Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 39 страниц)

Основная трещина сузилась до белой нити.

Гул продолжался.

Тишина после стрельбы была неполной: звенело в ушах, шипели пробитые трубы, где-то капала чёрная жидкость. В темноте люди называли себя по порядку.

– Оболенский.

– Тучкова.

– Ростовцев.

– Дробышев. Жив.

– Карпов.

– Плеханов.

– Кулешов. Жив, чтоб вас.

Седьмой голос прозвучал с лестницы. Все были на месте.

Тучкова зажгла ручной фонарь. Оболенский держался за опору, лицо стало серым, но стоял. Кровь у виска засохла. Ростовцев сидел на полу и смотрел на свой револьвер, словно удивлялся, что тот ещё в руке. Карпов перевязывал Кулешову предплечье. Порез был длинный, неглубокий.

Дробышев лежал, прижав к груди левую руку. Кисть вышла из трещины целой, но кожа побелела до локтя, пальцы не слушались. На голени остался ожог от цепи.

– Чувствуете? – спросил Андрей.

– Будто отсидел, только сильнее.

– Пальцы двигать не заставляйте.

– Вы теперь доктор?

– Сегодня ближайшее подходящее несчастье.

Тучкова услышала собственную фразу и коротко улыбнулась. Потом подошла к Андрею.

– Сядьте.

– Сначала периметр.

– Оболенский уже ставит.

Лейтенант действительно отдавал распоряжения. Кулешов и Карпов должны были восстановить связь на лестнице. Ростовцев – собрать оружие, проверить патроны и осветить боковые проходы. Дробышев оставался у правой опоры. Никого не посылали преследовать ушедших существ. Решётчатую галерею закрывали временным металлическим щитом.

Андрей сел.

Тучкова приложила два пальца к его шее. Потом к запястью. Её прикосновение было сухим и профессиональным, но взгляд – слишком внимательным.

– Пульс сто двадцать. Неровный. Зрение?

– Есть тёмные края. Проходит.

– Боль вдоль позвоночника?

– Была. Сейчас мышцы дрожат, правая нога не нравится.

– Нога или старое ранение?

– Оба.

Она вынула из пенала тонкую пластину и провела вдоль его руки. На стекле появилась глубокая линия, пульсировавшая в такт сердцу. Ближе к коже пробежала слабая рябь и тут же рассыпалась, не сложившись в устойчивый рисунок.

– Что сделали у трещины? – спросила Тучкова.

– Взял Дробышева и вытащил.

– Я видела действие. Что сделали с потоком?

– Ничего. Он сам включился.

– Куда направляли?

– Никуда. Ноги, спина, руки заработали сильнее. Потом выключилось.

– Вы пересекли боковой градиент, на котором обученный внутренник потерял усиление. Цепь тянула его контур наружу. Ваш не вытянула.

– Значит, его нет.

– Нет.

Она опустила пластину.

– Вы не пустой. Вы неправильно устроены.

Андрей вытер пот с лица.

– Бельская говорила мягче.

– Елизавета Михайловна известна нежностью.

– Она хотя бы сначала ругается.

– Я ещё не закончила. Вы нарушили приказ командира, вошли в активную линию без защиты и удерживали форсаж до мышечного срыва. Если сейчас попытаетесь встать без помощи, я свяжу вам ноги вашим же чехлом.

Оболенский услышал.

– Приказ действительно нарушен.

– Дробышев жив, – сказал Андрей.

– Это не делает приказ исполненным.

– Не делает.

Лейтенант явно ожидал спора. Его отсутствие оказалось неудобнее.

– Разберём на базе, – сказал он.

– Если вернёмся, – заметила Тучкова.

Все посмотрели на неё.

Она указала на трубы. Синий поток в канавках слабел, но гул не менялся.

– Мы закрыли боковой карман и разгрузили внешнюю пару рам. Основная система продолжает получать энергию снизу. Насосы должны были замедлиться. Они не замедлились.

– Резервный контур? – спросил Андрей.

– Или второй источник.

Кулешов восстановил линию. Сигнал до наружной вехи прошёл, затем дальше. Ростовцев передал короткое донесение: комплекс найден, нападение существ третьего разряда, все живы, двое ранены, требуется подкрепление и врач. Ответ базы пришёл обрывками. Из-за шторма катер не мог подойти к солеварне. Наземная группа выйдет, но достигнет входа не раньше чем через четыре часа.

– Мы можем отходить сами, – сказал Карпов.

Тучкова покачала головой.

– Если оставить систему сейчас, она снова сведёт рамы. Автоматические компенсаторы уже возвращают нагрузку. Через час карман откроется, через два возможен выброс наружу. Дверь не удержит существ.

– Тогда остаёмся, – решил Оболенский. – Периметр здесь и в насосной. Раненых подготовить к переносу. Тучкова оценивает дальнейший сброс, но ничего не снимает. Плеханов отдыхает.

– Я могу смотреть на схему сидя.

– Можете молчать сидя. Это приказ.

– Принято.

Карпов подошёл к Андрею и протянул флягу.

– Двадцать, – сказал боцман.

– Что?

– Ваших выстрелов из местной. Я считал. Три гильзы у трещины ушли, остальные соберём.

– Оружейник обрадуется.

– Оружейник обрадуется, что вы его чёрную штуку не расчехлили.

Андрей посмотрел на автомат у опоры. Чехол был цел, пломба на кармане магазина не нарушена. Тридцать современных патронов пришли под скалу и пока оставались тридцатью.

– Местные работают, – сказал он.

– Люди тоже.

Карпов сел рядом. Несколько секунд они слушали, как Ростовцев и Кулешов считают боеприпасы. Дробышев ругался сквозь зубы, пока Тучкова фиксировала ему руку шиной. Оболенский обходил зал, проверяя каждую позицию лично.

– Хорошо командует, – сказал Андрей.

– Князь неприятный, – ответил Карпов. – Но под огонь идёт первым. Я вам уже говорил.

– Говорили.

– А вы всё проверяете.

– Работа такая.

– Не ваша работа.

Андрей посмотрел на людей в зале.

– Пока не моя.

Карпов ничего не ответил.

Через полчаса свет частично восстановили. Тучкова и Оболенский осмотрели доску управления, не меняя положений. Андрей сидел у опоры, но видел достаточно. На схеме четыре линии от насосов сходились к рамам. Ниже был нарисован ещё один контур, не подписанный и перечёркнутый чернилами. Он уходил к нижней штольне.

– Там, – сказал Андрей.

Оболенский повернулся.

– Вам приказано отдыхать.

– Отдыхаю глазами. На схеме нижняя линия. Если главный поток идёт снизу, там источник или накопители.

Тучкова очистила край доски платком. Под чернилами проступила надпись: «резервное сведение».

– Он прав, – сказала она. – Верхняя установка только управляет формой. Основное питание перенесли глубже.

– Зачем?

– Чтобы защитить от случайной аварии. Или чтобы мы не могли выключить всё в одном помещении.

Оболенский подошёл к решётчатой двери. Временный щит закрывал пролом, за ним было тихо. Рельсы уходили вниз, в темноту.

– До подкрепления не идём, – решил он. – Удерживаем верхний зал.

Правильное решение. Андрей понимал это и одновременно смотрел на след крови, исчезавший за дверью. Где-то ниже могли быть Чесноков, Зотов и Поспелов. Или бумаги, которые объяснят, куда их увезли. Четыре часа могли ничего не изменить. Могли решить всё.

Он не спорил.

В час ночи насосы на мгновение замолчали.

Все подняли оружие.

Гул остался.

Он шёл не от машин наверху. Под каменным полом работал другой ритм – медленнее, мощнее, похожий на далёкий корабельный винт. Белая трещина в центре снова раскрылась на толщину волоса. За ней промелькнул зелёный свет.

А потом из нижней штольни пришёл удар.

Три коротких, один длинный, два коротких.

Карпов побледнел.

– Флотский сигнал, – сказал он. – «Люди внизу».

Удар повторился.

Точно тем же порядком.

Оболенский поднял руку, останавливая тех, кто уже повернулся к двери.

– Это может быть акустическая петля.

– Может, – сказал Андрей.

– Может быть приманка.

– Да.

– До подкрепления не открываем.

Карпов смотрел на решётку. Потом медленно кивнул.

– Есть, господин лейтенант.

Никто не двинулся.

Под скалой снова стало тихо, если не считать гула. Но теперь у него появился смысл, который невозможно было развидеть: первая установка была лишь крышкой.

Настоящая работа шла глубже.

Глава 17. «Чужие схемы»

Северный комплекс, 26 октября 1890 года

Сигнал повторился через двадцать семь минут.

Карпов услышал его первым, хотя за это время успел трижды проверить решётку, поменять повязку Кулешову и заявить, что подземные насосы бьют, как расстроенный корабельный котёл. Он поднял руку. В зале перестали переговариваться. Из-под камня пришли три коротких удара, один длинный и два коротких.

– Не спешите радоваться, – сказал Оболенский.

Боцман не обиделся. Он сам продиктовал Ростовцеву точное время, силу каждого удара и расстояние от решётки до места, где его ещё было слышно. Мичман исписал половину листа и вернулся с вопросом:

– Если это наш человек, почему не назовётся?

– Потому что у него молоток, а не телеграф, – ответил Карпов. – И потому что мы с ним через железо разговариваем.

Они ответили тем же порядком, заменив последний удар двумя короткими паузами. Настоящий сигнальщик должен был узнать служебную проверку минной команды. Внизу долго молчали. Потом прозвучали три удара, два, четыре.

– Номер расчёта Чеснокова, – сказал Карпов. – До перевода в патруль был у минёров.

– Могли узнать, – возразил Оболенский.

– Могли. Только теперь надо выяснить, от кого.

Андрей сидел у опоры, держал флягу между ладонями и заставлял себя не вставать. За последние сутки слово «возможно» приобрело вес: возможно, человек жив; возможно, ловушка; возможно, обе вещи сразу. Он смотрел на решётку и представлял не героя в темноте, а больного, который стучит последней силой, пока люди наверху тщательно соблюдают приказ.

Осторожность не была трусостью. Но от этого ждать не становилось легче.

Внешняя связь принесла известие о наземном подкреплении только на рассвете. Дорогу размыло, один мостик через овраг пришлось настилать заново. Первым вошёл капитан 2-го ранга Павел Осипович Сомов, за ним инженер Ковалёв с инструментами, доктор Бельская, трое мастеровых и шестеро моряков. Все промокли, будто шли по дну моря.

Бельская не стала слушать доклад до осмотра. Кулешова посадила на ящик, сменить повязку велела фельдшеру Мартынову. Дробышеву проверила пальцы, кожную чувствительность, температуру и кровоток. Оболенский показал висок и выслушал приказ не пользоваться полем. Андрей попытался сообщить, что его состояние уже описала Тучкова, но доктор подняла его подбородок, посмотрела в глаза и сама посчитала пульс.

– Вашу способность к точной самооценке мы вчера наблюдали, – сказала она. – Лежать после осмотра сможете?

– Если люди внизу не требуют переносить их одному.

– Не требуют. Они даже не знают, что вы здесь.

Она выдала ему светлую контрольную пластину и разрешила только наблюдать с безопасного края зала. Порог запрета назвала вслух при Сомове и Гребневе по телефону, чтобы Андрей не мог потом изобразить недоразумение.

Ковалёв привёл матроса 1-й статьи Савелия Петровича Нестерова – худого, длиннорукого, с рыжей щетиной и пальцами, которые привычно искали на ремне не оружие, а ключ. Тот первым проверил крепления грузовой балки, потом спросил, есть ли здесь чай. Карпов ответил, что чай будет, когда появится повод его пить.

– Тогда повод уже найден, Фома Савельевич, – сказал Нестеров. – Внизу свой.

– Сначала достанем, – сказал боцман.

Сомов командовал прибывшими, Оболенский оставался командиром верхнего помещения. Они не тратили времени на спор о том, чей приказ важнее: распределили ответственность перед свидетелями. Ковалёв отвечал за механическую разгрузку. Тучкова – за наблюдение поля, но не за эксперимент. Карпов – за страховку и связь с человеком за решёткой. Андрей – за замеченные угрозы; он мог требовать остановки работы, но не отдавать распоряжений морякам. После вчерашнего разговора это уточнение звучало как крепко зажатая дверная ручка: открыть можно, выломать нельзя.

Перед снятием щита наружный караул получил второй путь отхода, Бельская – носилки в соседнем помещении, а все участники – свои места. Водяной насос остановили на полминуты. Сигнал за решёткой сохранил тот же ритм.

– Не акустическая петля от машины, – сказал Ростовцев.

– От машины – нет, – согласилась Тучкова. – Оставьте остальные возможности открытыми.

Щит отодвинули на ширину ладони. В глубине заискрился белый край. Линия была не там, где на вчерашней схеме нарисовали трещину: рельсы уходили прямо, а свет пересекал их под углом, не отбрасывая тени. После пяти саженей штольня словно удлинялась. Фонарь освещал дальнюю вагонетку, но измерительная лента, посланная к ней по полу, требовала уже двадцатой сажени.

– Короткая дорога до беды, длинная обратно, – сказал Нестеров.

– Вы это сейчас видите или предполагаете? – спросил Ковалёв.

– Вижу, что вам нужен трос вдвое длиннее.

За вагонеткой показалась рука в морском рукаве. Кто-то стукнул по борту трижды.

– Чесноков! – позвал Карпов.

– Здесь… – донеслось из штольни. Голос пришёл не от руки, а будто из-под пола. – Не идите прямо. Рельса ходит.

В разговоре было достаточно человеческой неточности, чтобы подозрение ослабло, но недостаточно, чтобы его отбросить. Чесноков подтвердил номер расчёта, назвал кличку старого миноносца, на котором служил с Карповым, и ошибся в фамилии писаря, недавно переведённого в штаб. Именно ошибка убедила боцмана сильнее трёх правильных ответов.

– Нога зажата тележкой, – сообщил пленный. – На мне какая-то верёвка. Они ушли ниже. Зотова с Поспеловым повели. Крайнов мёртв.

Сомов долго смотрел на штольню. Когда-то он потерял матроса в обычном угольном бункере: человек погиб не от огня, а потому, что трое спасателей рванули одну дверь сразу и обрушили перегородку. С тех пор капитан считал минуты спасения вместе с весом всех дверей.

– Сначала зафиксировать вагонетку, – сказал он. – Никакой пешей беготни к нему.

Ковалёв принёс ручную лебёдку. Нестеров и двое мастеровых поставили раму на анкеры в чистой породе. Карпов пробовал бросить тонкий конец, но верёвка на третьей попытке вернулась мокрой и короткой, хотя зашла за белый край далеко. На четвёртой исчезла целиком. За неё никто не дёрнул.

Андрей попросил бумагу и нарисовал две возможные формы пути. Одна объясняла удлинение простой складкой пространства, другая – смещением входа относительно выхода. В первой схеме можно было тащить вагонетку по рельсам. Во второй груз мог появиться на стороне людей другим боком или вместе с частью стены.

– Почему вы предпочитаете вторую? – спросила Тучкова.

– Потому что верёвка вернулась с водой. Здесь воды нет.

Тучкова положила её на пластину. На стекле выступили четыре узкие полосы соли, не похожей на морскую. Ковалёв надписал образец, поставил время и запретил кому-либо пробовать кристаллы на вкус. Один мастеровой уже собирался. Он засмущался, но не стал спорить.

Впервые за ночь Андрей ощутил, что за решёткой скрыта не одна подпольная лаборатория. Для этих людей соль была маршрутной отметкой. Кто-то провёл здесь такую дорогу достаточно раз, чтобы перестать удивляться мокрой верёвке.

Пока ставили вторую балку, он занёс в блокнот номер вагонетки, ритм ударов, ответ Чеснокова и имя матроса, который добровольно ещё не вызвался. Нестеров, заметив взгляд, отвёл глаза. У человека дома наверняка были люди, которым обещали, что его сегодняшняя работа закончится сменой. Андрей не хотел знать их имён раньше, чем решение станет необходимым.

К полудню решётку удалось открыть настолько, чтобы пропустить носилки боком. В штольню первым пошёл не Нестеров, а деревянный брус с привязанным к нему фонарём. Его двигали лебёдкой, отмечая на тросе каждую сажень и сравнивая расстояние с тем, какое видел наблюдатель. На двенадцатой метке фонарь показался в двух шагах от входа, затем разом ушёл за вагонетку. Ковалёв выругался тихо и очень выразительно.

– Глазомер нас предаст. Работать будем по узлам и по голосу.

Он сделал на канате узлы через равные промежутки. Тучкова настояла на второй линии, независимой от первой: если пространство сложит одну верёвку, человек должен остаться на другой. Бельская спросила, кто будет проверять, что вторая линия действительно независима. На этот вопрос никто не ответил сразу.

Андрей нарисовал на обратной стороне наряда два круга, пересёк их линиями и объяснил Ковалёву, что два крепления в одном участке породы мало чем лучше одного. Перенести вторую точку нужно в боковую нишу перед дверью. Он не знал законов этого поля и не притворялся, будто знает; просто привык не называть резервом то, что погибнет вместе с основным тросом.

Мастеровой по фамилии Малинин, у которого при сжатии губ появлялась сердитая ямка на подбородке, предложил привязать к верёвкам два разных колокольчика. Идея показалась смешной, пока не выяснилось, что звон слышен по обе стороны белой черты даже тогда, когда голос Чеснокова пропадает. Второй колокольчик нашёлся у доктора: вчера его сняли с носилок, потому что он раздражал пациентов.

– Украдёте медицинское имущество, – сказала Бельская, отдавая его. – Запишите в рапорт.

Нестеров проверил ремни, согнул кисти, потянул страховку сначала правым плечом, затем левым. Под его ногтями осталась машинная смазка; смыть её он успел лишь с ладоней. Сомов потребовал назвать причину, по которой именно этот матрос должен входить.

– У вагонетки кронштейн старого образца. Я разбирал такие на «Соколе». Ползком можно снять ось. Малинин по ширине плеч застрянет, господин капитан.

– Я, выходит, годен только для колокольчиков, – буркнул мастеровой.

– Для лебёдки. Она тяжелее колокольчика.

У Карпова было право отказаться отпустить матроса своего расчёта. Он смотрел на капитана, не на Нестерова. Между ними шла обычная, немагическая борьба людей, каждый из которых должен будет потом подписать смерть чужого человека своей фамилией.

– Идёте до первой остановки, – сказал Сомов. – Если слышите три удара подряд от любого колокольчика, возвращаетесь. Не обсуждаете, что, может быть, ещё шаг – и спасение. Возвращаетесь.

Нестеров повторил приказ слово в слово. В штольню он вошёл на животе, подавая перед собой гаечный ключ, будто тот мог ощупать воздух. Стороннему человеку показалось бы, что его тянут назад: колокольчик возле правого плеча звенел уже возле рельсов, а носки сапог оставались у решётки. Андрей заставил себя смотреть только на метки каната. Пятая ушла под белый край, шестая осталась на виду. Голос матроса звучал из дальней стены.

– Вижу ногу. Вагонетку удерживает не подпорка, а ремень. Ремень не наш.

– Какой? – спросил Ковалёв.

– Тканый, плоский. На нём два знака. Первый – стрелка, второй не разберу.

Тучкова остановила работу раньше, чем он успел снять крепление. Белая полоса потемнела и отодвинулась на ладонь. Рельсы под Нестеровым остались на месте, а его тень на стене поползла в сторону. Она отбила три удара по левой линии. Из штольни откликнулось один раз. Не подтверждение приказа – просьба подождать.

– Чесноков пришёл в сознание, – сказал Нестеров через минуту. – Говорит, если снять ремень, тележка его придавит.

– Тогда выйдите и сообщите это снаружи, – сказал Сомов.

– Ему страшно.

– Я не спрашивал, страшно ли ему.

Укол был суровее, чем требовалось. Сомов знал это и всё же не исправил: суровость слышит человек, который уже ищет повод остаться. Нестеров пополз назад. Когда он оказался у решётки, Ковалёв заметил, что на его левом рукаве нет расстёгнутой пуговицы: минутой раньше она была. Матрос сам ничего не почувствовал. Пуговица лежала на полу в двух саженях от вагонетки.

– Фиксируем, – сказала Тучкова. – Ни шага без нового измерения.

К четырём часам сделано было не то чтобы много: разгружена тележка, дважды пройдена треть короткой штольни, перевязана верхняя линия и установлена подпорка. Для Чеснокова, прижатого железом, эти часы, должно быть, имели другую длину. Он начал бредить, требовал не записывать фамилию Ремезова при открытой двери и разговаривал с кем-то по имени Пётр Иванович. Разговора за дверью никто не слышал. Карпов отвечал ему при каждом возвращении в сознание.

– Фома? – спросил однажды Чесноков.

– Здесь я.

– Если скажут, что нас с Крайновым за плату повели, не верь. Он концы засчитывал. У него монета не сходилась.

– Верю. Теперь дыши.

Андрей записал имя Петра Ивановича отдельно. Людей с таким именем в России хватило бы на несколько полков; именно поэтому чужая попытка скрыться за ним выглядела правдоподобной. Ремезов был конкретнее. В старых ведомостях склада он проходил приказчиком, который заказывал смазку для подъёмников. На нынешнем объекте его не было в списках уже два месяца. Бумага умела отпускать человека по службе, пока человек продолжал работать под землёй.

Во время перерыва Андрей вышел в боковую камеру, где на лавке сохли чьи-то рукавицы. Дробышев, перевязанный от кисти до локтя, пытался застегнуть мундир непослушной левой рукой. Андрей хотел помочь, но Дробышев выставил локоть.

– Сначала сами живите, потом чужие пуговицы.

– У тебя пальцы белые.

– А у вас лицо зелёное. Совсем поровну.

Дробышев замолчал, когда по коридору прошла Тучкова. Вчера Андрей остановил цепь, которая должна была ударить по нему. От этого незнакомое чувство между двумя людьми не становилось проще: спасённый не хотел, чтобы ему ежедневно напоминали о спасении, спасатель не понимал, что произошло с его собственной рукой.

– Бельская допускает тебя наверх? – спросил Андрей.

– Допускает до табурета в трёх шагах от двери. Дальше со мной пойдёт фельдшер. Не завидуйте.

Снаружи пахло торфом, холодным железом и кашей из походной кухни. Телеграфист Илья Климов сидел возле катушки кабеля и сушил над свечой мокрый листок. Слова едва различались: «обоз с портовыми клеймами; описи не совпадают». Климов прикрыл бумагу ладонью и объяснил, что сообщение адресовано Сомову, но у склеенных половин адреса разная нумерация. Такое случалось с испорченными лентами. Почти никогда – дважды подряд с одной и той же грузовой ведомостью.

– Сохрани обе ленты, – попросил Андрей.

– Я храню всё, что начальство велит хранить.

– А если не велит?

– Тогда бумага сушится у меня, пока начальство не опомнится.

У Климова были чёрные чернильные пятна на трёх пальцах, зато работающая аппаратура никогда не намокала: он заворачивал соединения в промасленную ткань с заботой, на какую не каждый человек способен по отношению к ребёнку. На вопрос, давно ли он на острове, Климов ответил: до первой нормальной весны. Оказалось, это была его обычная единица времени. Андрей запомнил её, сам не зная зачем.

* * *

Из подсобного склада принесли переносную стойку, которую поставили под дальнюю вагонетку. Разница между расстоянием на бумаге и расстоянием под ногами теперь оставалась постоянной – семь саженей. Тучкова назвала это хорошим знаком с таким видом, каким врачи называют хорошим знаком отсутствие новой крови. Можно было возвращать носилки по размеченной дорожке; нельзя было забывать, что она могла измениться.

Сомов отослал наблюдателей, оставив лишь людей, работавших со страховкой. Андрей остался по особому разрешению Оболенского, рядом с отмеченным мелом столбом, за который ему не позволялось выходить. Он дважды повторил вслух приказ и поставил пятку к черте. Это казалось унизительным, пока он не увидел, как даже Ковалёв просит разрешения переместить ключ на другую сторону рельсов.

Нестеров добрался до Чеснокова вновь. Ремень оказался не страховочным, а частью устройства: он держал груз против направления, по которому привычно тянет земля. Срезать его было нельзя. Ковалёв снаружи передал узкий клин; Нестеров просунул тот в щель под ось. Сначала вагонетка поднялась на палец. Потом на два. Чесноков закричал не от боли, а от неожиданности, что его нога вообще ещё ощущает металл.

– Носилки идут, – объявила Бельская.

– Пока не идут, – поправил Ковалёв. – Вы сейчас попросили две пары рук в том месте, где одна пара занимает весь ход.

Доктор посмотрела на схему, прикинула ширину прохода и не стала защищать красивое слово. Чеснокова решили вытащить в жёстком парусиновом коконе, который корабельные врачи применяли для тесных люков. Вместо двух санитаров пойдёт один Нестеров; у входа примут Карпов и Малинин. Бельская велела убрать всякую лишнюю петлю, которая могла зацепиться за рельс. Один узел на поясе больного она перевязала сама.

Чесноков цеплялся здоровой рукой за вагонетку, пока Карпов не заговорил с ним о какой-то давней скверной каше на «Соколе». Андрей не понял, чем именно эта каша заслужила память, но рука наконец разжалась. На четвёртой метке белая линия качнулась. Колокольчик звякнул сам по себе. Все замерли, включая тех, кого никто не предупредил замереть. В шахте слышно было, как один человек пытается не кашлять.

Тучкова следила за пластиной. На стекле возник тонкий поперечный след, протянулся в сторону Андрея и остановился возле меловой черты. Ему показалось, что звук дальше идёт раньше, чем удар, и захотелось положить ладонь на камень. Он убрал руку за спину.

– Плотность падает, – сказала Тучкова. – Три секунды. Ещё две.

Стекло очистилось. Из штольни донёсся голос Нестерова:

– Держу. Подавать дальше?

– По одной метке, – сказал Оболенский.

Поначалу Андрей обрадовался, что ничего не сделал. Потом сердце ударило в ребра с запозданием, и он прислонился плечом к столбу, чтобы никто не заметил. Бельская заметила, конечно. Она не приблизилась, чтобы не бросить свою часть работы, только показала ему два пальца – сядьте, если можете стоять без помощи, – и он сел на пол. За спиной щёлкали верёвки. Каждый узел переходил через ладонь Ковалёва с одинаковым мягким звуком.

Чеснокова приняли на чистой стороне через двадцать три минуты. У него была сломана голень, сильное переохлаждение и след узкого металлического кольца на шее. Кольцо успели снять ещё внизу. Бельская сразу потребовала воды в мерных глотках, сухое одеяло и две горячие грелки, обёрнутые полотном. Карпов хотел остаться у носилок, но доктор попросила его сказать больному ещё одну обычную глупость. Боцман задумался.

– На праздничном смотре ты опять получишь за вычищенные до белизны сапоги. Носить можно только чёрные.

Чесноков впервые улыбнулся. Перед тем как потерять сознание, он шепнул:

– У них бумаги не совпадали с ящиками. На ящиках корабли, на бумагах – костяная мука.

Нестеров вышел последним. Ковалёв проверил оба его крепления, ощупал спину сквозь шинель и обнаружил три маленькие белые точки на коже воротника. Они не стирались водой и не давали отражения в стекле. Бельская приказала отвести его к себе на наблюдение, но матрос прежде попросил выдать сухие носки Чеснокову. Тогда она сказала, что выдаст, если он позволит измерить температуру. Смешное соглашение оказалось первым приказом, который Нестеров исполнил без поправок.

Штольню закрыли тем же щитом, которым открывали. Чесноков лежал наверху, а Зотов и Поспелов оставались где-то за нижними дверьми. Назвать случившееся удачей можно было только при условии, что не произносишь их фамилий.

К шести вечера Сомов разрешил начать опись оборудования в безопасной части верхнего зала. Она шла медленно. Каждый ящик следовало обезвредить, сфотографировать на стеклянную пластину, переписать клейма, а потом отметить, какое клеймо было на ящике и какое на его содержимом. Три из пяти не совпали. В деревянном коробе из-под масляных насосов нашлись германские сменные шестерни. Английская латунная шкала была привинчена к станине русскими шурупами другой нарезки. Из портовой книги подлинным казался только жирный след на обложке.

Малинин, служивший прежде на рижском заводе, показал на маленькую метку, выбитую у основания станины.

– Не заводская. Так инспектор отмечает детали после испытания. У нас ставили в кружок число. Здесь две черты и точка.

Ковалёв попросил объяснить при писаре; Малинин повторил и назвал имя человека, который мог бы подтвердить. На другой детали обнаружили японские мерки возле немецких резьбовых соединений. Это не делало её изделием японского правительства: кто-то мог купить её через лавку в Иокогаме и привезти любым судном. Андрей повторил это вслух дважды, когда Ростовцев слишком быстро соединил метку с предполагаемым заказчиком.

– Вам Япония кажется невозможной? – спросил мичман.

– Возможной. Поэтому опасно объявлять её доказанной. Если захотим поймать удобного виновного, настоящая цепочка уйдёт.

Картонная коробка с французским названием производителя скрывала английские переключатели, русская ведомость оплаты – расчёты через частный счет в Риге. Счёт проходил через Гамбург и Гулль; два груза шли из Одессы, один возврат зафиксирован на восточном рейсе. Ни одна строка сама по себе не указывала на единый центр. Вся картина напоминала хозяйство людей, которым полезнее было знать друг друга по цене товара, чем по убеждениям.

На оттиске таможенной печати Сомов распознал знак торгового дома Долгоруковых. Оболенский задержал ладонь над листком – не закрыл его, но не позволил Ростовцеву сразу положить печать в папку для доказательств.

– Оттиск можно украсть, – сказал он.

– И можно получить по действительной доверенности, – ответил Сомов. – Разберём обе возможности.

Они записали владельца печати как третье лицо, а не обвиняемого. Тучкова заметила, что у повозки из вчерашней накладной другой вес, чем полагалось по каталогу насосов. Показания Климова о склеенных лентах подтвердили: кто-то исправлял ведомость в пути, когда груз был уже на острове. Исправление нельзя было произвести из Берлина, Токио или Лондона без помощника здесь. Это ещё не доказывало заговор среди гарнизона; зато сужало место, где нужно искать руки.

* * *

Чесноков очнулся ненадолго, когда лампы в лазарете сменили на вечерние. Бельская ограничила расспросы десятью минутами, но Сомов попросил сначала перечислить людей, которых матрос видел собственными глазами. Чесноков назвал Ремезова, двух рабочих с закрытыми шарфами лицами и человека, которого называли Петром Ивановичем. Последнего он не видел: голос проходил по металлической трубе из нижнего помещения.

– Из какого он места? – спросил Сомов.

– Никак не понять, – прошептал Чесноков. – Когда злится, слова будто наши. Когда считает числа, чужие. Сказал: «запасные будут завтра», а у них и сейчас всё было запасным.

Он рассказал, как минёры нашли лишнюю кабельную ветку. Крайнов заметил расход медной жилы, не учтённой в норме, и решил проверить заземление. На повороте им показали табличку с официальной печатью и пропустили в комнату, которой не было на чертеже. Там забрали их инструменты. Один из сторожей предложил записать задержание как пьянство на смене, второй предпочёл запереть троих без бумаги. Утром Крайнов попытался выломать дверь; после короткой драки больше не вставал.

– Я видел его потом? – Чесноков спрашивал не у Сомова, а у Карпова. – Или думал, что видел?

– Это мы выясним, – ответил боцман.

Сомов не позволил писарю написать «убит» вместо «по словам свидетеля, не подавал признаков жизни». Андрей испытывал досаду от этой сухости и одновременно понимал её цену: пока тела не нашли, надежду нельзя ни отнимать у близких, ни продавать им под видом известия.

Перед тем как доктор оборвала разговор, Чесноков неожиданно назвал лейтенанта Лунёва. Тот нёс дежурство при наружном знаке в ночь исчезновения. Андрей встретил Лунёва один раз на пристани: светлые усы, простое серебряное кольцо на правой руке, манера вытирать прежде лицо, потом стекло подзорной трубы.