопрос, – сказал он, – в вашей войне с Германией Россия победила?

– Во второй – да. Ценой миллионов.

– Значит, всё-таки победила.

– Не спешите радоваться чужой цене.

Молчанов кивнул и вышел.

Бельская измерила Андрею давление, отругала за напряжённые плечи и заставила выпить отвар. Ночью жара не было.

Утром допрос начался не в палате.

Андрея провели в маленькую комнату при штабе. Окно выходило на внутренний двор, стены были обшиты тёмным деревом. На столе стояли чайник, две чашки, сахарница и тарелка с сухарями. Никаких приборов. Ярославцев пришёл один, снял сюртук и повесил на спинку стула. Под ним оказалась простая жилетка с потёртым карманом для часов.

– Запись не ведётся? – спросил Андрей.

– Ведётся мной после разговора. Комната защищена от подслушивания. Вы можете не верить.

– Не верю.

– Разумно.

Следователь налил чай. На этот раз крепкий.

– Вчера вы трижды изменили число людей в штурмовой роте.

– На разных этапах. Полный состав, перед атакой и к концу.

– Я знаю. Молчанов отметил как противоречие.

– Плохой протоколист?

– Хороший. Его работа – отметить, моя – понять.

– Тогда что сегодня?

– Сегодня я попробую доказать, что вы лжёте. Вы попробуете заметить способ.

– Зачем предупреждать?

– Если ваша подготовка действительно военная, без предупреждения вы всё равно заметите. Если нет – предупреждение заставит искать ловушку даже там, где её нет.

Андрей взял сухарь.

– Начинайте.

Ярославцев положил на стол фотографию автомата.

– Наш оружейный мастер обнаружил на внутренних деталях клеймо Тульского завода с годом 2023. Тула существует. Завод оружейный существует. Значит, вы построили легенду вокруг реального русского производства и допустили лишнюю дату.

– Нет.

– Почему?

– На моём автомате тульское клеймо на основной детали другое. Вы либо врёте о месте, либо мастер неправильно прочёл маркировку. И год изготовления не обязательно совпадает с моделью. Оружие могло пройти ремонт.

– Где настоящее клеймо?

– Покажу при разборке.

– Уже показали, – сказал Ярославцев. – Мастер действительно перепутал знак производителя при первичном осмотре. Год прочёл правильно.

– Значит, это была проверка не моей истории, а готовности согласиться с удобным доказательством.

– В том числе.

Следом он сообщил, что на найденной двенадцатой гильзе нет следа от оружия Андрея. Андрей попросил фотографию донца и царапины выбрасывателя. Следователь не дал, но отметил реакцию.

Потом сказал, что Ростовцев изменил показания и утверждает: Андрей первым направил автомат на патруль.

– Мичман не изменил бы показания без причины, – ответил Андрей. – Если это правда, либо на него давят, либо вы показываете мне ложь. В первом случае хочу очную ставку. Во втором заканчивайте дешёвую часть.

– Почему уверены в человеке, которого знаете меньше суток?

– Он боялся, но оформил сдачу оружия правильно. Такие могут ошибиться. Переписать факт задним числом – реже.

– Вы быстро судите людей.

– Работа такая.

Ярославцев убрал фотографию.

– Ростовцев показаний не менял. Но вчера он попросил разрешения присутствовать сегодня. Я отказал.

– Правильно.

– Почему?

– Ему интересно. Интерес заставит выбирать сторону раньше, чем он понимает вопрос.