Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 39 страниц)

– Значит, считаете меня виновным.

– Считаю, вы позволили другому человеку командовать опасностью на вашем судне. Меру вины решат без меня.

Веденеев хотел ответить резко, но остановился. Посмотрел на матросов своей команды, стоявших под охраной у склада.

– Они получат обещанную двойную плату, – сказал он. – Из моих денег, если Рябинин откажется.

– Это правильно. И ничего не отменяет.

– Знаю.

Он ушёл к своим людям.

Ярославцев записал последнюю фразу и спросил:

– Зачем вы с ним так?

– Он хотел услышать, что честное признание сделало прошлое решение правильным.

– А вы никогда этого не хотите?

Андрей посмотрел на снег, таявший в чёрной воде у борта.

– Хочу. Поэтому и не сказал.

На причале темнело. Снег наконец лёг на доски и перестал таять. Судно окружили синие сигнальные фонари. Горшенин велел выставить ночную вахту у каждого ящика и запретил пользоваться рядом огнём. Матросы портовой команды переносили документы в опечатанный склад.

Струнин заговорил перед самым уходом.

Он не знал Ремезова по имени. Человека с рассечённым ухом называл «Петром Ивановичем» и видел четыре раза. Сначала разгружал по его приказу ящики на старом причале. Потом возил продукты на санях к северному переходу. Дальше груз принимали люди в одинаковых серых полушубках. Рабочему запрещали смотреть на дорогу: на последнем участке надевали плотные очки, а везла лошадь, знавшая путь.

– Патруль видели? – спросил Ярославцев.

Струнин молчал.

– Пять моряков. Один найден без памяти, один мёртв, трое исчезли.

– Я не убивал.

– Я не спрашивал, убивали ли вы.

Парень сглотнул.

– Видел одного. Лежал в сарае. Дышал.

– Когда?

– Недели две назад. Может, больше.

– Как выглядел?

– Бородатый. На руке повязка. Формы не было, рубаха нижняя. Мне велели поставить воду и уйти.

– Кто велел?

– Пётр Иванович.

– Где сарай?

– За каменной грядой. Я дороги не знаю. Клянусь. На глаза надевали.

Андрей стоял за перегородкой и слышал. Бородатым в патруле был квартирмейстер Чесноков. Повязка могла принадлежать любому, но Карпов говорил, что Чесноков неделю до исчезновения обжёг ладонь на кухне и носил бинт.

Один из трёх мог быть жив.

Когда Струнина увели, Ярославцев вышел на причал. Андрей ждал у штабеля досок.

– Вы слышали? – спросил следователь.

– Да.

– До базы сообщение уже ушло. Гребнев поднимет поисковые группы, но без специалиста по пространственным явлениям к северному участку не полезет.

– Правильно.

– Вы не попроситесь?

– Уже знаю ответ.

– Какой?

– Что я задержанный свидетель без местного чина и допуска.

– Наконец-то запомнили.

– Это не значит, что согласился.

– Я и не надеялся.

Они посмотрели на «Князя Пожарского». Пароход стоял тёмный, котёл остывал, из трубы шёл редкий дым. Частная машина, которая утром должна была унести человека и груз, стала вещественным доказательством. Ремезов ушёл. Груз остался.

– Вы осознанно обошли мой приказ? – спросил Ярославцев.

– Нет. Я осознанно его выполнил. Рапорт потребовал капитан 2-го ранга Рожков. Досмотр приказали вы.

– А книгу портовых правил открыли случайно.

– Лежала ближе остальных.

– Конечно.

– Если хотите наказать, наказывайте. Только сначала решите, за что: за чтение или за то, что ваш человек услышал полезный разговор.

Ярославцев снял очки, протёр их платком. Без очков лицо стало старше.

– Я не хочу наказывать, Андрей Сергеевич. Я хочу понимать, выполните ли вы приказ, когда вам покажется, что он мешает делу.

– Зависит от приказа.

– Плохой ответ.

– Честный.

– На службе честность формулировки не заменяет подчинения.

– А подчинение не заменяет ответственности. Вы приказали не лезть за Ремезовым – я не полез. Если бы приказали молчать о нарушении, из-за которого судно может уйти с опасным грузом, спросил бы причину. Если бы времени не было, выбрал бы людей.

– Каких людей?

– Которые окажутся рядом, когда эти ящики начнут работать.

Следователь надел очки.

– Вот поэтому вы опасны для любого начальства.

– Мне это говорили.

– И поэтому Гребнев, вероятно, возьмёт вас в северную партию.

Андрей повернул голову.

– Это решение уже принято?

– Нет. Моя рекомендация будет против.

– Потому что я обошёл приказ?

– Потому что вы нужны живым. И потому что человек без местного контура рядом с искусственно уплотнённой зоной – опыт, который никто не ставил. Но если Чесноков действительно жив, Гребнев выберет шанс найти своего моряка. Он такой же неудобный начальник, как вы подчинённый.

Карпов подошёл со стороны склада. Лицо у него было неподвижным.

– Чесноков? – спросил он.

– Возможно, – сказал Андрей. – Не подтверждено.

– Этого хватает, чтобы искать.

Ярославцев передал боцману лист с показаниями.

– Читать здесь. Не уносить.

Карпов прочитал дважды. Вернул лист и спросил:

– Когда обратно?

– Поезд уже ушёл. Врата работают до девяти. Пойдём через служебный переход в восемь десять.

– А Ремезов?

– Ищут городская полиция, портовая стража и мои люди. Вы оба в поиске не участвуете.

– Так точно, – ответил Карпов.

На этот раз без игры.

Перед уходом Андрей попросил Ярославцева передать хозяйке «Серебряной чайки», что непосредственной угрозы дому пока не выявлено и охрана останется. Не Кларе – хозяйке. Следователь записал просьбу.

– Ещё что-нибудь личное, не относящееся к делу?

– Нет.

– Вы плохо лжёте в простых вещах.

– Зато хорошо молчу.

– Это мы уже выяснили.

Служебный переход встретил их белым светом и металлическим привкусом. Андрей вошёл в рамку последним. В этот раз страх не исчез, но к нему добавилось понимание: за светом находится не просто база, где его держат под наблюдением. Там трое пропавших, один возможный живой и участок, которого нет на карте.

На «Святом Михаиле» их ждали Гребнев, Оболенский и незнакомая женщина в дорожном костюме цвета мокрого камня. На столе перед ней стояли раскрытые ящики с приборами, доставленные другим переходом из Петербурга. Женщина держала в руке тонкую стеклянную пластину; по ней медленно ползла чёрная нить.

– Варвара Константиновна Тучкова, Императорская комиссия пространственных явлений, – представил Ярославцев. – Прибыла по срочному вызову.

Тучкова посмотрела на Андрея не как на задержанного и не как на человека из будущего. Так Крестов смотрел на разобранный механизм, а Бельская – на снимок, который противоречил учебнику.

– Значит, это вы читаете портовые положения вместо приключенческих романов, – сказала она.

– Роман был занят.

– Хорошо. Завтра проверим, насколько вы полезны там, где правила написаны хуже.

Гребнев развернул карту северного берега.

Карандашная линия шла от места исчезновения патруля к каменной гряде и обрывалась у пустого поля.

Рядом уже лежал приказ о формировании поисково-изыскательской партии.

Глава 15. «Северная партия»

ВМБ «Святой Михаил» и северный берег Соловецкого архипелага, 25 октября 1890 года

Приказ был составлен так, словно семь человек собирались не искать пропавший патруль в пространственной аномалии, а проверить склад дров.

«Произвести обследование северного участка от старой солеварни до каменной гряды. Уточнить состояние сигнальных вех. Установить местонахождение изыскательского участка № 17. По возможности обнаружить нижних чинов патруля № 6 и доставить их на базу».

Подпись капитана 1-го ранга Гребнева стояла размашисто. Ниже Ярославцев добавил мелким почерком: «А. С. Плеханов участвует как наблюдатель, в командный состав не входит, находится под ответственностью представителя Тайной канцелярии».

Сам представитель на берег не шёл.

– Удобная ответственность, – сказал Андрей, дочитав.

– Моя, – ответил Ярославцев. – Если вы погибнете, объясняться буду я.

– А приказывать мне будет Оболенский.

– Да.

– Он с этим согласен?

– Нет.

– Тогда всё устроено разумно.

Они стояли в оружейной комнате берегового корпуса. За стеной ветер бросал в окно сухой снег. До рассвета оставалось около часа, но база уже жила: в коридоре проходили смены, внизу звякали котелки, с гавани доносились гудки первых катеров.

На столе перед Андреем лежала местная магазинная винтовка, десять обойм по пять патронов, штык в ножнах, перевязочный пакет и полевая фляга. Рядом оружейный боцманмат раскрыл длинный опечатанный ящик.

Внутри находился АК-12.

После месяца среди воронёной стали, дерева и латуни автомат выглядел вещью не из будущего, а из другой физики. Чёрный пластик, ровные грани ствольной коробки, коллиматор, сложенный приклад. Андрей сразу заметил, что металл вытерт правильно, затвор смазан тонким слоем, контрольная метка на газовой трубке не нарушена.

– Кто чистил? – спросил он.

– Никто, – ответил боцманмат Никон Фёдорович Ларионов. – Вы приказали не разбирать. Дважды протёрли снаружи вашей ветошью, ящик держали сухим. Вчера господин капитан 1-го ранга велел выдать после проверки вами.

Андрей осмотрел патронник, газовый узел, прицел и батарейный отсек коллиматора. Всё работало. Ларионов наблюдал за каждым движением с болезненным любопытством, но рук не тянул.

– Один магазин, – сказал Ярославцев. – Тридцать патронов. Остальные девяносто остаются в оружейной. Пистолет, гранаты и дымовая шашка не выдаются.

– Автомат зачем?

– Вы сами говорили: неизвестная угроза, ограниченное время реакции.

– И сами запрещали использовать вещи будущего без крайней необходимости.

– Поэтому оружие будет в чехле. Применение – по приказу лейтенанта Оболенского либо при непосредственной угрозе жизни, когда ждать приказа невозможно.

– Формулировка лучше вчерашней.

– Я учусь.

Андрей вставил магазин, не досылая патрон, поставил оружие на предохранитель и завернул в промасленное водонепроницаемое полотно. Чехол закрепили сбоку рюкзака так, чтобы достать за несколько секунд. Местную винтовку он зарядил пятью патронами. Затвор шёл туго, но без заедания. Приклад был длиннее привычного, баланс тяжёлый на ствол, зато механизм не требовал объяснений.

– Пятьдесят местных, тридцать ваших, – перечислил Ларионов. – По возвращении сдать по счёту. Гильзы по возможности собрать.

– Если начнётся бой, за гильзами ползать не буду.

– Я сказал «по возможности».

– Тогда договорились.

Дверь открылась. Лейтенант Оболенский вошёл в короткой морской шинели, поверх которой были надеты кожаная разгрузочная портупея и плоский металлический нагрудник. За ним появился мичман Ростовцев с картографическим планшетом.

Оболенский увидел чехол на рюкзаке Андрея.

– Я возражал против выдачи.

– Знаю, – сказал Ярославцев.

– Человек не состоит на службе Его Императорского Величества, не приносил присяги и открыто отрицает самодержавие.

– Всё верно.

– И вы даёте ему оружие, превосходящее наши образцы.

– Оружие даёт Гребнев. Я устанавливаю условия.

– А отвечать на местности буду я.

Андрей закрыл ящик с оставшимися магазинами.

– Господин лейтенант, если считаете автомат угрозой группе, оставлю здесь.

Оболенский повернулся к нему.

– И потом, если он понадобится, вы сообщите, что офицер отказался от преимущества?

– Если понадобится и из-за этого кто-то погибнет – сообщу.

– Именно поэтому я вам не доверяю.

– Нет. Вы не доверяете, потому что люди иногда слушают меня до вашего приказа.

Ростовцев замер у двери. Ларионов очень занялся пустой коробкой.

Оболенский подошёл ближе.

– На берегу будет один начальник партии. Я. Все команды проходят через меня. Вы идёте между Карповым и Кулешовым, самостоятельно строй не покидаете, преследование не начинаете, к неизвестным механизмам не прикасаетесь. Увидели опасность – докладываете. Я решаю.

– Принято.

– Так просто?

– Вы только что отдали нормальный приказ.

– А вчерашние приказы господина Ярославцева были ненормальными?

– Вчерашние были про следствие. Я в нём не специалист. Этот про движение группы в опасном районе. Здесь вы командир, пока не докажете обратное.

Лицо Оболенского стало холоднее.

– Не пытайтесь испытывать меня.

– Мне достаточно, что район будет испытывать всех.

– Господа, – сказал Ярославцев. – Если намерены выяснять, кто из вас труднее, результат уже ничейный.

Он передал Оболенскому два запечатанных конверта. Первый разрешалось вскрыть при обнаружении комплекса. Второй – если уровень фона превысит семь условных единиц или связь с базой будет потеряна больше чем на час.

– Что во втором? – спросил Ростовцев.

– Если скажу, конверт не нужен, – ответил Ярославцев.

Мичман покраснел.

– Я только хотел знать порядок.

– Порядок на лицевой стороне.

Оболенский убрал конверты под нагрудник.

– Плеханова принимать в цепь будете? – спросил он.

– Нет. Его приняли вы, когда согласились командовать партией. Я лишь запишу, что предупреждал.

Перед выходом Андрей расписался за винтовку, пятьдесят местных патронов и один магазин к автомату. Рядом поставили подписи Ларионов и Ростовцев. Бумага была ещё одним тонким мостом через сто тридцать пять лет: оружие выдавали только после подписи, потому что государство в любой эпохе верило в силу правильно заполненной ведомости.

Во дворе группу строил Карпов.

Кроме него шли боцманмат Семён Кулешов – тот самый рыжебородый начальник охраны, который сопровождал Андрея в машинном отделении, – и матрос 1-й статьи Степан Дробышев. Дробышев на учебной площадке разбивал усиленную мишень голой рукой. Сегодня за его спиной висела винтовка, а на поясе – короткая сапёрная лопатка. Кулешов нёс катушку сигнального провода и полевой барьер в плоском деревянном футляре.

Варвара Тучкова стояла чуть в стороне, пока матросы укладывали её приборы на ручные санки. Дорожный костюм она сменила на серые брюки, высокие сапоги и короткую куртку с меховым воротником. Поверх куртки шли ремни с пятью узкими пеналами. Волосы были убраны под вязаную шапку. Ни формы, ни видимого оружия.

– Вы всегда ходите в опасную зону без револьвера? – спросил Андрей.

– Я всегда хожу туда с людьми, у которых револьверов больше, чем здравого смысла.

– Это не ответ.

Тучкова расстегнула правый пенал. Внутри лежала металлическая рукоять длиной с ладонь. Она нажала пружину, и из рукояти выдвинулась тонкая полоса матового стекла. По краям пробежал синий свет.

– Пространственный нож, – сказала она. – В умелых руках режет барьер, ткань кармана и человека. В неумелых – владельца. У вас автомат. У меня это. Никому из нас не следует хвастаться.

– Я не хвастался.

– Тем интереснее.

Она закрыла пенал и посмотрела на чехол у него на рюкзаке.

– Мне разрешат изучить оружие после возвращения?

– Нет.

– Даже спросить не успела как следует.

– Ответ не изменится.

– Вы приятнее профессора Бекетова. Он сначала обещает подумать, а потом тоже говорит «нет».

На крыльцо вышел Гребнев. Разговоры прекратились.

Командир базы не произносил речи. Проверил список, спросил у каждого о запасе воды и велел Оболенскому назвать порядок действий при потере связи. Лейтенант ответил точно: остановиться, поставить барьер, дать три сигнальных серии, ждать двадцать минут, затем отходить к последней устойчивой вехе. При ранении – не разделяться, если непосредственная угроза не требует иначе. При обнаружении пропавших – сначала проверить фон и возможное воздействие, только потом касаться.

– Цель? – спросил Гребнев.

– Найти людей, установить объект, вернуться составом не меньше вышедшего, – ответил Оболенский.

– В таком порядке. Бумаги и машины стоят после людей. Если участок уйдёт, остров останется. Если потеряете группу, нового утра им не будет.

Он посмотрел на Андрея.

– Вам отдельно повторять?

– Нет, господин капитан 1-го ранга.

– Хорошо. Вышли.

До старой солеварни их доставил паровой катер. Гавань оставалась за кормой в жёлтом свете фонарей. На рейде темнели борта канонерской лодки и двух сторожевых судов, над ними висел дирижабль наблюдения. Белое море было тяжёлым, свинцовым, с короткой волной. Брызги замерзали на леерах.

Андрей стоял у рубки и проверял берег. Это была привычка, не задача. Низкие острова, камень, кривые сосны, снег в углублениях. Где-то там месяц назад он пришёл в себя после смерти. Теперь шёл обратно не один, с чужой винтовкой и приказом чужого капитана.

Карпов подошёл, протянул кружку чая.

– Сахара нет, – сказал боцман. – Дробышев съел запас ещё у камбуза.

– Неправда, – отозвался матрос от кормы. – Один кусок взял.

– Один размером с кирпич.

Дробышев улыбнулся, но взгляд у него оставался напряжённым. На плацу он двигался легко. На катере каждые две минуты поправлял ремень винтовки и проверял застёжку полевого мешка.

– Первый выход к Борозде? – спросил Андрей.

– Второй. Первый был весной, фон держался на трёх. Ставили вехи.

– Стреляли?

– Нет.

– Тогда первый.

Матрос перестал улыбаться.

Ростовцев услышал и нахмурился.

– Вы нарочно его пугаете?

– Нет, господин мичман. Пытаюсь, чтобы он не удивлялся собственному страху.

– А если страх появится потому, что вы его внушили?

– Он уже есть. Степан просто делает вид, что ремень виноват.

Дробышев посмотрел на свои руки.

– Есть немного.

– И правильно, – сказал Карпов. – Кто совсем не боится, того тащить тяжелее.

Оболенский стоял у носа и слышал разговор, но не вмешался. Андрей отметил это как хороший признак. Молодой лейтенант мог защищать дисциплину, не требуя, чтобы люди изображали железо.

Солеварня показалась через сорок минут: каменный остов трубы, два низких сарая и полуразрушенный пирс. Катер причалил носом к обледенелым сваям. Кулешов первым вышел на берег, проверил настил, закрепил конец. Оболенский поставил Дробышева в охранение, пока остальные выгружали санки.

Порядок был разумным. Андрей не нашёл, что исправить, и от этого Оболенский раздражал немного меньше.

У сарая их ждали две сигнальные вехи. Медные наконечники мерцали зелёным. Тучкова сняла перчатку, коснулась первой двумя пальцами и сразу отдёрнула руку.

– Последняя поверка?

Ростовцев сверился с журналом.

– Двадцать второе октября, шестнадцать десять. Фон две целых девять.

– Сейчас три и семь. Северный градиент растёт.

Она раскрыла прибор, напоминавший складной геодезический столик. На трёх ножках стоял стеклянный цилиндр с подвешенными внутри серебряными кольцами. Кольца медленно поворачивались независимо друг от друга. На нижнем двигалась капля чёрной жидкости.

– Компас? – спросил Андрей.

– Если компасу приказать показывать не север, а место, где расстояние врёт сильнее всего.

– И где?

– Пока там же, куда идём.

– Удобно.

– Совершенно неудобно. Нормальный фон никогда не облегчает работу.

Тучкова расставила на земле три небольших штыря. Между ними натянулась едва видимая светлая плёнка. Она провела ладонью над плёнкой, назвала Ростовцеву показания и велела занести температуру, ветер и время.

– Правила, – сказала она, когда группа собралась. – После четвёртой единицы не доверяем расстоянию на глаз. После пятой проверяем друг друга по имени каждые десять минут. Если слышите голос человека, который находится перед вами, не оборачивайтесь. Если собственная тень отклоняется против света, останавливаетесь и зовёте меня. Не переступаете белые полосы на камне, пока я не проверю. Не подбираете вещи, даже знакомые. Если покажется, что вы уже были в этом месте, сообщаете. Если покажется, что место знакомо с детства, сообщаете особенно быстро.

Кулешов перекрестился.

– А если ничего не кажется?

– Не огорчайтесь, боцманмат. Борозда постарается.

Оболенский распределил порядок. Впереди шли он и Тучкова, в десяти шагах – Ростовцев с Дробышевым, затем Андрей и Карпов с санками, замыкал Кулешов. Интервалы требовалось держать не по виду, а по верёвке: всех соединили тонким красным шнуром с легко разрываемыми петлями. Если пространство растянет дорогу, верёвка покажет раньше глаза.

– В моём мире так ходили по леднику, – сказал Андрей.

– Пространство тоже умеет проваливаться, – ответила Тучкова.

Первые две версты дорога шла по старой колее. Слева стояли сосны, припорошенные снегом, справа между камней серело море. Следы поисковых групп пересекались и терялись. Каждые полверсты попадались вехи. На третьей медный наконечник был погнут, у четвёртой стекло лопнуло изнутри.

Дальше началась каменная гряда.

Снег скрывал мелкие следы, но не мог скрыть работу веса. Андрей заметил две параллельные ложбины под свежим слоем. Они шли не по тропе, а срезали поворот между валунами.

– Стоп, – сказал он.

Оболенский поднял кулак. Группа остановилась.

– Что?

– Сани.

– Следов нет.

Андрей снял перчатку и продавил снег пальцами. Под верхним рыхлым слоем находилась плотная корка. В двух местах она была спрессована глубже, на расстоянии чуть больше аршина.

– Полозья. Проходили до позавчерашнего снегопада. Тяжёлые. Здесь свернули, потому что на тропе угол круче.

Карпов проверил вторую ложбину.

– Верно. Ящик везли длинный, задним концом цеплял камень.

На валуне сохранилась красная царапина. Та же минеральная пыль была на рукаве Струнина и у старого причала.

Тучкова установила прибор. Кольца повернулись к ложбинам.

– И поле тянется этим маршрутом. Накопители возили заряженными. Слабо экранированными либо слишком часто.

Оболенский нанёс линию на карту.

– Основная тропа идёт севернее.

– Следы – северо-восток, – сказал Андрей.

– Вижу.

– На карте там обрыв.

– Тоже вижу.

Лейтенант не любил комментарии, которые мог сделать сам. Андрей промолчал.

Они пошли по следу саней. Через сотню шагов колея пересекла осыпь и исчезла. Оболенский отправил Дробышева вперёд на длину верёвки, сам проверил край. Под снегом нашлись железные скобы, вбитые в камень. На них когда-то крепили лебёдку. Металл был свежий, без ржавчины.

– Регулярный маршрут, – сказал Карпов. – Одни сани так не протащишь. Здесь таль ставили.

Кулешов нашёл в щели обрывок каната, пропитанный той же сладковатой смазкой, которую обнаружили на сапоге Шубина.

В полдень фон достиг четырёх с половиной. Тучкова велела надеть защитные очки – не тёмные, а с тонкой серебряной сеткой между стёклами. Мир через них стал желтоватым. По краям камней иногда пробегали синие полосы, которых без очков Андрей не видел.

Старая рана в бедре ныла. После Архангельска он спал три часа, переход через врата оставил тяжесть в затылке. Но дыхание держалось ровно, ноги слушались. Бельская перед выходом заставила выпить густой горький состав и велела записывать каждую волну тепла вдоль позвоночника. Пока тепла не было. Только холод, пот под рубахой и привычная усталость похода.

Дорога спустилась в ложбину, закрытую от ветра. Там Оболенский объявил десять минут привала. Дробышев выставил охранение, Кулешов проверил сигнальную катушку, Ростовцев начал разворачивать карту прямо на снегу.

– Сначала ноги, – сказал Андрей.

Мичман поднял голову.

– Что?

– Правый сапог у вас мокрый. С утра шаг короче. Если не смените портянку сейчас, к сумеркам сотрёте пятку.

– Я в состоянии следить за собственными сапогами.

– Тогда следите.

Ростовцев покраснел. Оболенский услышал, но смотрел на карту.

– Илья Андреевич, – сказал он, – проверьте ноги.

Мичман сжал челюсть.

– Есть, господин лейтенант.

Он сел у валуна, снял сапог. Портянка действительно была мокрой, на пятке кожа побелела.

Карпов без комментария протянул сухую пару. Ростовцев перемотал ногу неловко. Андрей присел рядом.

– Дайте.

– Я умею.

– Вижу.

– В Морском корпусе нас учили.

– Значит, плохо запомнили. Складка уйдёт под пятку.

Ростовцев хотел возразить, потом молча отдал ткань. Андрей перемотал быстро, плотно, без узлов.

– Это тоже часть великой войны? – спросил мичман.

– Большая часть войны состоит из сухих ног, воды и людей, которые вовремя сходили в кусты. Остальное потом рисуют художники.

Дробышев в охранении хмыкнул.

– Не отвлекаться! – резко сказал Ростовцев.

– Не срывайтесь на него, – тихо произнёс Андрей. – Я вас задел.

– Вы постоянно переходите границу.

– Сейчас – да. Простите, господин мичман.

Прямое извинение смутило Ростовцева сильнее шутки.

– Я… принято.

Тучкова сидела на санках и ела холодное мясо, наблюдая за ними.

– Удивительная система, – сказала она. – В вашем флоте старшие мичманы зашивают пятки младшим?

– Если требуется.

– А потом спорят с офицерами?

– Если требуется.

– Начинаю понимать господина Ярославцева.

Оболенский сложил карту.

– Привал окончен.

Через полверсты они нашли первый ложный след.

Колея саней уходила к морю, становилась глубже и обрывалась у припайного льда. На белой поверхности тянулись две ровные полосы на север. Дробышев обрадовался:

– Увезли по льду.

– Нет, – сказал Андрей.

Оболенский повернулся слишком быстро.

– Обоснуйте.

– Полозья на льду есть, следов лошади нет. Люди тоже не шли. Полосы сделали верёвкой или отдельным полозом, тащили с берега, потом вернулись по камням.

– На льду снег задуло.

– Тогда задуло бы и полосы. Они одной свежести.

Карпов спустился к кромке и присел.

– Тут цепь волокли, – подтвердил он. – Зубья царапают поперёк.

Тучкова проверила прибор.

– Поле продолжает идти вдоль гряды, не к морю.

Оболенский посмотрел на Андрея.

– В следующий раз сначала говорите мне, потом вывод.

– Сначала сказал «нет», чтобы Дробышев не вышел на лёд.

– Он не получил приказ двигаться.

– Он уже перенёс вес на переднюю ногу.

Дробышев виновато отступил от края.

Лейтенант помолчал.

– Справедливое замечание. Дальше идём по гряде.

Это было первое признание Андреевой правоты без раздражённой оговорки. Маленькое, но настоящее.

После ложного следа местность стала хуже. Камни покрывались тонким льдом, между ними лежали ямы с талой водой. Сани приходилось переносить. Ветер усилился и заглушал море. Красная связующая верёвка то провисала, то неожиданно натягивалась, хотя расстояние между людьми не менялось.

У пятой единицы фона Андрей впервые услышал голос.

– Сергеич.

Сказали сзади, негромко, так звал его молодой связист в Африке. Голос был точный – с хрипотцой после пыли, с привычной ленивой насмешкой.

Андрей не обернулся.

Перед ним шёл Карпов. Позади по порядку был Кулешов, который никогда не называл его Сергеичем.

– Варвара Константиновна, голос сзади, – сказал Андрей.

Тучкова мгновенно остановилась.

– Чей?

– Погибшего человека.

– Слова?

– Одно обращение.

– Не повторяйте. Всем назвать себя по порядку.

Оболенский назвал имя и чин. Потом Тучкова, Ростовцев, Дробышев, Карпов, Андрей, Кулешов. Все голоса находились на своих местах.

Тучкова прошла вдоль верёвки. У Андрея под ногами серебряное кольцо её прибора качнулось и замерло.

– Остаточное акустическое наложение, – сказала она. – Пространство берёт знакомый образ из памяти и подставляет в шум.

– Читает мысли?

– Нет. Скорее ваша нервная система сама переводит помеху в знакомое. Как человек слышит имя в стуке колёс.

– Слишком точный голос.

– Поэтому после шестой единицы люди иногда идут за мёртвыми.

Карпов смотрел на Андрея.

– Кто был?

– Связист. Остался на базе.

Боцман понял, о какой базе речь, и больше не спросил.

Они продолжили движение. Через десять минут голос вернулся, теперь слева, за камнями.

– Сергеич, сюда.

Андрей смотрел только на спину Карпова. Не потому, что верил. Потому что какая-то часть тела уже узнала погибшего раньше разума и хотела повернуть голову.

Красная верёвка помогала. Она существовала здесь и сейчас. Шершавая петля тянула пояс, впереди скрипели санки, Оболенский называл время. Всё настоящее было простым и неудобным.

Голос исчез.

Через несколько сотен шагов верёвка предупредила их о другой опасности.

Андрей почувствовал рывок сзади. Не сильный – словно Кулешов зацепился рюкзаком за ветку. Он остановился и оглянулся только после того, как Карпов назвал его имя.

Боцманмата не было.

Красный шнур уходил от пояса Андрея к валуну и исчезал в сером камне. Не огибал его, не лежал в щели – входил прямо в поверхность. Натяжение сохранялось. С другой стороны раздался приглушённый голос Кулешова:

– Стою! Не тяните!

Дробышев шагнул назад и взялся за шнур.

– Не трогать, – одновременно сказали Андрей и Тучкова.

Матрос разжал пальцы.

Оболенский развернул группу лицом наружу, оставив Тучкову у камня. Лейтенант не пытался сам вытянуть подчинённого и не спрашивал, что происходит, пока специалист работала. Она поставила прибор на снег. Серебряные кольца легли одно в другое, чёрная капля разделилась на две.

– Семён! – позвал Карпов.

– Слышу, Фома Савельевич. Камень передо мной. Шнур из камня выходит. До вас голос будто через трубу.

– Что вокруг?

– Та же гряда. Только следов наших нет. Море справа.

У них море оставалось слева.

– Локальная петля, – сказала Тучкова. – Он сделал один шаг и попал на соседний изгиб пространства. Дистанция может быть два аршина, а может полверсты. Если потянем верёвку, петля затянется на нём.

– Порядок возврата? – спросил Оболенский.

– Не двигаться. Поставлю общий якорь и совмещу края. Кулешов должен сделать точно обратный шаг, когда скажу.

Она вынула из пеналов четыре коротких стержня. Первый вошёл в снег легко. Второй пришлось забивать рукоятью ножа. Третий Тучкова установила прямо у места, где шнур исчезал в камне. Когда коснулась стержней по очереди, между ними возник квадрат тусклого света.

Воздух внутри задрожал. На миг Андрей увидел не валун, а другой склон: чёрные камни без снега, согнутую фигуру Кулешова и море под невозможным углом. Изображение тут же схлопнулось.

Тепло поднялось у Андрея от поясницы к лопаткам.

Не как на плацу – мягче, но глубже. Мышцы живота сами напряглись. Сердце сделало один тяжёлый удар. Он выдохнул, как учила Бельская, и назвал время Ростовцеву.

Тучкова повернула голову.

– Что?

– Реакция. Краткая.

– Боль?

– Нет.

– Не подавляйте полностью. Держите дыхание ровно и ничего не направляйте.

– Вы врач?

– Сегодня ближайшее подходящее несчастье.

Она вернулась к стержням. Свет между ними стал плотнее.

– Кулешов, слышите?

– Слышу.

– Пятка правой ноги стоит в ямке?

– Так точно.

– Не поворачиваясь, перенесите вес назад и поставьте левую ногу туда, откуда шагнули. Медленно. По моей команде. Три. Два. Один.

Красный шнур дёрнулся. Изображение другого берега снова проступило на камне. Кулешов шагнул спиной вперёд и словно вышел из тонкой складки воздуха рядом с валуном. Не из-за него – из пустого места в трёх шагах. Упал на колено, винтовку удержал в руках.

Карпов схватил его за воротник и оттащил от границы квадрата.

– Цел?

– Цел. Только уши заложило.

Тучкова дождалась, пока шнур снова станет видимым по всей длине, и погасила якоря.

– Петля могла существовать давно, – сказала она, – но путь грузов проходил в стороне. Или её создали как защиту. Отметьте точку.

Ростовцев записывал дрожащей рукой.

– Если бы верёвки не было?

– Мы решили бы, что он отстал. Он увидел бы берег без наших следов, пошёл искать и мог выйти через час, через неделю или весной.

Кулешов поднялся. Лицо под рыжими бакенбардами посерело.

– Благодарю, Варвара Константиновна.

– Благодарите господина Плеханова. Он не позволил Дробышеву помочь вам от всей души.

Матрос 1-й статьи опустил глаза.