Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 39 страниц)

– Что будем делать? – спросил Ростовцев.

– Вы – проверять утреннюю опись. Я – лечиться, пока допуска нет. И передать вам схему, где мои догадки отделены от того, что видел Климов.

Утреннюю опись начал Савельев, который считал оружие так же, как Климов считал минутные расхождения: то, что не сходится, нужно обозначить до исправления. Помимо Андреева патрона расходовали ещё три местных у наружного знака. Два ушли в воздух после ошибочного окрика, один – по бегущему человеку и попал в деревянный столб. Гребнев требовал разбора этих выстрелов без одинакового осуждения. Испуганный караульный в темноте и сознательный обстрел незнакомого человека не одно и то же. Позднее они смогут решить, кто нарушил приказ. Сейчас точная цифра охраняла живых от рассказа, будто на острове вели большой победоносный бой.

В списке госпитальных вещей Авдотья Ниловна обнаружила пропажу одного одеяла и прибавление двух чужих. Под своими одеялами у них умирали люди; чужие привезли из домов при эвакуации, и нужно будет вернуть их хозяевам. Она составила лист с цветом ткани и именами, не разыскивая вора. Андрей помог прочитать маркировку на том одеяле, которое прятало медицинскую сумку с последней перевязкой для Чеснокова. Разыскивать украденную катушку было важнее, но без этой маленькой описи больному назавтра не хватило бы стерильной повязки. Он понял, почему Авдотья не уходила на совещания: её война проходила возле каждого шкафа.

Сомов послал к сараям дозор с приказом не ломать двери, пока не выяснят, есть ли внутри обычные рыбацкие снасти и чьи это вещи. Незаконный груз рядом с бедным хозяйством слишком легко превращал владельца в чужого пособника. Андрей слышал, как капитан объясняет это младшему офицеру: «Если там наш противник, нужен свидетель и целый след. Если не наш – не делайте врага из человека, который зимой чинит сети». Офицер повторил приказ; Рыжов взял с собой сухой планшет для записи показаний. У него уже получалось сообщать о неизвестном без попытки назвать неизвестное знакомым.

Мичман кивнул. Андрей задержался взглядом на будке связиста: починенный провод снова шёл к морю, но никто больше не сушил над свечой мокрую ленту, проверяя разницу в одну минуту. Чтобы эта смерть имела значение в работе, требовалось не клясться поймать любого удобного виновного, а сохранить записанные им несовпадения и пройти по ним до конца. В блокноте Климова нумерация лент не прерывалась, даже когда на станции гас свет. Тот не знал, кто будет читать его бумаги, но делал работу так, чтобы чужой человек мог продолжить. Теперь Ростовцев знал, с какого номера начинать.

Под камнем продолжал работать нижний ритм. Он не ускорился и не затих. На берегу люди впервые за ночь отвечали ему не одиночным выстрелом и не чудом, а сменой постов, проверкой имён и решением не открывать следующую дверь вслепую. В рапорте ещё оставалось много пустых строк, и ни одна не должна была заполняться раньше фактов. Их предстояло искать вместе, даже там, где правда не понравится своим.

Интерлюдия IV «Пятый год»

Санкт-Петербург, Зимний дворец, 30 октября 1890 года

Николай IV Кириллович держал фотографическую пластину против окна, пока изображение не перестало походить на чернильное пятно. Снимок был сделан в плохом свете. На столе рядом с обрезанным куском неизвестной ткани лежали металлическая вещь со слишком ровными краями и несколько патронов, виденных сбоку. Пластину прислали с севера не для придворного любопытства; в сопровождавшей её описи перечислялись печати, ящики и люди, отвечающие за каждый. Император всё же рассмотрел её так, как смотрят на письмо от чужого человека: сперва пытаясь понять, для чего его доставили именно тебе.

Снимок попал в столицу ещё с прежним курьером и лежал под печатью до короткой нынешней телеграммы. Посылать новое стекло через половину России за одну ночь никто не умел, хотя придворные рассказы позднее легко сделают из этого красивое доказательство проворства Канцелярии. Николай снял печать только после сообщения Черкасского о живом неизвестном человеке и гибели людей возле устройства. На обороте конверта стояли три подписи тех, кто при доставке удостоверил, что стекло не подменено. Ещё одну государь поставит сам, возвращая вещь в сейф: неизвестное происхождение предметов не освобождало служащих от вполне известной ответственности за хранение.

О Черкасском в телеграмме было написано мало. Действительный тайный советник оставался на Соловках по личному решению и просил не приближать к оборудованию гражданских наблюдателей до окончания разбора гибели одного матроса и одного телеграфиста. Слово «просил» не обманывало Николая. Человек, который составил эту фразу, ещё до его рождения научился добиваться того, что считал необходимым, вовсе не повышая голоса.

– Гавриил Андреевич впервые просит меня не присылать людей на опыт, – сказал государь. – Обычно он просит прислать сразу троих.

Полковник Сергей Николаевич Орлов-Давыдов стоял у другой стороны стола. Командир «Золотого Овна» не разглядывал пластину без приглашения, хотя от его службы обычно ждали интереса ко всему, что могло открыть в столице ещё один проход. Сегодня его внимание было приковано к императорской руке: Николай держал стекло голыми пальцами, совсем близко к краю.

– На Соловках погибли люди, – ответил полковник. – Он наверняка рассчитывает, что вы это прочтёте до других строк.

Николай опустил пластину. В отчёте уже было два имени – Савелий Нестеров и Илья Климов – и три графы, пока закрытые пометкой «проверяется». Следующий курьер привезёт новые имена. Отдалённость базы делала перечисление аккуратным, но не менее человеческим. Он попросил секретаря выписать, какие семьи уже уведомлены, и не выдавать столичным ведомствам извещения о смерти раньше северного командира. Секретарь пометил поручение карандашом, не дожидаясь особой печати.

Из второй папки выпала тонкая записка о незнакомце. «Мужчина, предположительно прибыл из иного времени; участие в событиях документировано; личный статус определён временно». Император в последний раз слышал такое объяснение от профессора, желавшего получить деньги на новую установку. Профессору хватило одного вопроса о погрешности прибора, чтобы забыть свою уверенность. В этот раз записка была подписана Черкасским и Бельской отдельно. Разница была существенной: врач писала о сердце, ожогах, медицинском запрете, а не о чудесном даре. Николай поверил прежде всего ей.

– Если это подделка, она прекрасно организована, – произнёс он.

– Поэтому её опасно считать подделкой, государь.

Полковник заговорил о запасных выходах из дворца, и Николай прервал его движением руки. О личной безопасности они поговорят после того, как он поймёт, кому послужит само известие. Неизвестный человек может стать свидетельством преступления, надеждой исследователя, угрозой придворного оракула или удобной чужой легендой. Пока северяне не дали ему даже собственного российского чина. Это было разумно. У власти есть не только желание присвоить, но и привычка объявлять принадлежащим ей то, чего она не понимает.

– Насколько опасен для трона Черкасский? – спросил Николай.

Орлов-Давыдов не притворился, будто вопрос застал его впервые. Он отвечал за государя, не за душевное спокойствие Гавриила Андреевича.

– Если бы он хотел убрать вас, государь, я узнал бы об этом слишком поздно.

Император усмехнулся. Звук вышел коротким; полковник не поддержал улыбку. Слова не были обвинением. За долгие годы Черкасский научился двигать ведомства так, что приказ выглядит естественным продолжением вчерашней необходимости. Николай мог удерживать такой порядок только пока видел его целиком и не отдавал одним рукам решения о преемнике.

Он велел оставить пластину в сейфе и достал из третьей папки ведомость совсем иного рода. Там не было фотографии. С годами правления императоров соседствовали годы смерти, отречения, недействительного признания и особые примечания о магических покушениях. После убийства Михаила VII в 1888 году государь уже дважды собственноручно просматривал список и каждый раз закрывал раньше середины. Сегодня дошёл до последней страницы. В некоторых строках правление умещалось в длительность службы самого молодого камердинера.

– У нас любят говорить о пятом годе, – сказал Николай, не поднимая глаз. – Мой будет в девяносто третьем. Вы бы хотели, чтобы я начал к нему готовиться в девяносто втором?

Полковник не отвечал за реформу престолонаследия. Он мог назвать охранные меры, но не сказать, каким должен быть закон для страны после смерти человека, которого охраняет. Император понимал это и потому задал следующий вопрос секретарю. Тот открыл список советников, работающих над порядком наследования. Одни предлагали уточнить полномочия боковых ветвей, другие – защитить наследника от совета, который сам назначает покойного незаконным. Окончательного текста не было; вялость обсуждений уже становилась частью опасности.

Николай попросил подготовить закрытое заседание на следующей неделе. Ни слуха о болезни государя, ни имени будущего наследника в приглашениях быть не должно. Орлов-Давыдов предложил добавить представителя своей службы только для защиты помещения и проверить состав участников отдельно от Черкасского. Николай согласился на первое и не согласился на второе: вынуть Гавриила Андреевича из разговора тайком значило оставить ему право обоснованно назвать заседание недействительным. Его пригласят после возвращения; до тех пор полковник подготовит охрану, а юристы – два независимых проекта.

– Но северным делом он пока должен заниматься там, – сказал государь. – Здесь его очень ждут. Особенно те, кто ещё не знает, что ждёт.

Через час Николай ответил на телеграмму. Разрешил сохранить людей и документы, поддержал медицинский запрет на принудительные опыты, потребовал отдельного донесения о расходе и состоянии обороны. Ни «путешественника», ни «секретное оружие» он не написал. Секретарь удивился сдержанности текста; император спросил, знает ли тот хоть одного человека, который стал безопаснее от того, что его быстро и красиво назвали.

Когда донесение ушло, дворец ещё спал. Николай вернулся к окну с той же стеклянной пластиной, но теперь видел в ней не вещь будущего, а чужую ладонь, которая сняла с неё отпечаток и проставила номер. Там, на севере, делали свою работу, пока столица спорила об историческом значении. Он поставил пластину на стол и позвал полковника обратно: требовалось решить, как провести человека из Петербурга к царю, если тот однажды вернётся не с открытием, а с обвинением. Приказывать заранее, кому верить, Николай не стал.

Глава 22. «Предатель из своих»

Северная база, 30 октября 1890 года

К утру вода у больничного мостка схлынула, оставив на каждой доске белую полоску соли. Матросы смывали её щётками, прежде чем разрешить семьям возвращаться домой. Девочка Лиза, вчера повредившая пальцы, заявила, что соль похожа на сахарную глазурь, и потребовала попробовать. Мать оттащила её от перил; один из матросов принёс ковш чистой воды и показал, как там, куда попала соль, выступает чёрное пятно на железном гвозде. Лиза решила, что мост болеет. Матрос пообещал вылечить его новым крепежом.

Андрей прошёл мимо на пути к Бельской. Двадцать девять патронов местной винтовки, оставшихся после ночной стрельбы, уже вернули Савельеву; об этом стояли две подписи в оружейной книге. Впервые ему стало легче идти без оружия. Слишком многие за эти сутки принимали всякий звук за начало новой атаки. Климова похоронили бы не раньше, чем известят сестру, а его будку уже очищали от разбитого стекла. Людям нужно было восстановить связь, и всё-таки Андрей с трудом выносил вид незнакомых рук на телеграфных лентах.

Бельская закончила осмотр при дневном свете. Он выдержал лестницу без заметного провала ритма, но холод вдоль левого предплечья сохранялся. Доктор разрешила работу за столом не дольше двух часов подряд и запретила возвращаться в активный сектор. Сорок восемь часов взыскания заканчивались ночью; медицинский запрет от календаря не зависел.

– Ваше распоряжение я записал, – сказал Андрей.

– Какое именно?

– Без входа под скалу. Два часа за столом. При перебоях сразу к вам.

Она кивнула. Ей нравилось, когда больной повторял собственные ограничения, а не выслушивал их с военным лицом и исчезал до следующей перевязки.

В комнате описи сидел новый дознаватель, коллежский советник Михаил Егорович Баранов. Он прибыл с Черкасским утром и выглядел человеком, способным обнаружить ошибку в счёте по скрипу пера. На столе у него лежали три документа: платёж за лечение в Архангельске, список ночных постов и квитанция на компенсационные призмы. Ни один лист сам по себе не был запрещён. Все три прошли через руки старшего писаря порта Никиты Артамоновича Худякова.

– Нужен ваш взгляд на время, – сказал Баранов Андрею. – Не на виновность.

Список постов переписали за два дня до аварии, лечение оплатили днём позже, а призмы заказали раньше обеих дат. Андрей проверил не фамилии, а движение бумаги. В реестре один лист существовал с двумя номерами: первоначальный 86 и исправленный 68. Если кладовщик искал груз по 86, он не находил ничего; по 68 попадал на ящик «деревянные футляры», который действительно был выгружен. Кто-то менял не содержание таможенной описи, а маршрут поиска внутри неё.

– Эту страницу мог переписать только Худяков? – спросил Андрей.

– Нет. Четверо писарей, дежурный по пристани, один флотский делопроизводитель. Сам Худяков вчера пришёл ко мне до повестки и попросил проверить его стол.

От этого инициатива подозреваемого не становилась доказательством чистоты. Человек мог принести стол, уже вынув нужный лист. Но Баранов оставил этот факт в журнале без сарказма.

Худяков вошёл по вызову. Он держал фуражку не в руках, а под локтем; ладони оставались свободными, словно его в любую минуту попросят подписать очередную бумагу. Под правым глазом был старый след ожога. Сказал, что дочь его сестры лечится в городе от болезни крови и что сбор денег не имеет отношения к затвору. Баранов спросил, почему платёж пришёл от конторы, оформлявшей доставку призм. Писарь положил на стол договор займа и предложил самому проверить проценты.

– Десять рублей на лечение, – сказал он. – Я должен вернуть тринадцать. Это безумные деньги, но у них был пароход в Архангельск раньше других. Если из-за этого решите, что я убил телеграфиста, я не сумею защититься. Ничего умнее квитанции у меня нет.

Андрей почти возразил, что человек, который заранее говорит об убийстве, знает больше, чем должен. Вечером о Климове уже говорили всюду. Приговорить по готовой фразе можно было любого. Он попросил разрешения увидеть вторую сторону договора. Там рукой Худякова была записана дата получения денег, а другой рукой – имя посредника без фамилии. Это оставалось ниткой, не петлёй вокруг шеи писаря.

За окном Рыжов вёл детей по восстановленному мостку. Мать Лизы не знала, что здесь пытаются установить, кто пропустил катушку к воде, и имела право не знать до конца расследования. Андрей поймал себя на желании скорее назвать виновного, чтобы ночь перестала иметь продолжение. Коллежский советник, как будто угадав это, велел Худякову пока принести из дома личную книгу долгов при одном сопровождающем и не разговаривать по делу ни с одним работником порта. Ограничение было точным. Не арест на всякий случай и не доверчивый отпуск.

Тучкова принесла в комнату полупрозрачный конверт, не сев, пока Андрей не освободил ей место у стола. Левую ладонь ей перевязали снова; правая безошибочно находила край каждого листа. Она выложила фотографию стеклянной призмы, изъятой из футляра с номером 68. На одной грани виднелись четыре очень мелкие царапины. Такие же царапины Климов описал на пропавшей катушке за минуту до обрыва провода.

– Их делали вместе? – спросил Баранов.

– По крайней мере, на них один способ разметки, – сказала Тучкова. – Но для моей школы четыре черты обычны. Нужна геометрия под увеличением и сравнение материала.

Они не получили ответа на главный вопрос, зато установили, где его можно искать. Баранов поручил снять с призмы слепок до передачи её институту. Один экземпляр остаётся здесь под печатью, другой идёт независимому специалисту. Андрей улыбнулся: Карпов сказал бы, что это та же страховка на двух тросах, только вместо человека на них держится версия следствия.

Пришёл мастер по настройке измерительных пластин Игнатий Фёдорович Калугин, широкоплечий юноша лет двадцати пяти с наружностью грузчика и удивительно ровным почерком. Его вызвали, потому что на футляре стоял рабочий знак его мастерской. Калугин признал знак своим, но объяснил, что футляр продал частной конторе за месяц до службы на базе; можно поднять книгу заказа. Об оборудовании нижнего яруса он знал больше, чем значилось в договоре: работал над компенсацией неустойчивых пространственных кромок, мечтал получить место в академической лаборатории.

– Вам сказали, где применят вашу призму? – спросила Тучкова.

– В безопасной установке у воды. Для судового прохода через малую зону. У меня расчёты были на одну лодку, не на два этажа под землёй.

– Когда узнали про этажи?

– Вчера после аварии. Тогда хотел забрать свою работу. Меня не пустили.

Он выговорил «свою» так, будто изделие продолжало принадлежать ему после оплаты. Андрей понимал эту молодую гордость, но вспомнил Нестерова. Если материал встает в конструкцию, ответственность не удаётся вынуть из него отдельно вместе с документами. Калугин не виновен потому только, что хотел учёной славы; и его честное объяснение ещё не снимало вопрос, видел ли он позднейшую переделку.

Тучкова вынула второй лист – рисунок пятой цепи. Калугин узнал не всю систему, а треугольный знак у бокового отвода. Подписался, что такой знак указывает на разряд при изменении нагрузки, а не на постоянную защиту. Значит, человек, установивший его, должен был предвидеть опасность остановки работы. Кто именно перенёс знак с заводского чертежа на камень, ещё неизвестно.

– Почему молчали, когда вас вызывали вчера? – спросил Баранов.

– Вчера меня не вызывали. Мне передали, что исследователям нельзя помогать до прибытия начальства. Сказал человек с вашим письменным пропуском.

– Покажете его?

– Думал, сохранил записку. – Калугин коснулся груди под полушубком и обнаружил там только нитку, на которой держался внутренний карман. – Кинул в печь. У меня и без неё достаточно того, из-за чего можно лишиться места.

Баранов записал словесное описание: не лицо «высокого господина», а конкретную неряшливую манжету, левую руку, испачканную синей краской, и слово «метроном», странное в приказе рабочему. Предъявлять случайных служащих по очереди он не стал. Сведения можно было проверить по списку людей, получавших выданный им пропуск; сгоревшую бумагу не воскресишь угрозой.

Андрей вышел на положенный врачом перерыв и застал в коридоре Харитину Сергеевну Суслову – приёмную сестру архангельской больницы, прибывшую с пароходом ради закупки перевязочного полотна. Она ждала Бельскую, чтобы сверить счёт на лекарства для ребёнка, чья мать не могла явиться сама. Худяков в комнате описи сразу превратился из удобной фамилии в человека, связанного с чужой болезнью не одной строкой договора. Суслова показала письмо сестры Худякова, где та просила не упоминать своё горе на службе у брата. О деньгах через контору она не знала.

– Ваша больница получила десять рублей? – спросил Баранов, которого Андрей позвал не для расспроса, а чтобы передать бумагу по делу.

– Получила часть. Доставку девочки пришлось оплатить отдельно. Я могу прислать расходную книгу с начальницей, у вас эти записки не останутся единственным свидетельством.

Она не оправдывала Худякова. Настоящее лечение объясняло, куда ушла часть суммы; не объясняло, на каких условиях посредник заплатил остальные деньги. Баранов поблагодарил и не забрал у неё оригинал письма без расписки. Суслова спросила, можно ли ещё прислать для Чеснокова специальные шины, о которых слышала от Бельской. Мир продолжал подбрасывать ей больных, пока здесь искали помощника диверсантов.

Позднее Ростовцев привёз журнал знака с вырезанной страницей. На новой бумаге Лунёв указал, где встретил человека у лестницы, прежде чем ему дали увидеть вчерашние свидетельства. Место совпало со следом масла у третьей площадки, но с тем же следом мог прийти сам лейтенант. Баранов отказался называть совпадение оправданием. Записка Лунёва о Чеснокове тоже не нашлась. Зато на нижней стороне деревянного бювара остался слабый оттиск нескольких строк: «матрос за сеткой… подать воду… ведомство неизвестно». Оттиск доказывал, что кто-то писал это раньше изъятия журнала; дату установить пока не удалось.

Лунёву разрешили увидеть копию, не выходя из госпитальной палаты. Он узнал свой почерк, но не вспомнил, каким пером выводил буквы. Баранов велел спросить у того, кто получал донесения, видели ли они этот лист. Андрей слушал Ростовцева и удивлялся тому, как отчаянно хочется считать всякую хорошую черту человека залогом всей правды о нём. Лунёв дал пленному воды, подал записку и, возможно, этой же ночью погасил сигнал. Совместить эти факты нравственно трудно; исключить одним фактом другой – ещё легче и опаснее.

На дворе Гребнев устроил смену охраны у воды. Два матроса возвращались с рыбачьих сараев с промокшей тетрадью, найденной в пустой бочке. Её первым увидел моряк Прохор Рыжов, тот самый, что накануне описал угрозу четырьмя словами. Он не открыл мокрую бумагу пальцами: положил бочку на бок, укрыл от дождя и вызвал писаря с доской для переноса. Поэтому крайние страницы сохранились. Когда тетрадь принесли Баранову, оказалось, что это не заговорщический дневник. В ней отмечали часы выдачи керосина и фамилии тех, кто брал лодку после полуночи. Несколько записей были сделаны рукой того самого исчезнувшего грузчика.

Грузчика звали Макар Бобров. Его жена жила не на острове, а в деревне у Архангельска; там он всегда говорил, что отправляется на ночные разгрузки по зову портовой конторы. В тетради неожиданно нашлось его собственное примечание: «Вернуть ключ Р. до утра». Сокращение могло относиться к Ремезову, Рыжову или совсем иному человеку. Баранов запросил книгу выдачи ключей, прежде чем искать виновного среди трёх подходящих фамилий.

Ведомость принесла портовая ученица Пелагея Никифорова, едва успевшая снять с волос дождевой платок. Её взяли в контору переписчицей, потому что она одна на пристани могла разобрать почерк двух приказчиков одновременно. Баранов спросил, кому из служащих доверяли общий ключ на ночь. Девушка ответила, что общего ключа нет. Есть связка от нефтяного сарая с буквой «Р» – сокращённое слово «резерв», а не фамилия. Кустарный ярлык она изготовила сама.

– Кто мог её получить? – спросил он.

– По записи старшего. Вчера подписал Виктор Дмитриевич Карцев. Он сказал, проверит лампы после дурной погоды.

Виктор Дмитриевич Карцев был делопроизводителем при флотском хозяйстве и занимал место, за которое несколько лет боролся с более опытными коллегами. Оболенский прислал его личное дело не по подозрению, а чтобы проверить право брать ключ в чужой портовой конторе. Право существовало. Не было записи о возвращении связки утром, хотя Карцев утверждал, что передал её мальчику-посыльному.

– Какому мальчику? – спросил Баранов.

– С рыжим воротом, – сказал Карцев при первом разговоре. – Они у вас все меняются.

– У нас за этим столом каждый записан по имени.

Карцев досадливо сжал манжету левой рукой. Синий след на ткани можно было принять за краску, которой Калугин описывал неизвестного с пропуском. Делопроизводители красили руки ежедневно. Андрей не хотел видеть совпадение раньше, чем Баранов сравнит времени и место. Сам Карцев уверял, что никогда не говорил с мастером пластин. Но, услышав слово «метроном», побледнел и спросил, не нашли ли теперь чертежа, которым «не следовало пользоваться без расчёта». Его незнание Калугина внезапно стало менее правдоподобным.

Баранов не позволил остальным выйти на предполагаемое признание хором. Посадил Карцева в отдельную комнату, дал ему время перечитать собственные служебные записи и вызвал двоих свидетелей на дальнейший опрос. Андрей почувствовал раздражение: каждую минуту пока скрытая цепь могла опять замкнуться. Но поспешный вывод о манжете без доказательств уничтожил бы и будущие показания, и доверие тех, кто вправду знал другую часть операции.

В кармане дежурного по водосливу, пойманного под именем Пётр Иванович, лежала копия распоряжения, куда в типографском тексте вписали одно слово чужим почерком: «прилив». Оно относилось к обслуживанию затвора через двадцать часов. Если задержанный только исполнял заказ на вынос стержня, ему не обязательно было знать, что будет после. Если он знал, само слово на бумаге не показывало, с кем он делился расчётом. Черкасский поручил Тучковой проверить, как уровень моря связан с нижним питанием. Пока официальная дата очередной приливной работы оставалась прежней, охрану увеличили на ночь.

Ростовцев забрал Андрея из комнаты ровно через два часа. Под лестницей тот впервые почувствовал, что ноги не просто устают: при мысли о «приливе» кровь под левыми рёбрами ускорила ход. Мичман не называл это магией. Подал руку, пока Андрей садился, и остался рядом, сколько требовалось. Наверху кто-то ругался из-за потерянного ключа. Здесь обычный человеческий предел напоминал, что человек с необычным слухом к опасности всё ещё способен упасть на самой простой лестнице.

Позднее Баранов пришёл в лазарет с двумя отдельными протоколами. Он не просил Андрея судить людей; хотел знать, какие обстоятельства могли ещё заставить их лгать, не совершая ночных нападений. Худяков признался, что перенёс номер футляра с восемьдесят шестого на шестьдесят восьмой и получил за это деньги в зачёт займа. Посредник уверял, что исправляет неудобство в таможенной описи, а не прячет оборудование. Писарь понял неправду, когда футляр вечером вынесли не на склад, а к запретному сливу. Заявить после получения денег означало открыться кредитору и начальству. Он не заявил.

– Где племянница? – спросил Андрей.

– В больнице, ей не хуже. Я не стану называть её причину для его молчания оправданием, – ответил Баранов. – Он сам тоже не называет.

У Карцева мотив оказался другого рода. Ему обещали рекомендательное письмо в столичное управление за «содействие научной ревизии». Он выдал резервный ключ и провёл человека с чужой манжетой по внутреннему пропуску; думал, те собирают сведения о завышенном расходе, чтобы уволить его начальника. После смерти Климова Карцев пытался убедить себя, будто его бумага пригодилась совсем другим людям. На вопрос, от кого пришло письмо, он предъявил конверт без адреса отправителя, зато с частным штемпелем той же пересылочной конторы, через которую взял заём Худяков. Сообщников это связывало по удобной услуге, не по дружбе.

– Узнает ли он человека по манжете? – спросил Андрей.

– Говорит, только голос. При встрече разговаривали из-за решётки. Мог слышать знакомого. Может притворяться. Устроим проверку так, чтобы не подсказать ему нужный ответ.

На втором листе было признание Калугина: две недели назад он передал чертёж безопасного отвода неуказанному «полевому наблюдателю». Ему обещали показать результаты измерений и вписать имя в публикацию. Оплату за работу Калугин получил обычную; за результаты – ничего. Почему молчал вчера о дополнительном чертеже? Боялся, что вся катастрофа окажется следствием его амбиции. Тучкова предъявила ему снимок пятой петли; он уверенно отличил её от своего отвода по направлению разрядного знака и попросил дать формальное заключение без права самому подходить к прибору.

Списки расходились в главном: ни одному из троих, насколько удалось установить, не поручали убить Климова. Это не снимало ответственности за ложь и утечки; оставляло убийцу и распорядителя системы за пределами удобного кружка задержанных. Черкасский потребовал искать тех, кто собирал части операции, не выдавая им всей карты. Рассылать одинаковые запросы во все порты было теперь опасно: получатель следующего письма мог предупредить человека на острове.

Баранов спросил, удержит ли Андрей слова о Худякове, когда дело пойдёт по суду. Андрей не понял вопроса. Дознаватель объяснил, что очевидец может добросовестно помнить только помощь больному ребёнку и пропустить перенумерацию, от которой начались перемещения груза. Или, напротив, возненавидеть писаря за смерть телеграфиста и забыть настоящий договор займа. Андрей открыл свой блокнот: обе даты и обе подписи уже стояли рядом. Он обещал не лучше относиться к Худякову, а рассказывать, что видел в бумаге до признания.

– Это достаточно, – сказал Баранов.

До ночи Андрей не видел Карцева. За дверью его комнаты дежурил матрос, который ещё вчера спрашивал у того починенный пропуск для лазарета. Люди на острове слишком хорошо знали друг друга по маленьким услугам. Поэтому открытие скрытой местной цепи не сопровождалось ни восторгом, ни очищающим чувством победы. Каждому предстояло вспомнить, какой ключ он однажды доверил в знакомую руку.

После второй смены Бельская разрешила Андрею выйти на пять минут к тёплому крыльцу. Там он застал жену Макара Боброва. Аграфена Петровна приехала с артельной лодкой за солью и узнала, что муж записан пропавшим. У неё были сильные руки и желтоватая полоса на пальцах от работы с сушёной рыбой. Она не спрашивала, состоял ли он в сети; спросила, когда он последний раз ел дома. Андрей не знал. Карпов, стоявший рядом, уточнил, что Макар получил обед в портовой кухне тридцатого до ночного выхода. Повариха помнила, как он отложил корку для сына.

– Не значит, что он невиновен, – сказала Аграфена сама, словно заранее слышала все их осторожные слова. – Дома никогда не скажет, что занял деньги, пока не полезут за дверью. А сына хлебом кормит всегда. Вы его хотя бы найдите, прежде чем писать «убежал».

Баранов пришёл по просьбе Карпова и повторил ей точно установленное: Макар пропал после выдачи лодки, на берегу нашли его записи, на его имя пока не выдано ни ордера, ни свидетельства о смерти. Если найдут вещь, покажут ей в присутствии знакомого человека; одного лишь мокрого башмака не назовут телом. Он взял адрес и предупредил, что поиск у воды начнут при отливе. Аграфена не благодарила за слова. Ей нужны были люди, способные пройти дорогу, когда вода отступит.

На крыльцо вышел Черкасский. Он остановил желание секретаря отослать женщину с территории: та приехала по вполне понятному поводу и сама сможет решить, когда уходить. Аграфена спросила чиновника без чинного обращения, почему их мужчины по ночам таскают ящики, за которые порой не платят даже двойную цену. Черкасский сказал, что впервые читает счета именно её артели и что ответ будет нужен не только ему. Слова не вернули мужа, зато делали будущий вопрос о найме обязанностью, а не отклонением от секретного дела.