Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 39 страниц)

Карпов прислал запасной знак через сухую лестницу: путь в штаб закрыт от моря, но мосток у рамки остаётся проходимым, если идти по двое. Оболенский не воспользовался известием как поводом протащить Андрея к прибору. Ему поручили сидеть там, где хотя бы одну минуту можно получать сигналы с обеих сторон. Плеханов видел, как лейтенант ведёт людей на узкий мосток, и впервые за последние дни не называл собственную вынужденную неподвижность наказанием. Человек, переносящий сообщение через две работающие линии, был здесь не менее нужен, чем следующий стрелок.

Из моря ударило ещё раз. Верхняя ступень, по которой шёл Кулешов, осталась на месте; у нижней внезапно стало на одну ширину плеча больше пространства. Матрос вслед за ним сделал обычный шаг и ступил в пустоту, хотя видел под собой камень. Карпов бросил заранее натянутый трос; на конце висела не героическая чудо-петля, а хорошо завязанная корабельная лямка. Матрос зацепил её локтем, Кулешов подхватил ворот. Через несколько секунд оба стояли на старом камне, а новая ступень вернулась туда, где была. Оболенский запретил пересекать этот участок по памяти и послал двоих искать другой подход к рамке.

Тучкова с Ушаковым находились у последнего защищённого измерителя. Варвара держала руку без повязки только потому, что прибор требовал точного касания здоровой стороной; обожжённой ладонью она уже не удержала бы стекло. Её наблюдение расходилось с артиллерийским: после второго залпа спина существа отошла от камня, но отклик в старой рамке усилился. Возможно, крупное тело удерживало проход своей массой, а возможно, чужая вода просто в тот же миг подошла ближе. Она попросила независимого знака от нижнего поста. Там Лыткин сообщил, что капли в сухой расщелине появились вновь, прежде чем море возвратилось к обычному уровню. Различие минут на часах не доказывало причину. Для перенастройки достаточно было понять, что ждать отлива больше нельзя.

Ростовцев протянул соединение под прикрытием двух матросов и вернулся к защищённому столу, не тронув рубильник. Его задача завершится позднее, когда поступят оба подтверждения от Гурова и Оболенского. Телеграфист взял сухой кусок мела и написал на камне их имена крупно, чтобы следующий связной не передал условный знак одному и забыл другого. Он сам посмеялся над мелом после десятков дней сложных лент. Чуть позже от ударной волны дрогнули два прибора, а белые буквы остались. Будущая большая операция часто держится на такой упрямой обыкновенной вещи.

У внутренней улицы появилась ещё одна проблема: обломившийся мостик перекрыл единственный путь повозки, которой ждали Зотова после операции и при необходимости Гребнева. Сомов послал плотника Гришина, тот осмотрел пролёт и сказал, что для новой доски нужны два человека, а ещё лучше – оставить повозку на другом конце и не пытаться уговорить сломанную балку. Четыре солдата уже готовились тащить свежий настил; их отозвали к защите проёма. Построить здесь новую дорогу за десять минут было заманчивой выдумкой. Старую объехали через школьный двор, предварительно спросив Аглаю, пусто ли там. Она ответила: дети в верхнем здании, двор свободен. Сообщение берегу пришло от учительницы, чей голос до сегодняшней ночи в военном журнале не встречался.

Белый свет за окном вдруг переменился: перестал быть линией, стал широкой бледной плоскостью, по которой скользнула внутренняя тень. Под панцирем большого тела впервые мелькнула раскрытая кромка, напоминавшая щель с зубцами. Само существо, вероятно, не пыталось съесть остров; его движение следовало за железом и сопротивлением, а люди попадали между ними. Результат для человека был тем же. У внешнего заслона Буторин уже находился на носилках, и один из матросов передал в трубку, что вода идёт на том месте, где прежде стояла их запасная позиция. Оболенский переместил отряд ещё на один зубец. Теперь до медицинского пункта оставалась одна стенка.

Гуров решил потратить часть оставшейся нагрузки на короткий заслон в сухом кармане, где сидел Андрей. Свои операторы предупредили: после этого старую рамку нельзя использовать как стационарную защиту берега. Так он надеялся открыть путь в штаб и вывести Плеханова, прежде чем поле приблизится. На первой проверке заслон сработал. Карпов позвал Андрея в проход. Тот взял карту и пошёл за ним; на четвёртом шаге они услышали, как по соседнему ходу бегут двое. Это оказались санитарка Авдотья и Тучкова, отступавшие от измерителя: волна сместила их сухой ориентир, а повязка на руке Варвары зацепилась за выступ.

Карпов дал им первенство. Под ногами ответил короткий, почти неслышный хруст. Заслон Гурова потерял ровный край. Оболенский из другого конца успел крикнуть, что промежуточная плита не держит; он видел, как железный поручень сгибается без прикосновения. Четверо людей с картой и носильной сумкой оказались по одну сторону старой рамки, остальной путь – по другую. Обычный мост оставался шириной в два шага, но поле делало расстояние непостоянным. Никто не падал. Опаснее было, что все четверо пока могли убедить себя, будто достаточно шагнуть быстрее.

Андрей удержал Авдотью за рукав. У неё был перевязочный ящик и рабочие руки, которыми сегодня выносили Гребнева. Варвара показала на старую рамку: её пустое гнездо лежало в защищённой стороне, куда Гуров мог подать прибор по соседнему проходу. Сама она достать его не могла, пока Авдотья с ящиком стояла в узком кармане. Оболенский требовал отойти на камень, но позади открылся мелкий мокрый шов; нельзя было выпустить санитарку туда одной.

– Есть ещё путь через внешнюю ступень, – сказал Карпов.

– Она сейчас у существа, – ответил лейтенант по трубке. – Я вывожу прикрытие. Ждите моей команды, не прыгайте.

Андрей услышал собственное сердце: два быстрых удара, долгую паузу, затем ещё один. Это было не чудо и не знак судьбы, а опасность, о которой Бельская писала на каждом его листе. Варвара по другой стороне камня просила лишь поддержать Авдотью, пока она перевязывает повязку и освобождает руку. Он сделал ровно это. Затем нашёл в кармане старую лямку и закрепил её там, где камень пока сохранял длину. Способ выйти существовал, но он требовал, чтобы море, боцман и маг дали им несколько человеческих секунд в одном месте.

С противоположной стороны донеслось чужое короткое чавканье: одно из мелких плоских существ подошло к поручню снизу. Оно подняло серебристую нить, примеряясь к железу, на котором держался их спасательный трос. Карпов вынул нож, но Оболенский приказал не лезть за нитью через поле. Кулешов в соседнем ходе послал два стрелковых выстрела под нижнюю пластину существа после разрешения Гурова, что угол безопасен для людей у рамки. Нить ударила в пустой камень и рассыпалась блестящей пылью. Они получили ещё минуту не потому, что кто-то обладал особой силой, а потому, что человек у дальнего поста видел нужный клочок открытого тела.

Авдотья, освободив руку Варвары, быстро перевязала её поверх старого бинта. Ни одна из них не могла теперь удерживать полный вес ящика. Андрей поставил его у ног так, чтобы не задеть мокрый шов, а Варвара переложила внутрь целую пластину. Прибор был сух и мог пережить короткое изменение поля, если его не пытаться открывать в самой волне. Она попросила разрешения передать Гурову свою последнюю отметку через трубу. Карпов повторил сообщение слово в слово: при приближении панциря рамка откликается не ярче, а ровнее. У этого различия пока не было готового толкования, зато оно говорило оператору, что изолированное гнездо ещё не разрушено.

Ниже командного места Сомов стоял рядом с запасной телеграфной лентой и сухим карандашом. Старый офицер умел вести судно в шторм и сейчас узнавал знакомую часть задачи: всем хочется получить приказ раньше, чем капитан услышит все сведения. Он направил Гребневу через лазарет короткую запись об эвакуации, но не просил раненого решать за него. На береговой карте рядом с дорогой отметил, что там остаются четыре человека. После первого доклада прибавил фамилии: Плеханов, Тучкова, Авдотья, Карпов. Оболенский находился на внешнем участке и должен был иметь путь к ним. Ошибка в счёте людей при обороне опаснее ошибки в имени чудовища.

Когда лейтенант нашёл подход к старой рамке, его больное плечо отозвалось, будто там снова висела вся железная дверца. Он дал Карпову конец троса, сам удерживал только замок. Никто не предлагал ему доказать офицерское право силой мышц. По плану Тучковой для краткого изменения рамки нужен был оператор у защищённой стороны и несколько секунд ровного края. С нынешней позиции Оболенский мог вывести троих, пока Андрей оставался с картой и лямкой последним. Он назвал этот порядок в трубку и получил от Карпова подтверждение. Плеханов не спорил о собственной очереди – видел, как мелкое существо опять пробует добраться до железа.

У наружного зубца Кулешов увидел, как панцирная спина повернулась к их железной рамке. За минуту до этого существо тянулось к опоре у гавани. Оно выбирало ли сторону, притягивал ли его новый поток – неважно для приказа. Оболенский сообщил Гурову направление и попросил удержать край, не спуская весь резерв на сухой карман.

Беликов доставил на батарею новую схему запретных секторов. Порезанная ладонь мешала держать трубку, но его флажки оставались понятны Зябликову. На старом листе позади внешнего зубца ничего не было нарисовано. Теперь там стояли четверо живых и каменный карман, который менял длину. Игнатьев не согласился считать их безопасными за стеной; первый снаряд мог ударить по своду, если волна сдвинет направление на одно деление. Он попросил другой наблюдательный пост подтвердить край панциря. Прошло полминуты. Каждый в кармане услышал, как пустое орудие проверяют на заряжание, и не мог знать, выиграны эти секунды или потеряны.

Гуров снял перчатку, чтобы понять, не врёт ли ему собственный прибор из-за плохого контакта. Кожа под стеклом была холодной, магическая линия ровной ещё три коротких удара. Он сообщил Оболенскому именно срок, не просьбу подойти ближе. Вторая опора оставалась у больничной лестницы; снять её ради четверых означало открыть дорогу раненым за спиной. Человек с наилучшим знанием поля не мог отдать чужие жизни на испытание своей точности. Он удержал первый край и подготовил резервное отключение, если рамка начнёт тянуть по ней нижнюю нагрузку.

Из лазарета пришла короткая запись: Гребнева готовят к операции, временное командование Сомова подтверждено, защита нижней дороги остаётся условием каждого перемещения сил. Ростовцев передал её сначала Оболенскому, затем Карпову. Андрей услышал не весь текст; ухватил только «Гребнев жив» и почувствовал, как между двумя ударами сердца появляется место для следующего вдоха. Карпов, наоборот, спросил о дороге и повторил её название Ушакову. Каждый вынимал из общего сообщения то, за что сейчас нёс ответ; хорошая связь позволяла потом собрать их знания вместе, не заставляя одного человека одновременно заботиться обо всём.

Лыткин, оказавшийся у новой стены без трубки, передал рукавом фонаря знак о безопасном выходе из школьного двора. Его увидел Кулешов и повторил выше, туда, где наблюдал Игнатьев. Прошло несколько дополнительных ударов сердца, зато артиллерия теперь знала, что за низким склонным камнем нет человека, которого не успели довести до верхней школы. Оболенский услышал это по другому пути. Над рамкой ещё было поле, тянувшее поручень в сторону воды. Лейтенант не снял ограничение на переход четырёх человек только потому, что батарее освободился угол: разные опасности требовали разных сигналов, даже когда всем хотелось одного общего «готово».

Из штаба Сомов ответил, что орудия готовы стрелять. Между группой и снарядом были стены, люди, чужая вода. Игнатьеву оставалось найти угол, который не превратит спасение четверых в ещё одну непоправимую ошибку. На коленях у Андрея лежала свёрнутая карта безопасных путей; пальцами он чувствовал трос и последний камень, у которого длина не менялась. Он не пробовал ничего нового. Ждал людей, которым доверил свою очередь выхода, пока огромный панцирь за стеной медленно разворачивался на их железо.

Интерлюдия V «Чужой Север»

Токио, 3 ноября 1890 года

В докладе о северном побережье России не было ни одного надёжного числа. Поставщик материалов уверял, что испытание прекращено; частный посредник сообщал, что заказчик увёз записи; третье сообщение, переданное через торговый дом, утверждало: русские потеряли людей, но сохранили берег. Все три автора требовали оплаты за срочность. Мори Акико выложила листы на низкий стол по времени получения, затем перевернула последнюю страницу: на обороте чернилами другого цвета была дописана фраза «появился неизвестный человек с необычным оружием».

Человек из неизвестности раздражал её меньше, чем невозможная аккуратность этой фразы. Оружие видели издалека, некоторые не видели совсем; посредник уже выводил из слуха повод запросить новые деньги на наблюдение. Акико оставила неизвестного отдельной строкой с вопросительным знаком. У тех, кто слушал её отчёт, была привычка принимать запись разведки за установленный факт, а предположения – за слабость разведчицы. Она не собиралась подыгрывать этой привычке.

Кэндзиро Такэда вошёл, когда она велела младшему служащему проверить маршрут телеграммы. На капитане Императорского флота не было парадного мундира, лишь тёмная одежда человека, которого вытащили из долгого разбора состояния кораблей. Он увидел карту России, закрытую грубыми прямоугольниками, и с порога спросил не о чужом оружии.

– Люди у испытания были предупреждены?

– Наши не стояли возле самой установки, – сказала Акико.

– Я спросил о тех, кто стоял.

Она выпрямила один из листов. Императорский флот не заказывал опасный опыт на населённом берегу. Несколько частных контор продавали данные и чужим покупателям; одна обратилась за обещанием оплаты к её людям. У посредников были русские, германские и британские части оборудования, собственная цепь уклончивых договоров. Япония интересовалась измерениями естественных врат, но не управляла каждым винтом и не открывала русским рабочим дверь к устройству. Все эти различия могли стать оправданием, если произнести их слишком гладко. Акико знала, что деньги, предложенные за результат, иногда действуют на подрядчика сильнее любого прямого приказа.

– Я не знаю, предупредили ли их, – ответила она. – И хочу знать прежде, чем платить за следующий лист.

Такэда сел напротив. Он вёл моряков через настоящие шторма, где плохой приказ тонет вместе с человеком, которому его отдали. Ему не нравилась мысль о береговом разрыве даже на чужой территории: сегодня торговцы продают данные о России, завтра найдут удобное место у японского города. Он предложил проверить всех частных посредников, чьи обещания фигурировали в морских ведомостях. Акико согласилась на проверку, отказалась передать флоту имена информаторов. Некоторые из них ещё сообщали о русских закупках на Тихом океане, и одно южное решение не стоило разрушения всей сети.

– Вам хотелось бы сделать эту работу чистой, – сказал Такэда. – Я бы рад поверить.

– Нет. Мне хотелось бы знать, какое пятно оставлено мной, прежде чем другой назовёт его моим именем.

Младший служащий вернулся с подтверждением: сообщения шли разными путями, но один общий узел в торговой линии всё-таки был. Совпадение не доказывало общего хозяина северного опыта; означало, что двое информаторов могли услышать один и тот же слух и продать его дважды. Акико перечеркнула в черновом резюме слово «захвачено», поставила «вероятно утрачено посредником» и приказала дождаться прямого свидетельства о состоянии установки. Неизвестного мужчину оставила за скобкой с пометкой: «Проверить позже, не объявлять целью».

Такэда заметил, как долго она держала карандаш над последней строкой. Русская империя медленно закреплялась в проливах и на берегах, от которых зависело будущее японской торговли. Он сам докладывал о судах у Курил и тревоге вокруг Кореи. Их несогласие не касалось того, что стране нужно видеть приближающуюся опасность. Оно начиналось там, где для Акико право страны узнать чужой секрет могло перевесить право конкретного человека не погибнуть от плохо рассчитанного опыта.

У Такэды была причина не любить лёгкие общие слова о безопасности. Неделю назад ему поручили оправдать задержку ремонта корабля, от которого требовали новый поход к спорному проливу. Он показал комиссарам треснувший крепёж, один из них предложил «следить внимательнее в море». Капитан спросил, какой именно матрос должен закрывать своим телом стык, когда тот снова лопнет. Деньги на ремонт нашли не сразу, но поход отложили. Теперь, глядя на лист из чужой северной операции, он узнавал тот же соблазн: оставить риск тому, чьё имя не войдёт в итоговую сумму. Это не делало японские интересы безнравственными, а русские чистыми; так устроенный метод портил дело по обе стороны моря.

Акико знала эту историю. Ей случалось самой требовать от человека продолжать наблюдение, когда приказ вернуть его домой уже дошёл до её рук. Однажды данные оказались важными, человек вернулся целым – и потому её решение записали как верное. Сегодня она смотрела на северный отчёт и впервые задавала другой вопрос: как изменилась бы запись, если бы он не вернулся? Чужая смерть в России не давала ей права немедленно объявить своих людей свободными от связи с оплаченными сведениями. Она попросила отдельно выяснить, где проходила граница между сбором данных и поощрением эксперимента, и пообещала не поручать проверку тем, чьи подписи окажутся на платежах.

– На вашем месте я отозвал бы деньги, пока не узнал, кто открыл северный узел, – сказал он.

– На вашем месте я тоже, – ответила она. – Поэтому вы на своём, а я на своём.

Она поручила заморозить неоплаченные счета посредника до ответа; уже полученные записи переслать на проверку независимому читателю, не знакомому с первым резюме. Это было не покаяние и не разрыв разведки с частными подрядчиками. Скорее, первый предел, поставленный тем, кто слишком хорошо знал соблазн обходить пределы.

После ухода Такэды младший служащий принёс список двух купцов, которые, по его мнению, наверняка лгали. Акико спросила, откуда взялось «наверняка». Один раньше ошибался в сроках рейса, второй дважды платил русской таможне штраф. Ни первое, ни второе не устанавливало, что нынешнее сообщение выдумано; тем более не давало оснований считать всех наёмных посредников агентами одной державы. Она назначила им разные проверки и запретила одному следователю пересказывать обоим общий слух, который затем вернётся к ним как независимое доказательство. Молодой человек выглядел разочарованным: простая картина с двумя лжецами уместилась бы в коротком докладе. Акико ответила, что коротких докладов у них уже три и все три пока обходятся без проверяемого берега.

Когда капитан ушёл, Акико раскрыла другую карту. На ней не было Соловков. Пунктир шёл от Кореи к Сахалину, уходил к Курильским островам, дальше затрагивал Русскую Америку. Она не соединяла эти места единой стрелой будущей войны; соседство интересов и корабельных маршрутов само по себе оставляло достаточно поводов для конфликтов. На полях лежал чистый лист для записей о проходах, которые никто ещё не умел создавать по приказу. Северное испытание, если дошло до гибели людей, показывало цену такой мечты раньше её полезности. Она сложила карту так, чтобы не видеть чужого города, над которым кто-то мог однажды повторить опыт.

Глава 28. «Форсаж»

Соловки, 3 ноября 1890 года

Игнатьев дождался второго наблюдателя. На его знак первое орудие ударило по выступу панциря со стороны моря, подальше от старой рамки. Снаряд расколол плиту и вынудил огромное тело приподняться на присосках. Вода под ним пошла в сторону свободного рейда; сухой карман получил ещё несколько секунд. Офицер уже хотел приказать перезарядить, когда над орудием поднялась странная волна без обычного всплеска. Она прошла по воздуху от кромки моря до стены и сбила с места тяжёлую чугунную крышку. Человек мог пригнуться от снаряда. От воды, идущей по воздуху, никто не знал, куда пригибаться.

Карпов услышал удар раньше Андрея. Щит над карманом, установленный для маленьких существ, принял часть давления и сорвался с двух заклёпок. Боцман толкнул Авдотью за старую каменную плиту. Варвара успела убрать прибор с нового бетонного края; одновременно с потолка упала широкая балка с остатками железной обшивки. Её нижний угол прижал повязку Варвары к полу и перекрыл выход санитарке. Карпов оказался за балкой с тяжёлым повреждённым плечом, неясно – вывихом или ударом. Андрей стоял с другой стороны и видел, как между ними медленно растёт сухая белая щель.

– Не трогать руками! – крикнул Оболенский с внешней ступени. – Дам трос.

Он протянул его Карпову, но тот едва поднимал руку. Гуров по трубке сообщил, что первая опора держит нижний выход, а у рамки осталось не больше десятка привычных ударов сердца до нового изменения; слово «привычных» не относилось к сердцу Андрея. Ковалёв направился с клиньями через другой ход. Пока он дойдёт, железная обшивка могла сдвинуться на руку Тучковой.

Андрей нагнулся к ней, не касаясь балки. Варвара была в сознании. Авдотья держала у её лица ладонь, проверяла дыхание и просила смотреть на себя, когда над ними перегорало поле. У неё самой зажало ногу лямкой, но ткань можно было разрезать ножом. Балка давила на одежду Варвары и край доски, не на кость – пока. Андрей сказал по трубке точно то, что видел. Из лазарета Бельская приказала не тянуть руку без снятия нагрузки. По другую сторону Карпов отозвался, что клинья придут, он подождёт.

В ожидании было разумное содержание. Второй удар по воздуху делал его опасным. За стеной загрохотали упавшие камни; старая плита под ящиком Авдотьи начала уходить вбок. Если ждать до приезда сапёра, доска под балкой уведёт Варвару в открытый шов. Оболенский видел это с другого угла и велел подать спасательную лямку, однако сам пройти не мог: опора Гурова удерживала между ним и людьми лишь узкую полосу. Нужен был человек внутри кармана, который приподнимет конец балки на несколько пальцев, пока санитарка вытащит руку.

Андрей положил ладони под сухую деревянную часть. Балка была слишком тяжела. Он попробовал найти опору носком сапога и обнаружил, что камень под пяткой становится мягче, как мокрый песок. Тело ответило привычной болью в сердце ещё до усилия. Можно было опуститься рядом с Варварой и дождаться человека со стальным клином. Можно было удержать балку несколько секунд, а потом доверить остальным выйти. Он не сомневался в тяжести; его удерживало знание, что решение относительно своей жизни он принимает сам, а не дарит инженеру право повторять опыт на ком-то другом.

– Я попробую один короткий толчок, – сказал он в трубку. – Сам. Без ваших приборов на мне. Если упаду, сначала выведите их.

Оболенский не выдал ему приказа нарушить запрет. Ответил, что клин Ковалёва уже на подходе и что любое усилие должно закончиться, как только под балку заведут железо. Бельская по другой линии услышала слова и потребовала повторить их вслух, чтобы никто позднее не назвал риск лечебной процедурой с её одобрения. Андрей повторил. Врач сказала: «Не дольше нескольких секунд. Назовите Авдотье, что делать, если потеряете сознание». Он назвал своё состояние до толчка – неритмичный пульс, туман перед левым глазом – и показал ей запечатанный пакет со средствами у санитарной сумки.

Он никогда не учился «включать» магию как механизм. В предыдущие разы она приходила на испуге, при гибели другого, при боли, и за каждую попытку рассмотреть её изнутри потом приходилось платить. Сейчас он попробовал то, что объясняли Гуров и Тучкова: не хватать внешний поток, а на вдохе собрать собственный короткий ответ там, где дыхание, мышцы и намерение совпадают. Внутри не было видимой искры. Просто на секунду звук моря ушёл очень далеко, а тяжесть балки стала различима по частям – железный край, древесина, застрявшая доска. Он не поднял всё. Подсунул плечо под деревянный участок, выпрямил ноги и выдержал его достаточно долго, чтобы Авдотья вытянула рукав Варвары из-под клина.

– Свободна! – крикнула санитарка.

Ковалёв в ту же секунду вогнал свой железный упор в освободившийся просвет. Балка снова села, теперь на клин. Андрей отступил на шаг и не узнал давления собственной пятки о землю. Это было первое действие, которое он попытался совершить сознательно, а не выдержать как случайный приступ. Он сделал его для конкретной руки под деревом и получил за него странный холод в груди. От прежних чудес оно отличалось именно возможностью сказать: «Хватит». Только организм не спросил, хватит ли с него платы.

Варвара не стала хвалить его. Подняла прибор здоровой рукой, проверила, не сколото ли стекло, и попросила Оболенского прислать Ушакова к рамке, пока край сохраняет форму. Прежнее наблюдение – отклик рядом с Андреем становится ровнее – могло быть ошибкой прибора. Сейчас с двумя пластинами на разных сторонах она увидела разницу вновь. Одновременно со слабым внутренним усилием Плеханова знак у пустого гнезда перестал дрожать. Она объявила Гурову не «новую силу», а временную возможность: подать перенастройку, пока у гнезда есть ровная секунда. О безопасности самого Андрея эта возможность ничего не говорила.

Ушаков дошёл за щитом, увидел, как Андрей стоит, опираясь на камень, и отказался ставить на него измеритель. Тучкова и не просила. Она предложила активировать рамку изолированным кабелем Ростовцева; линия готова, но не замкнута. Гуров хотел дождаться второго подтверждения со стороны батареи: при неверном направлении импульс пошёл бы обратно на школьную дорогу. Игнатьев дал подтверждение, что наблюдатели у склона видят сухой камень. Оболенский велел двум матросам занимать второй выход, чтобы люди у рамки не стали заложниками удачной пробы.

Андрей услышал, как Варвара произнесла: «Секунда». Он понимал значение этой секунды – лишь ровный рисунок прибора, не доказанное умение человека управлять чужими воротами. Стоять рядом ради рисунка не входило в его первоначальное решение. Но за ним оставались Авдотья с сансумкой и Карпов с плохо работающим плечом, а другой защищённой площадки для перенастройки сейчас не находили. Оболенский спросил прямо, может ли Андрей просто не двигаться, пока они выводят всех по очереди. Он ответил, что попробует и потребовал поставить носилки у третьего колокола. Бельская по связи разрешила только ожидание в защищённом кармане, не повтор силы; их согласие было узким и неудобным, таким, каким оно обязано быть в настоящей опасности.

Сигнал на переносной пластине пришёл не светом, а изменением сопротивления под пальцами Ушакова. Он назвал Варваре три деления; она ответила двумя, потому что видела другую шкалу. Никто не исправлял расхождение словами «должно быть». Гуров вывел питание на защитный путь, Ростовцев у другого конца провода держал рычаг незамкнутым. Необходимое действие было простым только на схеме: ввести небольшой импульс, убедиться, что он уходит от школьного склона, и зафиксировать гнездо механическим упором, пока не изменится вода.

На первой попытке поле ударило назад. Рычаг у Ростовцева дёрнулся, но не замкнулся; он заранее закрепил его верёвочной петлёй, не позволяя ударам менять положение без приказа. Ушаков вскрикнул и опустил руку: пластина потемнела у основания. Его не обожгло, но она стала непригодна. Тучкова проверила своё стекло, увидела, что линия всё ещё ровная, и поняла, что ошибка не в силе импульса. Между ним и гнездом была крошечная область, куда штатный прибор вообще не подавал сигнал. Это напоминало отсутствующий контакт в цепи, но сделать его из человеческой кожи нельзя.

– Можно подвести другой провод? – спросил Оболенский.

– Можно, если берег даст полчаса и Ковалёв найдёт место, которого нет на плане, – ответил Гуров. – Сейчас я не вижу точки контакта.

Большое тело ударило по внешнему зубцу. Игнатьев ответил артиллерией, не зная разговора у рамки; он исполнял свой приказ не дать существу закрепиться на склоне. Камни взлетели и легли снова иначе. По другую сторону кармана Авдотья порезала застрявшую лямку и вытащила свою ногу. Карпов попросил отправить её первой с перевязочным ящиком. Она хотела остаться, пока не получит врача для всех; он сказал, что сейчас её работа – донести сведения о раненых туда, где есть лекарства. Авдотья ушла с Ковалёвым к третьему колоколу, успев передать Бельской не только состояние Андрея, но и боль Карпова в ключице.

Тучкова осталась у рамки по своему выбору и с разрешения командира группы. Андрей не принимал решение за неё и не говорил «ты должна уйти». Он дал ей подержать карту, пока она рисовала на обороте узкую недостающую область. На бумаге получилась точка почти между его рукой и защищённым контактом. Рядом они держали пустую пластину, которая не реагировала на Гурова и несколько раз выправлялась возле Андрея. Это наблюдение уже нельзя было списать только на разницу изготовления приборов; оно по-прежнему ничего не говорило о том, выдержит ли тело человека повторный опыт.

– Мы можем отступить, – сказал Оболенский.

– И оставить рамку как есть, – ответила Варвара. – Это рабочая возможность. Не приказ делать её любой ценой.

Оболенский передал в штаб оба варианта. Сомов ответил, что для продолжения обороны ему важна не чья-то яркая смерть у прибора, а шанс вывести людей из города и нанести орудиям видимый удар. Игнатьев пока удерживает зверя снаружи, но одной батареей закрыть всю ширину не сможет. Следовательно, у группы есть несколько минут на решение, затем приоритет – отход. Гуров добавил свой предел: если нижняя опора потемнеет, он выключит подачу, даже если в эту секунду стекло Варвары покажет идеальный рисунок.

Андрей хотел спросить врача, имеет ли право пробовать второе усилие; знал ответ заранее. До пятой цепи он бы сказал «я рискну» таким тоном, будто своим телом распоряжается единственный человек. Теперь за ним стояли Авдотья, Варвара, Карпов и те, кто понесёт его домой, если он останется жив. Он изложил мысль всем в трубку: «Я могу один раз попытаться вывести внутренний ответ на пустой контакт. Не умею. Вероятность не знаю. Если не получится сразу, отходим. Никто из вас не обязан держаться ради меня». Бельская ответила после заметной паузы. Она не могла назвать это безопасным и не даст медицинского разрешения на опыт. Он вправе отказать. Если всё же действует из-за непосредственной угрозы, его задача после первой попытки – лечь и позволить другим закончить. Черкасский услышал их обоих; не отдал приказа «использовать специалиста».