Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 39 страниц)

Глава 16. «Под скалой»

Северный комплекс, ночь 25–26 октября 1890 года

За дверью начиналась не пещера.

Пол был выровнен, засыпан щебнем и залит чем-то похожим на грубый бетон. По стенам шли фарфоровые изоляторы, медные шины и трубы. Старую монастырскую выработку расширили: следы ручного кайла на своде перемежались свежими полосами механического резца. Под потолком висели молочные лампы, каждая третья мигала в такт низкому гулу.

Лейтенант Оболенский вошёл первым. В левой руке держал револьвер, правую оставил свободной для магии. За ним двигалась Тучкова с прибором. Потом Ростовцев, Дробышев, Андрей, Карпов и Кулешов. Красную верёвку сняли: в узком коридоре она скорее связала бы людей под огнём, чем спасла.

У входа Кулешов установил сигнальную веху и подключил полевую линию. Аппарат ответил слабым треском. До базы сигнал не проходил, но связь с последней наружной точкой держалась.

– Партия вошла, – передал боцманмат ключом. – Семь человек. Фон внутри четыре и одна десятая. Работающая установка. Проверяем первое помещение.

Ответ пришёл не сразу. Металлический язычок выбил несколько групп, сбился, повторил.

Ростовцев записал:

– База подтверждает. От Гребнева: людей искать, машину не трогать до оценки. Ещё сообщение из Петербурга… нет, из Архангельска через флот. «Возможно дистанционное аварийное соединение накопителей. Главную сигнальную линию объекта не замыкать». Подпись – дом Долгоруковых.

Оболенский перечитал ленту.

– Они признают связь?

– Предупреждают, – сказала Тучкова. – Политикой займёмся, если переживём технику. Кулешов, отделите наш провод от местной сети. Ни одним контактом не касаться.

Боцманмат вбил изолирующий клин между катушкой и железной дверью.

Андрей посмотрел на трубу у стены. На ней через равные промежутки стояли красные стрелки, направленные внутрь комплекса. По одной трубе шла вода или масло – чувствовалась дрожь насоса. Другая была горячей. Третья, самая толстая, оставалась холодной и покрывалась инеем.

– Кто-нибудь отвечает? – спросил Оболенский.

Кулешов сложил ладони у рта.

– Патруль номер шесть! Квартирмейстер Чесноков! Отзовитесь!

Голос ушёл по коридору. Эхо вернуло последние слоги чужим тоном.

Ответа не было.

– Крик слышали отсюда, – сказал Ростовцев.

– Или нам показалось, – заметила Тучкова. – При таком поле акустическая складка может принести звук из соседнего помещения, снаружи или из прошлого часа.

– Прошлый час кричать не может, – сказал Дробышев.

– Пространство об этом не знает.

Оболенский назначил сигналы: один свисток – остановиться, два – назад, три коротких – угроза. Стрелять только по видимой цели. Дробышеву велел не использовать внутреннее усиление дольше трёх вдохов без необходимости. Андрей получил отдельное распоряжение держать автомат в чехле до приказа.

– Местная винтовка для вас непривычна, – сказал лейтенант.

– Затвор, спуск и мушка привычные.

– Не спорьте с формулировкой каждого приказа.

– Не спорю. Докладываю готовность.

Оболенский посмотрел на него, решил не продолжать и дал знак двигаться.

Первые тридцать шагов коридор шёл прямо. Потом разветвлялся. На левой стене висела доска со схемой эвакуации, нарисованной от руки. Большую часть бумаги содрали, но сохранились стрелки к «насосной», «жилой», «рамам» и «нижней штольне». Выход был обозначен только один – тот, через который вошла партия.

– Значит, ушли мимо нас? – спросил Ростовцев.

– Есть другой ход, не нанесённый на схему, – ответил Андрей. – Иначе одежда у парохода не имела смысла. Ремезов мог пройти сюда после Архангельска только вратами или заранее подготовил людей. Скорее второе.

– Вы опять занимаетесь следствием, – сказал Оболенский.

– Рассматриваю пути отхода.

– Этим занимаетесь правильно.

Левая галерея привела в жилое помещение. Вдоль стен стояли восемь коек, железная печь и длинный стол. На столе – две миски с застывшей кашей, кружки, хлеб, раскрытая пачка дешёвых папирос. В печи ещё тлели угли. Один стул лежал на боку.

Люди ушли недавно и торопились.

Карпов проверил золу.

– Часа четыре. Не больше шести.

– До того, как мы нашли дверь, – сказал Ростовцев.

– Они могли видеть сигналы на берегу, – ответил Оболенский. – Осмотреть без касаний.

В шкафчиках остались рабочие рубахи, дешёвое бельё, пачки писем и два флакона лекарства. Деньги забрали. Документы тоже. На стене висел календарь, где двадцать четвёртое октября было обведено красным. Под датой написано: «смена рам, группа Б».

У дальней койки Андрей заметил морскую пуговицу. Не пришитую – лежащую под ножкой. Карпов поднял щипцами. На обратной стороне была царапина в виде креста.

– Базовая, – сказал боцман. – Такие выдают всем нижним чинам флотилии.

– Могла попасть с одеждой или от пленного, – произнёс Оболенский. – В пакет.

Под матрасом нашли бинт с засохшей кровью. На ткани сохранился запах медицинского спирта и тот же сладкий след сонного состава, что был на игле Ремезова. Рядом – хлебные крошки и деревянная ложка, ручка которой была обломана, чтобы край стал острым. Кто-то пытался сделать оружие.

Карпов долго смотрел на койку.

– Чесноков бы попытался.

– Не только он, – сказал Андрей. – Но человек здесь лежал не добровольно.

В соседней комнате обнаружили железную решётку, прислонённую к стене, и кольца в полу. Решётку сняли с дверного проёма совсем недавно. За ней находился узкий вентиляционный ход. Пыль у входа была сметена коленями и ладонями.

– Выбрались? – спросил Дробышев.

Андрей посветил в ход. Через три метра тот уходил вниз и становился слишком узким для взрослого мужчины.

– Или пытались. Следы только к отверстию. Обратных не видно.

Кулешов позвал ещё раз. Из глубины вентиляции пришёл долгий стон, похожий на человеческий.

Дробышев шагнул ближе.

Тучкова схватила его за ремень.

– Не человек. Слушайте повтор.

Стон возник снова через восемь секунд, совершенно одинаковый. Потом ещё раз. Это воздух проходил через погнутую решётку в глубине, превращая ритм насосов в голос.

– Вот ваш крик снаружи, – сказала она.

Оболенский ничего не ответил. Он вошёл из-за этого звука и теперь понимал, что основание оказалось ложным. Но приказ Гребнева разрешал искать людей, и следы плена были настоящими.

– Жилое осмотрено, – сказал лейтенант. – Идём к насосной. Нижнюю штольню пока не открывать.

В коридоре Андрей остановился у бочки с песком. Она стояла под табличкой «ПРИ ПЕРЕГРЕВЕ ЗАСЫПАТЬ КАНАЛ», но была наполовину пуста. Совок валялся рядом. На холодной трубе иней стал толще.

– Температура меняется, – сообщил он.

Тучкова приложила к трубе пластину.

– По ней отводят остаточный внешний поток. Чем больше инея, тем сильнее нагрузка.

– При нормальной работе?

– До пальца толщиной за сутки. Здесь уже два.

– Значит, установка разгоняется.

– Или кто-то перекрыл выход.

Они ускорились.

Насосная занимала старый зал с низкими сводами. Четыре машины стояли на каменных фундаментах. Каждая имела паровой привод, но вместо привычного цилиндра рядом вращалась клетка из медных колец. Трубы уходили не только в стены, но и в пол. Стрелки манометров дрожали у красной отметки. В воздухе висел металлический привкус.

На рабочем месте лежал раскрытый журнал. Верхние страницы вырвали, нижние залили чернилами. В печке для бумаг тлела куча листов. Кто-то бросил их слишком много разом: огонь задохнулся, края обуглились, середина могла сохраниться.

Тучкова не позволила доставать бумаги.

– Сначала безопасность. Архив никуда не убежит.

– Люди думали иначе, – сказал Андрей.

На столе стоял чайник. Вода была тёплой. Рядом валялась перчатка с обожжёнными пальцами и кровь – несколько капель, ведущих к правому проходу. След обрывался у медной полосы в полу.

Оболенский отправил Кулешова проверить проход на десять шагов. Боцманмат вернулся: дальше закрытая дверь, за ней тишина.

– Никого, – доложил он.

– Оставляем метку. Главный зал где? – спросил лейтенант.

Тучкова указала вниз.

– Рамы под нами. Насосы не качают вещество. Они гонят поле по контуру через раствор в трубах. Четыре линии сходятся ниже.

Андрей обошёл первую машину, не приближаясь к кольцам. Паровой привод работал неровно. На регуляторе частоты стоял рычаг, притянутый проволокой в верхнем положении. Предохранительный клапан был закреплён деревянным клином.

– Кто обслуживал, хотел максимальную мощность, – сказал он.

– Перед уходом могли форсировать, чтобы закончить опыт, – предположил Ростовцев.

– Тогда сняли бы клин, когда уходили. И не оставили бы пар. Здесь людей нет, а машины работают на красной отметке.

Оболенский подошёл.

– Саботаж?

– Похоже на оставленный утюг, только утюг размером с дом. Они знали, что мы войдём. Бумаги жгли, людей вывели, регуляторы закрепили. Ждут, что всё разнесёт и спишут на аварию.

– Уверены?

– В намерении – нет. В состоянии техники – да. Нормальный механик так не оставляет даже машину, которую ненавидит.

Карпов проверил второй привод.

– Здесь тоже клин. И питательная вода открыта полностью.

– Если просто перекрыть пар? – спросил Оболенский.

Тучкова покачала головой.

– Поле уже циркулирует. Резкая остановка насосов даст обратный удар по накопителям. Именно это могло иметься в предупреждении Долгорукова. Нужен последовательный сброс: сначала развести рамы, потом опустить плотность, затем глушить приводы.

– Сколько времени?

– Если система стандартная – час. Она не стандартная.

Стрелка первого манометра поднялась ещё на деление.

– У нас может не быть часа, – сказал Андрей.

Тучкова посмотрела на него.

– Поэтому идём к рамам и выясняем, что они сделали.

Оболенский оставил Кулешова у насосной с сигнальной линией. Остальные спустились по железной лестнице. С каждым пролётом гул становился не громче, а глубже. Его уже ощущали зубы. Свет ламп вытягивался в тонкие белые полосы, когда человек поворачивал голову.

На нижней площадке Ростовцев поднял руку.

– Тень.

Его тень падала вправо, хотя лампа висела справа от плеча.

Тучкова проверила прибор и провела ножом в воздухе. Тень дрогнула, вернулась на место.

– Отражение соседнего объёма. Не наступайте туда, где была голова тени.

В каменном полу на этом месте открывалась узкая трещина. Из неё тянуло солёным холодом.

– Море под нами? – спросил Дробышев.

– По глубине – нет, – ответил Карпов. – До воды ещё саженей десять.

– Значит, не наше море, – сказала Тучкова.

Никто не пошутил.

Главный зал был высотой в два этажа. Старые каменные опоры окружали круглую выемку в центре. Над ней стояли четыре резонансные рамы – медные прямоугольники, вложенные один в другой и подвешенные на изоляторах. От рам к стенам расходились трубки, провода и серебряные цепи. По полу шли канавки с чёрной жидкостью. Жидкость двигалась против уклона.

В центре выемки находилась трещина.

Не в камне. В воздухе.

Сначала Андрей видел только белую вертикальную линию длиной около двух метров. Потом линия раскрылась на толщину пальца, и внутри показалась темнота с редкими зелёными вспышками. Края не стояли на месте: они дрожали, раздваивались, иногда уходили в сторону, не меняя положения самой трещины.

– Естественный разлом, – тихо сказала Тучкова. – Рамы заставляют его держать форму.

– Он ведёт куда-то? – спросил Ростовцев.

– Любая трещина ведёт куда-то. Вопрос – сколько времени путь остаётся тем же.

Оболенский приказал выставить охранение. Дробышев занял левую опору, Карпов – правую. Ростовцев остался у лестницы. Андрей проверил боковые галереи. Одна была завалена старым камнем, вторая закрыта решётчатой дверью. За дверью виднелись ещё помещения и рельсовый путь, уходящий вниз.

На дальней стене висела доска управления. Десятки рубильников, поворотных дисков и рунических пластин. Часть подписей была по-русски: «сведение», «фаза», «внешний отвод», «ручной сброс». Несколько – по-немецки. На одной шкале стояли японские цифры.

– Международная наука, – сказал Андрей.

– Или международное преступление, – ответил Оболенский.

Тучкова ходила вдоль рам, снимая показания. Чем ближе подходила к трещине, тем медленнее двигалась. Воздух давил на тело, как вода на глубине. Андрей чувствовал старые шрамы: колено, бок, ключицу, место последнего ранения. Боль не усиливалась, но каждый участок вдруг становился отдельным и отчётливым.

– Фон семь и три внутри контура, – сказала Тучкова. – Снаружи экран скрывает большую часть. Накопители питают рамы, насосы возвращают утечку. Если ничего не делать, система перегреется. Если выключить неправильно, разлом получит весь запас сразу.

– Возможен безопасный порядок? – спросил Оболенский.

– Возможен менее опасный. Нужно разомкнуть внешние пары рам на четверть, открыть отвод и только потом снизить насосы. Для первого шага требуются двое: я у доски, человек у механического фиксатора.

– Я пойду.

– У вас металлическая школа. При срыве рамы она потянет ваш контур как заземление.

– Кто тогда?

Тучкова посмотрела на Андрея.

– Он.

Оболенский ответил мгновенно:

– Нет.

– У него нет оформленного внешнего контура, а внутренний слаб. Для машины он почти изолятор.

– Почти – плохое слово.

– Лучшего у нас нет. Карпов и Дробышев имеют устойчивый внутренний путь, Ростовцев обучен барьерной основе. Вы – худший выбор после меня.

– Плеханов не обучен работе с механизмом.

– Фиксатор механический. Повернуть колесо по метке и удерживать.

Андрей подошёл, остановившись за внешней границей контура.

– Покажите без включения.

– Я ещё не приказал, – сказал Оболенский.

– Поэтому не трогаю.

Лейтенант сжал рукоять револьвера, потом заставил руку расслабиться.

– Сначала оценим отход. Ростовцев, связь с Кулешовым. Дробышев, проверить решётчатую галерею с места. Карпов, путь к лестнице свободен?

Приказы были правильными. Андрей не торопил.

Связь с насосной держалась по переносному проводу. Кулешов доложил: давление продолжает расти, из правого прохода дважды слышались шаги, но дверь не открывалась. Ростовцев передал ему порядок возможного отхода. Дробышев увидел за решёткой склад ящиков и ещё одну лестницу вниз. Карпов проверил ступени и отметил места, где тень могла обмануть.

Только после этого Оболенский разрешил подготовку сброса.

Тучкова объяснила фиксатор. Большое бронзовое колесо управляло расстоянием между двумя рамами. Красная метка означала рабочее сведение, жёлтая – четверть сброса, белая – полное разведение. Колесо следовало повернуть плавно за четыре оборота и удерживать, пока она меняет фазу на доске. Если оно рванётся назад, отпустить и отойти – не пытаться удержать телом.

– Услышали последнее? – спросила она.

– Да.

– Мужчины вашего склада часто считают, что приказ отпустить относится к другим.

– У меня нет желания победить механизм в рукопашной.

– Это обнадёживает.

Андрей снял рюкзак. Автомат остался в чехле у правой опоры рядом с Карповым. Винтовку он поставил так, чтобы взять одним движением. Перчатки не снимал.

Оболенский занял место между ним и трещиной. Серые линии на пальцах лейтенанта стали ярче. Из нагрудника вышли две тонкие металлические пластины, развернулись и зависли перед ним щитом.

– При угрозе я закрываю вас, – сказал он. – Команду отхода выполняете сразу.

– Принято.

– Тучкова?

– Готова.

Андрей взялся за колесо.

Бронза была тёплой. Под ладонями шла мелкая дрожь. Он проверил положение ног, путь назад и людей: Дробышев слева, Карпов справа, Ростовцев у лестницы, Оболенский впереди. Каждый видел свой сектор.

– Начали, – приказал лейтенант.

Первый оборот дался легко. Рамы разошлись на несколько миллиметров. Белая трещина в центре стала уже.

Тучкова повернула три диска. Рунические пластины на доске загорелись янтарным.

– Ровно. Второй.

На втором обороте сопротивление выросло. Андрей не ускорялся. Машина хотела вернуть колесо, но пока силы хватало без внутреннего отклика.

– Фаза уходит вправо, – сказала Тучкова. – Стойте.

Он удержал.

В глубине решётчатой галереи что-то упало.

Дробышев повернул винтовку.

– Движение!

– Не покидать пост, – приказал Оболенский. – Цель назвать.

За решёткой никого не было. Потом между ящиками прошла тень – низкая, слишком быстрая. Ещё одна появилась на стене, хотя предмета, который её отбрасывал, Андрей не видел.

Тучкова не отрывалась от доски.

– Пространственный карман в боковой галерее. Разведение рам сдвигает край.

– Прекратить? – спросил Оболенский.

– Нельзя резко. Ещё пол-оборота, потом зафиксирую.

– Плеханов, продолжить. Остальным приготовиться.

Андрей повернул колесо.

Решётчатая дверь выгнулась наружу.

Не ударилась – именно выгнулась, будто пространство за ней стало шире проёма и давило изнутри. Железные прутья застонали. Между ними показалась блестящая серая конечность. Сустав сгибался в две стороны. По коже пробегали зелёные искры.

Дробышев выстрелил. Пуля ударила в конечность, брызнула чёрная жидкость. Существо отдёрнулось.

– Пол-оборота! – крикнула Тучкова.

Андрей довёл колесо до промежуточной метки.

– Зафиксировано!

– Отход от механизма!

Он отпустил и взял винтовку.

Решётка лопнула.

Первое существо вышло не целиком. Голова и передние лапы появились в проёме, туловище ещё на секунду оставалось где-то в другом объёме. Из-за этого тело казалось обрубленным ровной плоскостью. Потом пространство дёрнулось, и остальная часть выпала на каменный пол.

Оно было размером с крупного тюленя, но стояло на шести длинных конечностях. Панциря не имело; серая кожа блестела, будто покрытая стеклянной слизью. Голова состояла из четырёх костяных пластин, сходившихся вокруг узкой пасти. Глаз Андрей не увидел. Вместо них вдоль боков дрожали ряды прозрачных ресничек.

– Неизвестная фауна, предварительно третий разряд, пространственно-магический профиль! – крикнула Тучкова. – Не подпускать к рамам!

Оболенский выставил щиты. Металлические пластины расширились, между ними натянулась серая полупрозрачная поверхность.

– Дробышев, левый сектор! Карпов, правый! Ростовцев, лестница и тыл! Плеханов – центр, огонь по команде!

Существо прыгнуло.

Барьер принял удар. Воздух хлопнул, как парус. Оболенский отступил на полшага, но удержался.

– Огонь!

Андрей целился не в голову, устройство которой не понимал, а в сочленение передней лапы. Первый выстрел сорвал кусок ткани. Второй вошёл рядом. Существо качнулось, но продолжало давить на барьер. Третий попал под костяную пластину у пасти. Голова раскрылась, выпустив струю чёрной жидкости.

Дробышев и Карпов стреляли с боков. Пули оставляли в серой коже тёмные точки, часть ран закрывалась блестящей плёнкой.

За решёткой появились ещё две фигуры.

– Их больше! – крикнул Дробышев.

Первая тварь отступила от барьера и внезапно исчезла. Не прыгнула. На месте осталась смазанная полоса, словно человек быстро провёл мокрой ладонью по стеклу.

– Где? – спросил Ростовцев.

Андрей услышал скрежет сверху.

Существо висело на каменном своде прямо над Тучковой. Половина тела была прозрачной.

– Верх! – крикнул он и выстрелил дважды.

Первая пуля ударила в камень, вторая вошла между задними пластинами. Тварь сорвалась. Тучкова успела откатиться от доски. Существо упало на то место, где она стояла, дёрнулось и снова начало расплываться.

Винтовка Андрея опустела.

Он открыл затвор, вставил обойму, вдавил пять патронов. Пальцы работали медленнее привычного автомата, но без ошибок.

– Они смещаются вдоль края кармана! – сказала Тучкова. – Когда становятся прозрачными, не стреляйте: пуля уйдёт неизвестно куда!

– Полезное уточнение, – ответил Андрей.

Вторая тварь ударила в барьер. Третья пошла не на людей, а к рамам. По её коже бежали зелёные вспышки, резонируя с трещиной.

– Правую не пустить! – приказал Оболенский.

Карпов выстрелил, попал в заднюю лапу. Дробышев сорвался с места и за три шага оказался у существа. Внутренние линии на его шее и руках вспыхнули красным. Он ударил штыком снизу, вложив в движение усиление. Сталь вошла глубоко, но тварь повернулась вокруг собственной оси быстрее, чем позволяла анатомия. Боковая лапа прошла у лица матроса.

Дробышев успел пригнуться.

– Назад! – крикнул Андрей.

Матрос выдернул штык и отскочил. Существо на мгновение стало плотным. Андрей положил мушку в раскрытый разрез и сделал три выстрела. Карпов добавил два. Тварь рухнула у внешней рамы.

Вторая продолжала давить на барьер. Оболенский держал обе руки перед собой. Серые линии поднялись к локтям. На виске выступила кровь – тонкая красная дорожка, не от раны, а от напряжения.

– Долго не удержу!

Тучкова вернулась к доске.

– Если сведу рамы обратно, карман закроется, но основная трещина получит скачок!

– Не сводить! – ответил лейтенант. – Отвод открыть возможно?

– После ещё четверти разведения!

– Плеханов к колесу!

Андрей посмотрел на решётку. За ней двигались новые силуэты. Потом на рюкзак с автоматом.

До чехла три шага, до колеса пять. АК мог дать плотный огонь, но каждая пуля из него была невосполнима. Местные винтовки убивали существ, если попадать в сочленения. Пока этого хватало.

– Выполняю!

Он дослал новый патрон и побежал к механизму. По пути сделал два выстрела в тварь на барьере. Один попал в костяную пластину, второй – в основание лапы. Оболенский использовал момент: правая металлическая пластина сложилась в узкий клин и ударила вперёд. Барьер не просто держал – лейтенант превратил его в оружие. Клин вошёл в раскрытую пасть.

Существо забилось.

– Дробышев, добить! Карпов, галерея!

Приказы шли коротко, без паники. Андрей достиг колеса. Винтовка была пуста; он рывком открыл затвор, вдавил третью обойму, дослал патрон и только потом положил обе руки на бронзу.

– Сколько?

– До жёлтой второй метки! – крикнула Тучкова. – Два оборота. Не быстрее!

Он повернул. Сопротивление стало сильнее. Металл бил в ладони. Трещина в центре зала раскрылась на ширину двух пальцев, внутри мелькнула чёрная вода.

Из решётчатой галереи выскочило четвёртое существо. Оно было меньше, быстрее и почти сразу исчезло из зрения.

Карпов не стрелял вслепую. Опустился на колено, ждал.

Тварь проявилась рядом с Дробышевым. Боцман выстрелил в момент, когда кожа стала серой. Пуля развернула голову. Матрос ударил штыком, сделал шаг назад, сохраняя строй.

– Первый оборот! – сказал Андрей.

– Фаза держится. Второй!

За спиной грохнули выстрелы. Кто-то закричал. Он не обернулся. Колесо требовало обеих рук и внимания. Если сорвётся сейчас, рамка вернётся рывком.

На середине второго оборота пол качнулся.

Не как при землетрясении. Правый край зала внезапно оказался ниже левого на полметра, хотя камень не треснул. Люди поехали в сторону рам. Оболенский упал на колено. Тучкова удержалась за доску. Дробышев потерял опору и скользнул к белой трещине.

Его нога попала между серебряными цепями. Одна затянулась вокруг голени. Матрос попытался усилиться, но линия на шее вспыхнула и погасла. Тело дёрнулось к центру.

– Не форсировать! – крикнула Тучкова. – Цепь тянет поток!

Андрей отпустил колесо.

Фиксатор щёлкнул и удержал рамы. До второй метки не хватило четверти оборота.

– Плеханов, стой! – приказал Оболенский.

Между Андреем и Дробышевым проявилась пятая тварь.

Он вскинул винтовку. Четыре выстрела – быстро, но каждый с отдельной поправкой. Первый в переднюю лапу, второй в основание костяной пластины, третий ушёл выше, когда существо начало расплываться, четвёртый попал в туловище в последний плотный миг. Тварь отлетела к раме, исчезла и больше не появилась.

В магазине остался один патрон.

Дробышев уже лежал у края трещины. Не физического отверстия – белой линии в воздухе. Левая рука вошла в мерцание по запястье и выглядела дальше, чем должна была. Матрос кричал не от боли, а от усилия, пытаясь удержаться правой рукой за цепь.

Оболенский поднимался. Барьер перед галереей дрожал. Карпов стрелял. Ростовцев прикрывал лестницу, откуда теперь слышались удары: что-то шло из насосной или за ней.

Приказ «стой» был правильным. Между Андреем и Дробышевым проходила активная линия поля. Тучкова могла попытаться закрыть её. Любой человек, вошедший сейчас, рисковал оказаться разрезанным соседними расстояниями.

Но цепь на ноге матроса затягивалась.

Андрей увидел не магию. Увидел бойца, который через секунду уйдёт туда, откуда не вытащат.

Он шагнул.

Внутри тела что-то открылось без его решения.

Тепло ударило от позвоночника в плечи, руки и ноги. Не мягкая волна прежних эпизодов – короткий внутренний взрыв. Мир стал тяжёлым и ясным. Он чувствовал каждую подошву на камне, положение коленей, натяжение ремня, дрожь пола. Мышцы будто вспомнили движение прежде него.

Андрей пересёк линию.

Воздух ударил в бок. Обычного человека должно было развернуть и бросить к раме. Он наклонился против давления, сделал ещё два шага и упал на колено рядом с Дробышевым.

– Руку!

Матрос смотрел сквозь него.

– Степан! Правую руку!

Дробышев подчинился. Андрей схватил за запястье. Кожа была ледяной.

Серебряная цепь на голени светилась. Резать её ножом нельзя – металл был частью контура. Андрей просунул местный штык под петлю как рычаг.

– Не ломайте! – крикнула Тучкова. – Ослабьте, не разрывайте!

Он повернул клинок. Цепь сопротивлялась не весом, а направлением: штык будто уходил на несколько сантиметров в сторону, не двигаясь. Тепло внутри стало болезненным. В глазах потемнело по краям.

– Андрей Сергеевич, отпустить! – приказал Оболенский.

Дробышев уходил дальше. Белая линия поднялась до предплечья.

Андрей потянул штык сильнее.

Звено разошлось на толщину ногтя. Петля ослабла.

Он рванул матроса на себя.

Вес оказался невозможным, словно с другой стороны за Дробышева держало море. Внутренний жар прошёл через плечи, поясницу и больную ногу. Старая рана вспыхнула. Камень под сапогом треснул, но тело не сдвинулось назад.

Карпов добрался до них и ухватил Дробышева за ремень.

– Разом!

Они потянули.

Белая линия отпустила руку с сухим хлопком. Дробышев вылетел на камень. Андрей упал рядом. Тепло оборвалось мгновенно, оставив дрожь и тошноту.

– Назад за барьер! – командовал Оболенский. – Ростовцев, помогите! Тучкова, закрыть линию!

Мичман подбежал, подхватил Дробышева под плечи. Карпов взял ноги. Андрей попытался встать и не смог: правая нога не держала.

Оболенский оказался рядом.

– Можете двигаться?

– Через секунду.

– У вас нет секунды.

Лейтенант схватил его за воротник и потащил к опоре. Это было не изящно, зато быстро. Андрей помогал здоровой ногой.

За решёткой показались ещё два существа. Кулешов кричал по проводу из насосной:

– Дверь ломают! С той стороны люди или твари, не вижу!

– Отход к главному залу! – приказал Оболенский. – Линию за собой не замыкать!

Тучкова ударила ладонью по двум пластинам. Внешние рамы дрогнули. Пространственный карман у решётки начал закрываться, но белая трещина в центре раскрылась шире.

Чёрная вода за ней стала видна отчётливо. По воде шёл свет, будто там, в другой стороне, горела зелёная луна.

– Держать тридцать секунд! – сказала Тучкова. – Потом отвод примет скачок!

Оболенский поставил барьер поперёк зала. Металлические щиты встали от опоры до опоры, оставив узкие огневые щели.

– Плеханов, состояние?

Андрей поднялся, опираясь на винтовку.

– Стрелять могу.

– Автомат применить?

Он посмотрел на существ. Два взрослых, одно меньшее. Проход узкий. Позади рам сложное оборудование, которое очередь могла повредить. У местной винтовки оставался один патрон в магазине и семь полных обойм в подсумках – тридцать шесть выстрелов вместе. Боезапаса пока достаточно.

– Пока нет. Они берутся местными. Целиться по суставам и под пластины.

Лейтенант принял решение без спора.

– Местным оружием. Современное – резерв. Ростовцев, к Плеханову, заряжать и наблюдать правый верх. Карпов – левый. Дробышев не встаёт.

Дробышев уже пытался подняться.

– Я могу.

– Это приказ, матрос, – сказал Оболенский.

– Есть, ваше благородие.

Ростовцев вставил Андрею обойму, пока тот держал винтовку направленной в щель. Руки мичмана дрожали, но патроны вошли правильно.

– Первый бой? – спросил Андрей.

– Да.

– Дрожать потом будете. Сейчас смотрите сектор.

– Я смотрю.

– Тогда всё правильно.

Первая тварь ударила в барьер. Металл прогнулся. Карпов выстрелил через левую щель. Андрей ждал плотности. Кожа существа стала прозрачной, пули проходили бы в карман. Потом серый цвет вернулся.

– Сейчас.

Он выстрелил в сочленение. Ростовцев – почти одновременно, выше. Пуля мичмана попала в костяную пластину и отрикошетила. Тварь повернула голову на звук.

– Ниже, под край! – сказал Андрей.

Ростовцев выдохнул, перенёс мушку и выстрелил снова. Пластина дёрнулась, из-под неё брызнула чёрная жидкость.

– Попал!

– Не любуйтесь.

Андрей открыл пустой затвор и зарядил четвёртую обойму.

Вторая тварь начала расплываться.

– Верх справа! – предупредил Карпов.

Она появилась на опоре, пытаясь обойти барьер. Андрей сделал два выстрела, Ростовцев один. Существо сорвалось вниз. Оболенский сдвинул правый щит, прижал его к полу и коротким движением превратил край в лезвие. Тварь ударилась о металл, костяные пластины раскололись.

– Двадцать секунд! – крикнула Тучкова.

Кулешов сбежал по лестнице из насосной, таща катушку и полевой барьер. На левом рукаве была кровь.

– Дверь выбили, – доложил он. – Там ещё трое. Может, больше.

– Ранение?

– Царапина.

– Полевой барьер к лестнице! Карпов помочь!

Они развернули деревянный футляр на ступенях. Кулешов коснулся двух контактов, Карпов вставил накопитель. Между стойками появилась синяя плёнка. Почти сразу сверху в неё ударило серое тело.

У партии оказалось два направления атаки.

– Десять секунд! – сказала Тучкова.

Третье существо у главного барьера исчезло. Андрей не видел, где появится. Тепло внутри полностью ушло, оставив холодный пот. Нога болела. Автомат лежал за правой опорой, но до него надо было повернуться спиной к сектору.

Дробышев закричал.

Тварь проявилась за барьером, прямо рядом с лежащим матросом. Карман провёл её через край защиты.

Андрей развернул винтовку. Между стволом и существом был Ростовцев.

– Вниз!

Мичман упал без вопроса.

Первый выстрел попал в переднюю лапу. Второй – под нижнюю пластину. Тварь рванулась к Дробышеву. Третий вошёл в раскрытую пасть почти в упор.

Существо рухнуло на матроса.

Дробышев отбросил его здоровой рукой и отполз. Чёрная жидкость прожгла ткань на груди, но кожу не задела.

Андрей открыл затвор. Гильза вылетела и покатилась к трещине.

– Отвод! – крикнула Тучкова.

Она опустила последний рубильник.

По трубам прошёл удар. Все лампы погасли. На секунду зал осветила только белая трещина и зелёная вода за ней. Потом канавки на полу вспыхнули синим, поток побежал от рам к насосам.

Воздух втянуло в центр. Мёртвые существа скользнули по камню. Люди держались за опоры и друг друга.

Карман у решётки схлопнулся с грохотом. Два существа, остававшиеся за границей, исчезли вместе с частью железных прутьев. Тех, что шли сверху, отбросило в насосную. Полевой барьер лопнул, но проход опустел.