Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 39 страниц)

* * *

В середине ноября с материка пришла записка от Дарьи Нестеровой. Она не благодарила за письма и не просила рассказать о подвиге. Спросила, правда ли муж перед смертью успел увидеть имя сына в карманной бумажке, которую носил при себе. Карпов позвал Бельскую, и вдвоём они сверили опись вещей. Бумажка была: простой лист с детским рисунком корабля, на обороте неразборчивыми буквами написано «Митя». Не было уверенности, что Савелий видел её в последние минуты, поэтому Карпов не стал строить для Дарьи красивую сцену прощания, которой никто не наблюдал. Ответил, что рисунок был с ним, сохранён, будет передан ей отдельно от следственного дела. Андрей прочёл письмо по просьбе боцмана и не нашёл слова, которое улучшило бы его правдивость.

Другой конверт касался Егорова. Жена просила объяснить, почему изменили защиту подающего после гибели мужа, а до неё не поставили тот же щит. Игнатьев вместе с Зябликовым разобрали старые ведомости: раньше щит у такого угла мешал доступу к затвору и его снимали на время заряжания; после боя мастер подобрал другой крепёж. В письме назвали это причиной, не оправданием. Если бы рассказать ей, что всё произошло «по законам войны», вопрос о конкретном железе исчез бы из ответа, а с ним – возможность исправлять порядок для живых. Жена не обязана была простить старую ошибку за новую конструкцию. Отправили ей чертёж щита вместе с именами людей, готовых подтвердить обстоятельства.

Митю Андрей не видел. Он знал о нём из рисунка и из тревоги Карпова, как сказать мальчику, что отец теперь существует для других только в прошлом времени. Андрей сам давно потерял людей из своего мира, которых не мог ни похоронить здесь, ни защитить ответным письмом. После разговора о двух конвертах он попросил Черкасского уточнить, позволят ли ему отправить собственное сообщение домой через любую надёжную связь, если такая когда-нибудь найдётся. Чиновник не превратил этот вопрос в обещание открыть проход. Сказал, что сохранит адреса и слова Андрея отдельно от рапортов о его оружии, а возможность доставки оценят честно, когда появится хоть один проверенный путь. Это было мало и всё же не ничто.

На причале Гришин примерял новую доску к сходням судна, которое собирались готовить к дороге на юг. Рыжов остановился у него с верёвкой и рассказал, что у старого водомера уже три дня не появлялось ни одного нового существа; колебание пластины, однако, продолжается. Плотник попросил не говорить об этом слишком громко перед людьми, которые решили, что опасный камень теперь вернули строительной артели. Рыжов ответил, что надёжная работа начинается с того, чтобы не путать три дня без события с окончательной победой. Они укрепили сходни при обычном ветре и оставили колышек с меткой там, где волна могла коснуться железа раньше срока.

Андрей дошёл до причала лишь на короткую прогулку с разрешения Бельской. Карпов показал ему место на борту, где сухо и нет лестницы, требующей держаться обеими руками. «Отслужили вы здесь свою часть», – сказал боцман. Андрей хотел ответить, что службу нельзя делить берегом и судном, но услышал в его словах другую заботу: корабль готовили для человека, которого не планировали испытать в очередной раз на выносливость. В штабе Сомов назначил сопровождение не как конвой военнопленного, а как охрану секретных документов и медико-служебный порядок. Разница существовала на бумаге и должна была сохраниться на палубе, где меньше свидетелей спорного приказа.

За день до намеченной дороги Андрей попытался написать брату и сестре. Слова «я жив» нельзя было отправить по почте этого мира, а писать воображаемое «скоро увидимся» означало обманывать людей, даже если они не получат лист. Он написал, где находится, кого встретил и что о пути домой пока не знает. Не стал пересказывать обстоятельства гибели товарищей на «Рубеже», потому что сам ещё не имел способа их проверить. Лист сложил в конверт без адреса и отдал Черкасскому только на хранение, при двух свидетелях указав: не вскрывать ради сведений об оружии. Возможно, конверт останется с ним навсегда. Всё же для Андрея было важно разделить бумаги государству и слова своим людям, ещё до того, как появится дорога между мирами.

Вечером перед отъездом, который всё ещё зависел от моря и врача, Андрей прошёл по знакомому сухому коридору до двери штаба. За ней Чирков передавал смену по новой карте; Ростовцев спорил с дежурным, каким карандашом лучше отмечать время, если чернила на холоде густеют. Из кухни доносились шаги людей с котлом. Никто не вышел строем попрощаться с необычным специалистом, и это оказалось правильнее всякого построения. У каждого здесь была работа, которая продолжится, если он исчезнет за горизонтом. Он постоял у стены, пока сердечный ритм снова не стал ровным, и пошёл к Черкасскому за папкой.

В папке лежало окончательное разрешение Бельской на короткую морскую дорогу с условиями наблюдения, список вещей, подписанный Андреем, и копия распоряжения, по которому любой начальник сопровождения обязан обращаться с ним как с человеком без военного чина, но с правом на лечение и собственное свидетельство. Это была скудная защита на расстоянии в тысячи вёрст, однако составили её те, кто недавно научился слышать ответ с другого конца берега. Черкасский предложил прочесть лист ещё раз. Андрей обнаружил одну ошибку в отчестве Поспелова среди приложенных показаний, попросил исправить перед сдачей и не смутился, что государственный путь начинается с чужой мелкой буквы.

– Вы уверены, что хотите ехать? – спросил Черкасский, когда писарь вышел.

– Нет, – сказал Андрей. – Вы ведь спрашиваете не уверенность. Я выбираю ехать, пока могу спорить с вами вслух, а не с листом, на котором меня уже объяснили.

Он не назвал выбор окончательным смыслом новой жизни. Петербург обещал вопросы посложнее северной географии; часть людей на острове останется против закрытой двери, даже если её сегодня не шевелит вода. Черкасский ответил, что до отплытия ничего не считают совершённым, и поставил папку в доступный для Андрея шкаф. Утром они ещё раз сверят, достаточно ли тепло устроено место на судне, и когда Бельская потребует остановки на пути, никто не станет ссылаться на важность государственного поручения, чтобы ей отказать. В этом условии было больше доверия, чем в обещании немедленно вылечить сердце. Снаружи кто-то постучал молотком, проверяя крепление сходней. Белая полоса за дальним окном не погасла, но не заняла всего берега. Андрей видел её и одновременно слышал обычный стук досок – работу тех, кто будет удерживать эту землю после его ухода.

Эпилог

Соловки, Белое море, 18 ноября 1890 года

До рассвета у причала успели дважды отменить отплытие и один раз назначить его снова. Первый раз лоцман не разглядел в тумане внешнюю веху. Во второй над старым водомером качнулась стрелка Гурова. В журнале это было записано как отклонение в одну восьмую деления, но после всего, что случилось на острове, даже такой записи хватило, чтобы Сомов приказал задержать отдачу швартовов. Андрей наблюдал за суетой из-под навеса, куда его отправила Бельская. Ни одна из задержек не раздражала его так, как прежде раздражало пустое ожидание: теперь он знал цену минуте, которую разрешено потратить на проверку.

Судно стояло носом к выходу из гавани. Небольшой военный пароход принял уголь, пресную воду, сундучок секретных бумаг и двух пассажиров, из-за которых в расписании появилось больше подписей, чем из-за любого груза. На ходовом мостике лоцман Михей Мартынович Трошин поправил варежку и попросил повторить сигнал с южной вехи. Он не знал, из какого века появился один из пассажиров. Ему доложили только, что после береговых происшествий запрещено срезать обычный поворот, даже если вода выглядит спокойной. Трошину этой причины хватило.

Черкасский пришёл к причалу без свиты. Под мышкой у него лежала тонкая папка, другая, опечатанная, уже находилась у корабельного писаря. Он показал Андрею расписку на его вещи. В оружейном ящике – автомат, пистолет, две гранаты и дымовая шашка, отдельно опечатанные патроны; рядом с ними не должны были лежать письма и фотографии. Личные бумаги следовали в другом сундучке, доступ к которому оговаривался приложением к распоряжению. Андрей проверил номера пломб, попросил исправить переставленные цифры на одной бирке и подписался только после исправления. Писарь, молодой Иван Кондратьевич Снегирёв, сперва покраснел, а потом поблагодарил: если бирку спутать сейчас, в Архангельске объяснять придётся ему.

– Место на судне видели? – спросил Черкасский.

– Карпов мне его показал. Если между ним и палубой появится новая лестница, я напишу жалобу.

– Жалобу приму. Лестницу попрошу убрать раньше.

В расписке не было слова «арестованный». Андрей перечитал её ещё раз, хотя вчера уже спорил о каждом обороте. Сомов записал режим сопровождения как охрану секретных бумаг и врачебный надзор, а не содержание под стражей. Это не превращало Андрея в свободного путешественника: он не выбирал судно и не мог просто уйти на берег в чужом городе. Но стоящий перед ним человек взял на себя обязательство объяснять каждый запрет, а не прятать его в запечатанном конверте. Андрей держал лист за угол и думал, сколько таких объяснений ему ещё придётся требовать.

Бельская вышла из лазаретной повозки вслед за ними. Снабженец пытался перенести её медицинский ящик на судно, пока она в третий раз пересчитывала пузырьки. Она забрала ящик, указала на одного из сопровождающих, которому заранее объяснила порядок осмотра, и только после этого повернулась к пациенту. Андрей получил два листа: что делать при приступе и чего не делать ни при каких обстоятельствах. Во втором листе места было больше.

– Это медицинские запреты, – сказала она. – Если сократите их до одной строки, я узнаю.

– Я хотел назвать их художественной литературой, но вы умеете лишать человека удачной реплики.

– Зато умею вернуть ему пульс, когда удачная реплика уже произнесена. Проверку ритма проведут сегодня вечером, даже если вы почувствуете себя замечательно.

Он не обещал, что никогда больше не встанет ночью посмотреть на море. Бельская и не просила невозможного. Попросила не проверять на себе, повторяется ли форсаж, и при первой боли позвать человека, а не ждать, пока боль пройдёт от упрямства. Когда она взяла его запястье для последнего осмотра, пальцы были холодными, а движение точным. Андрей привычно сосчитал удары вместе с ней; один выбился из ряда. Она отметила это в листе, но поездку не отменила. Отпускать больного в море иногда означало не победу над болезнью, а достаточно осторожный способ довезти его до следующего врача.

Возле лазарета Андрей не увидел Гребнева. Командир базы ещё не мог выходить после операции. Сомов передал от него короткую записку, написанную чужой рукой под диктовку: на новом месте не путать ответственность с обязанностью самому лезть под каждую балку; об остальном при встрече. Подпись Гребнев выводил сам, неровно и очень сердито. Андрей сложил лист в карман без ответа. Письмо, которое успело бы на судно до отхода, содержало бы лишь обещания соблюдать наставление, а оба знали, что такое обещание требует слишком многих оговорок. Он напишет, когда сможет сообщить не о своих намерениях, а о том, как выполнил хотя бы одно из них.

Карпов ждал у трапа вместе с матросом, которому приказали придержать сходни. Рука у боцмана всё ещё была на перевязи; он с недовольством позволял Лыткину работать за двоих и тут же проверял, не соскользнула ли мокрая доска. Передал Андрею короткий конец линя, аккуратно обмотанный вокруг деревянного колышка. Это был не предмет отцовского наследства и не знак принадлежности к команде. Точно такой же линь висел раньше у северного поста, где у каждого обрыва можно было найти его на ощупь.

– На судне свой есть, – пояснил Карпов. – Этот возьмите. Руки запомнят, как завязан.

– Я не собираюсь в шторм прыгать за борт.

– А я не собираюсь за вами на катере. Значит, оба обещания приличные.

Карпов не заговорил о Савелии Нестерове при стоящих рядом людях. Перед самой отправкой письма Дарье он показал Андрею опись детского рисунка и ещё раз проверил, что в ответе не написано ни одного слова о последних минутах Савелия, которых никто не видел. Сейчас он крепче сжал здоровой рукой поручень сходней. Андрей положил свой кулак поверх, на одно мгновение; боцман не попытался сделать вид, что не заметил. У них была незаконченная работа, и потому прощание не требовало окончательного слова.

Ростовцев прибежал со стороны штаба с запыхавшимся писарем. Сам мичман ничего не забыл: опоздание случилось потому, что он добивался для двух раненых места на ближайшем обратном рейсе. Андрей спросил, согласовала ли Бельская дорогу. Согласовала с условиями, сообщил Ростовцев, и тут же смутился, услышав в собственном голосе знакомую Андрееву привычку начинать с самого важного. Потом попросил разрешения писать ему в Петербург. Не через доклады начальству, а обычными письмами о том, как будут менять порядок учений и сколько ещё людей ругается на новые карточки «Вид. Место. Время».

– Пиши и про тех, кто ругается, – ответил Андрей. – Иначе я решу, что вы их всех выгнали.

– Тех, кто ругается, больше всего. Даже Игнатьев сказал, что строка «время» слишком узкая.

– Значит, расширьте строку.

Ростовцев засмеялся и вытащил из кармана лист с адресом для ответов. Внизу было приписано: «Передать через Канцелярию, лично, если дадут». Андрей убрал его рядом с запиской Гребнева, не под расписку и не в дело. Молодой мичман видел разницу и больше не просил разрешений на этот разговор.

Оболенский подошёл последним из тех, кого ждали. Его плечо оставалось стянутым повязкой, поэтому рукопожатие вышло коротким и осторожным. Лейтенант не говорил, что они стали друзьями после берега, и Андрей не потребовал такого признания. На столе у Оболенского лежали исправленные схемы подхода к сухой камере, показания сапёров и имена матросов, которых нельзя было уместить в одном рапорте. На причале он только сказал, что при следующем обсуждении неизвестной угрозы сначала попросит безопасный выход, а уже потом доложит начальству своё мнение о способе разведки.

– Я тоже сперва выясню, кто командует, – ответил Андрей.

– Придётся обоим учиться.

За Оболенским стояла Варвара Тучкова. Она не участвовала в последнем обходе вещей и не хотела, чтобы Андрей оставил за неё слово в государственной папке. Принесла узкую бумажную полоску с двумя кривыми: отклик борозды за последние трое суток. У одной черты было подписано «штиль», у другой – «прилив». Разница сохранялась даже там, где люди давно отключили опасный узел. Тучкова просила передать коллегам не красивый рисунок, а цифры наблюдений с оговорками и описанием повреждённых приборов. Андрей пообещал не заменять её подпись своей памятью.

– Я пришлю вам свои результаты, когда мы сможем их измерить, – сказала она.

– Если сможем?

– Тогда пришлю, где не смогли.

Она спрятала полоску в его папку поверх собственной копии, чтобы ни один писарь не принял её за пропавшую ведомость. Андрей хотел спросить, не страшно ли ей оставаться возле берега, который всё ещё белел за створом. Но это означало бы считать свою поездку смелой, а её работу – ожиданием беды. Он спросил, получил ли Шахов новый график смен. Получил, ответила она; спорил со временем отдыха, потом сам принёс исправленные часы. Когда Тучкова ушла к приборной, Андрей смотрел ей вслед, пока не скрылось пальто, а потом повернулся к сходням. Их дороги расходились не потому, что один из них должен был забыть происходившее здесь.

На берегу показался Сомов. Он поднял руку лоцману: от водомера пришла вторая запись, отклонение не увеличилось, внешний проход проверен с обоих береговых знаков. Судно получило разрешение выходить. Лыткин отпустил сходни только после того, как Андрей ступил на площадку под прикрытием матроса. Черкасский взошёл следом и сразу ушёл к столу с бумагами. У причала не было строя и оркестра. Плотник Гришин шёл к своей недоделанной двери; Аглая Журавлёва гнала учеников от луж, потому что начинались занятия; у батареи заменяли разболтанную скобу. Из тех, кого Андрей знал по именам, кто-то нашёл минуту прийти, а кто-то держал берег и потому не мог.

Пароход медленно вышел из внутренней гавани. Доски пристани перестали дрожать от его машин. Андрей остался под навесом, как предписала Бельская, пока миновали белый участок воды; наружу его выпустил врачебный помощник только после лоцманского сигнала. На самом дальнем буе висела новая отметка. Рыжов писал, что белый край не захватил весь пролив, но из этого нельзя заключать, будто он умер. Андрей различил над камнями тонкий свет и не стал пересчитывать в уме, сколько людей потребуется, чтобы однажды его убрать. Сомов, Гуров, Тучкова и остальные уже работали над тем, что знали. Его присутствие было нужно не в каждой их смене.

К обеду остров превратился в тёмную неровность. На палубе Андрей встретил кока Луку Демидовича Ведерникова, который пытался приладить к котлу крышку чужого размера. Ведерников предложил ему горячего бульона и на всякий случай спросил, не запрещена ли этому пассажиру соль. В списке врача было написано другое. Андрей показал строку и получил бульон без обычной щедрой горсти. Повар пообещал пожаловаться на лазаретную власть капитану, но поставил рядом кусок хлеба и проследил, чтобы гость сел. В этой заботе не было знания о переходах между мирами; ей хватало человека, которого качало при каждом повороте судна.

Вечером Черкасский вышел из каюты с тремя письмами для столицы и сел напротив Андрея. Порядок дороги ещё мог измениться из-за погоды. В Архангельске ожидал следующий врач, затем их должны были провести по утверждённому маршруту на юг. Чиновник изложил это как последовательность обязанностей и оставил в конце место для вопросов. Андрей спросил, когда он увидит документы о собственном положении, а не только перечень тех, кто вправе наблюдать за ним. Черкасский ответил: первые бумаги привезут к месту остановки, и Андрей получит копию до какой-либо подписи о службе. Согласие ехать не означало согласия с любым будущим назначением.

– Вы всё ещё думаете, что я принесу присягу вашему государю? – спросил Андрей.

– Я думаю, вы сперва прочтёте текст, – сказал Черкасский. – И если откажетесь, мне придётся разбираться с отказом, а не объяснять за вас его причину.

У Андрея были причины не соглашаться. Он помнил людей, умерших за страну, где присягу приносили не монарху. Он не собирался объявлять себя другим человеком из благодарности за тёплую каюту. Черкасский, похоже, не рассчитывал купить молчание одним билетом. Письма легли обратно в папку, и оба некоторое время слушали, как под палубой вздрагивает машина. После Северного берега даже отсутствие немедленного ответа казалось работой, которую можно делать честно.

Ночью Андрей проснулся раньше помощника врача. Сердце билось неровно, но приступа не было. Он выпил воды, подождал, сверился с часами и только потом поднялся на открытую палубу. У дверей вахтенный матрос показал ему сухое место у рубки, где можно стоять, не держась за мокрый леер. Не спросил, кто он по чину. Человек вышел в ночь после тяжёлого лечения – этого было достаточно, чтобы показать, где скользко.

Из кармана старой разгрузки Андрей вынул одну сигарету, разрешённую ему взять из открытой пачки при дневной описи. За ней оставались другие, запечатанные вместе с вещами; это была последняя сигарета прежнего мира, которую он решил выкурить, а не последняя существующая. Он долго держал её между пальцами. Потом прикрыл огонь ладонью. Ветер почти погасил зажигалку, но маленький язычок удержался. Андрей затянулся раз и сразу почувствовал неприятный укол в груди. Следующую затяжку делать не стал. Погасил тлеющий кончик в железной чашке у рубки, куда вахтенный собирал пепел, и убрал недокуренную сигарету в бумагу. Бельская была права и без его согласия.

На море не было ни дорожных знаков, ни огней столицы. Соловков за кормой уже не виднелось; до материка оставались часы хода. Андрей опёрся здоровой рукой о сухой угол рубки и вспомнил не белый пролёт и не своё короткое усилие у рамки, а утреннюю скобу на батарее, которую затягивали двое матросов. Война его старого мира не давала ему права считать чужую землю своей. Чужая земля не становилась родной по приказу государственного чиновника. Но люди, которым завтра опять предстоит стоять у воды, больше не были для него фигурами на карте. Он выбирал дорогу в Петербург, не снимая с себя вопроса, можно ли служить императорскому государству и не предать того, во что верил прежде.

К нему подошёл вахтенный и спросил, надо ли позвать помощника врача. Андрей ответил, что пока нет, но если сердце снова собьётся, позовёт сам. Матрос не улыбнулся и не проверил обещание на прочность: у него впереди была смена и собственные дела. Снизу донёсся стук машины, на мгновение пропал и вернулся. Андрей дождался следующего удара, развернулся к трапу и пошёл в каюту медленно, без попытки обогнать судно.