Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 39 страниц)

Следователь принял предупреждение без улыбки.

К вечеру боль ушла, осталась тяжесть между лопатками. Температура поднялась до тридцати семи и восьми. Бельская поставила рядом с кроватью графин воды и велела Боброву измерять пульс каждый час.

Гребнев пришёл после отбоя.

– Дробышев цел, – сообщил он. – Запястье ушиблено. Просил передать, что в следующий раз будет стоять шире.

– Следующего раза не обещаю.

– Доктор тоже.

Командир сел на привычный стул.

– Сигнал утром был от поисковой группы. Нашли часть имущества патруля у каменной гряды. Людей нет.

– Что нашли?

– Полевой барьер, два вещевых мешка, сигнальный пистолет. Всё сложено. Не брошено.

– Кровь?

– Нет.

– Следы борьбы?

– Нет.

– Значит, их либо заставили снять груз, либо они сами готовились идти туда, где он мешал.

– Оболенский считает так же.

– Разумный человек, когда не разговаривает.

Гребнев погладил бороду.

– Сегодня на плацу вы тоже были разумным, пока не решили не падать.

– Рефлекс.

– Самые опасные решения часто так называются.

Он вынул из кармана маленькую деревянную щепу. Та самая мишень, разбитая Дробышевым. Положил на тумбу.

– Верещагин говорит, у вас появился внутренний путь. Бельская говорит, ничего ещё не появилось, а только начало появляться. Ярославцев говорит, до распоряжения Петербурга считать вас одновременно человеком, уликой и государственной проблемой.

– А вы?

– Я считаю людей по тому, что они делают, когда труба лопается и когда товарищ не возвращается. Но это не отменяет караула у двери.

– Я и не просил отменять.

– Просили бы – отказал.

Гребнев поднялся.

– Отдыхайте. Завтра тренировок не будет.

– А поиск?

– Продолжится.

– Если Белая борозда снова ответит, позовите.

– Зачем?

– Потому что я увидел то, чего не увидели ваши приборы.

– Или то, чего не было.

– Тогда вам полезно иметь рядом свидетеля, который ошибается иначе.

Командир задержался у двери.

– Хорошая формулировка.

– Пользуйтесь.

Ночью Андрей проснулся от жара. Не лихорадка: по спине медленно поднималось знакомое тепло. Он лежал неподвижно и считал удары сердца. На двадцать первом тепло дошло до плеч. На тридцать втором исчезло.

Он записал время в блокнот.

Потом отдельно написал: «Усиление – непроизвольное. Причина: потеря равновесия, внешний сигнал. Ощущение: тепло по позвоночнику, ясность движения. Последствие: спазм груди, слабость, температура».

Подумал и добавил:

«Пока не повторять».

Это было не обещание.

Это была первая инструкция к инструменту, которого у него вчера ещё не существовало.

Утром инструкция уже казалась слишком самоуверенной.

Андрей проснулся от того, что не мог поднять правую руку выше груди. Плечо не болело в привычном смысле. Мышцы просто отказывались продолжать движение, будто за ночь к локтю подвесили груз. Между лопатками ныло. Старая рана на ноге, наоборот, почти не отзывалась.

Он сел, спустил ноги и осторожно встал.

Тепла не было. Ясности тоже. Только усталость после работы, которой он не помнил.

Бобров вошёл с термометром и поймал его у кровати.

– Господин Плеханов, доктор велела не вставать.

– Она велела лежать ночью.

– Она отдельно сказала, что утром вы истолкуете приказ творчески.

– Разумная женщина.

– Поэтому обратно.

Санитар говорил мягко, но встал между Андреем и дверью. Палец, который он перевязывал после стерилизатора, уже зажил. Слабый бытовой контур, подумал Андрей. Человек с руками, способными ускорить заживление, всё равно каждое утро таскал тазы и следил, чтобы упрямый пациент не свалился в коридоре.

– Сначала умоюсь.

– Таз принесу.

– До умывальника десять шагов.

– До лазаретной койки после обморока два санитара и выговор мне.

Андрей вернулся на кровать.

– Вас Карпов учил?

– Доктор.

– Хуже.

Бобров вышел довольный победой.

Вместе с тазом он привёл Дробышева. Матрос держал правое запястье перевязанным, но пальцы двигались. Остановился у двери, снял бескозырку.

– Разрешите войти?

– Уже вошли.

– Мне сказали узнать о здоровье.

– Кто?

– Поручик Верещагин. И сам хотел.

Бобров поставил воду и остался в комнате, исполняя роль медицинского надзора.

Дробышев подошёл ближе. При дневном свете он выглядел старше, чем на плацу: лет тридцать, мелкие морщины у глаз, на костяшках толстые мозоли. Не чудесный богатырь, а работящий матрос, которому тело выдало счёт за каждый усиленный удар.

– Рука? – спросил Андрей.

– Цела. Доктор сказала, неделю тяжёлого не брать.

– Извини.

Матрос моргнул.

– За что?

– За бросок. Должен был остановиться.

– Я должен был давление снять по знаку.

– Колокол отвлёк.

– На службе колокол для того и звонит, чтобы отвлекать от менее важного.

Ответ понравился Андрею.

– Давно внутренний путь используешь?

– С двенадцати учился. На флоте семь лет.

– В семье ещё кто-нибудь?

– Мать тепло держит. Отец ничего. Брат внешний, в пожарной команде Архангельска.

– У вас это наследуется?

– У господ учёных спросите. В нашей семье дети разные получились.

Дробышев посмотрел на щепу от разбитого столба.

– Вы вчера не чувствовали поток до падения?

– Нет.

– А когда пошёл?

– Как будто спину прогрели изнутри. Движение стало понятным.

– У меня в первый раз зубы болели.

– Почему?

– Сжал челюсть и всю силу туда загнал. Неделю кашу ел.

Бобров засмеялся, быстро прикрыв рот ладонью.

– Зато теперь столбы ломает, – сказал Андрей.

– Столб не умный. Человек отойдёт.

– Значит, не веришь в чудесную силу?

– Верю. Потому и не люблю, когда о ней красиво говорят. После красивых слов молодые бьют сильнее, чем кости держат.

Это мог сказать любой опытный инструктор из Андреева мира. Термины другие, руки те же.

Дробышев вынул из кармана маленький холщовый мешочек.

– Вам принёс.

Внутри лежали два гладких железных шара размером с орех.

– Что это?

– Учебные. Держишь в ладони, ведёшь поток вокруг. Когда получается, нагреваются. Только вы не пробуйте без доктора. Я принёс показать.

Андрей взял один шар. Обычное железо, тяжёлое, прохладное. На поверхности выбиты четыре неглубокие канавки.

– А второй зачем?

– Сравнивать. Один греется, другой нет. Молодой может убедить себя, что сделал, хотя ладонь сама нагрела оба.

Контрольный образец. Не мистика, а методика.

– Хорошая вещь.

– Оставить нельзя, – сказал Бобров. – Доктор велела ничего учебного.

– Я и не оставляю, – поспешно ответил Дробышев и убрал мешочек. – Просто хотел, чтобы знали: усиление не только для драки. Мы им на морозе кровь в пальцах держим, груз поднимаем, раненого несём.

– А столб?

– Столб – для офицеров. Им нужно видеть результат издалека.

Бобров снова отвернулся, но плечи его дрогнули.

После ухода матроса пришли Бельская и Верещагин. Доктор несла историю болезни, поручик – деревянный ящик с приборами. Они спорили ещё в коридоре.

– Никаких повторов, – сказала Бельская.

– Я предлагаю измерение покоя.

– Ваше измерение покоя вчера закончилось броском.

– Потому что на башне подали сигнал.

– Пространство редко предупреждает, когда собирается вмешаться.

– Я здесь, – напомнил Андрей.

– Это осложняет работу, – ответили они почти одновременно.

Верещагин установил на тумбе две медные дуги. Между ними подвесил тонкую нить с каплей серебристой жидкости. Андрей должен был сидеть, держать руки на коленях и дышать в заданном ритме. Никаких попыток вызвать тепло.

Первое измерение не показало ничего. Второе – слабое отклонение при задержке дыхания. На третьем Бельская попросила Андрея вспомнить момент падения Дробышева.

Он вспомнил не мат и не тепло. Костина у двери бетонного склада. Савчука на плече. Вертолётный винт над африканским двором. Тело отреагировало раньше мысли: спина напряглась, пальцы сжались.

Капля между дугами вытянулась к нему.

– Достаточно, – сказала Бельская.

– Ещё секунду, – попросил Верещагин.

– Нет.

Она накрыла прибор тканью. Капля снова стала круглой.

– Что увидели? – спросил Андрей.

Поручик выбирал слова.

– Контур отвечает на состояние готовности. Не на страх и не на злость отдельно. На решение действовать.

– У солдат это часто рядом.

– Именно поэтому обучение начинают с детей, пока они ещё умеют различать ощущения.

– Дети не различают. Просто взрослые успевают придумать названия раньше, чем они вырастут.

Бельская проверила пульс.

– Поручик, выйдите на минуту.

Верещагин хотел возразить, но подчинился.

Доктор дождалась закрытой двери.

– Вы вспомнили бой?

– Да.

– Какой момент?

– Не важно.

– Для вашей груди – важно.

– Людей, которых оставил.

Она не стала спрашивать имена.

– Поток пошёл до того, как вы осознанно вызвали воспоминание. Значит, повтор может запускаться не только движением. Сильная память, тревога, внешний всплеск. Пока вы не научились отличать начало, любое испытание опасно.

– Как научиться без испытаний?

– Наблюдать. Записывать. Не помогать исследователям доказывать их любимую гипотезу ценой вашего сердца.

– У вас есть любимая?

– Есть. Что пациент должен дожить до выписки.

Она вернула Верещагина. Поручик выслушал решение: не меньше семи дней только покой, дыхание и наблюдение. Спорить не стал. Вместо этого оставил таблицу признаков перегрузки – дрожь в пальцах, металлический вкус, световые пятна, боль за грудиной, внезапное ощущение холода.

– Если появятся два одновременно, зовёте врача, – сказал он.

– А если один?

– Записываете.

– Если ни одного?

– Не радуетесь заранее.

К полудню отменили часть ограничений тревоги, но сигнал 121 оставили. Из окна Андрей видел, как вернулась ещё одна поисковая группа. Люди шли медленно. Носилки не несли. Карпов появился у штаба, поговорил с Оболенским и несколько секунд стоял неподвижно. Потом ушёл к складам.

Живых не нашли.

Ярославцев принёс официальный запрет на участие Андрея в поиске. Бумага была составлена тщательно: «до выяснения природы возможной пространственной сопряжённости». Андрей прочёл и вернул.

– Вы ожидали, что я пойду сам?

– Ожидал, что вы попросите.

– Просить бессмысленно.

– Это вас обычно не останавливает.

– Обычно есть задача. Сейчас я не знаю ни местности, ни приборов, ни существ. Буду грузом.

Следователь сел.

– После вчерашнего вы могли бы утверждать, что способны чувствовать Белую борозду.

– Мог бы. Но не знаю, чувствую ли.

– Почему вы не используете возможность стать необходимым?

– Потому что люди, которые очень хотят быть необходимыми, часто врут первыми себе.

Ярославцев медленно сложил бумагу.

– Черкасскому вы понравитесь.

– Это угроза?

– Наблюдение.

Перед уходом следователь сообщил, что из Петербурга пришло распоряжение продолжать медицинское изучение, но не передавать Андрея Академии и не вывозить с базы без отдельного приказа.

– Кто такой Черкасский? – спросил Андрей.

– Человек, который подписал распоряжение.

– Должность?

– Глава Тайной канцелярии.

– И он лично занимается неизвестным мичманом?

– Вы неизвестный старший мичман, – поправил Ярославцев. – Чин следует записывать так, как назвал задержанный.

– Спасибо за признание.

– Не путайте точность протокола с признанием.

Вечером Бобров принёс ужин и письмо без конверта. На листе крупным почерком было написано: «Дробышев руку разработал. На службу годен. Просит в следующий раз начинать по команде. Карпов».

Ни слова о Чеснокове.

Андрей убрал записку в блокнот. Потом достал щепу, железный шар, которого Дробышев всё-таки сумел оставить под кружкой, и положил рядом.

Дерево было сломано силой. Железо предназначалось для обучения. Два простых предмета объясняли внутренний путь лучше светящихся схем.

Сила существовала.

Но сначала человек учился не ломать себя.

Перед отбоем пришёл Ростовцев.

Мичман остановился у тумбы, увидел железный шар и нахмурился.

– Кто оставил?

– Не знаю.

– Дробышев.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Проверяю, станете ли покрывать матроса.

– Стану. За контрабанду учебного железа требуйте расстрела после войны.

Ростовцев взял шар, повертел и положил обратно.

– Я пришёл не за этим. Поручик Верещагин включил в рапорт, что вы проявили «правильную боевую реакцию при отсутствии начального воспитания пути».

– Звучит как диагноз.

– Для него это похвала. Он редко хвалит даже себя.

– Передайте благодарность.

Мичман не уходил.

– Что ещё?

– На плацу вы заранее увидели предел Дробышева. По плечу.

– Он сам его показывал.

– Я не увидел.

– Потому что смотрели на свет.

Ростовцев помолчал.

– В училище нас учат оценивать поток, построение, правильность формы.

– И правильно учат. Я в ваших потоках ничего не понимаю. Поэтому смотрел на человека.

– Это можно совместить?

– Придётся. Противник всегда надеется, что вы будете смотреть туда, где ярче.

Молодой офицер кивнул, словно запомнил формулировку для себя, а не для рапорта.

– Вы вчера сказали о людях, которые остались в вашем бою. Сегодня во время измерения вспомнили их?

Андрей посмотрел на него.

– Бельская рассказывает пациентские разговоры?

– Нет. Я стоял за дверью. Капля дёрнулась, когда у вас изменилось лицо.

– Значит, всё равно смотрели на свет.

Ростовцев принял отказ.

– Я пойду с утренней поисковой группой. Если найдём Чеснокова, Карпов первым узнает. Потом вы.

– Почему я?

– Потому что он пришёл с картой к вам. И потому что вы не попросились в поиск, когда были бы бесполезны.

– Высокая рекомендация.

– На флоте полезность ценят выше приятности.

– Тогда у вас хорошее будущее, господин мичман.

Ростовцев уже взялся за дверь.

– В вашем мире я бы стал хорошим офицером?

Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.

Андрей вспомнил Савчука – молодого, прямого, с исчезнувшим за два месяца выражением человека, которому война должна что-то доказать.

– Если переживёте первый год, когда решите, что уже всё умеете.

– Это шутка?

– Нет.

Мичман кивнул и вышел.

Андрей остался с железным шаром в ладони. Попробовать хотелось. Просто сжать пальцы, вспомнить тепло, проверить, дрогнет ли металл. Никто бы не увидел.

Он положил шар на тумбу.

В собственном мире сорок семь лет учили его не только действовать без приказа. Ещё – понимать, когда самовольство помогает делу, а когда лишь доказывает человеку его смелость.

За окном северная башня подала обычный вечерний сигнал. Белая борозда не ответила.

Андрей записал в блокноте ещё одну строку:

«Железо оставлено. До разрешения не использовать».

Потом зачеркнул последнее слово и написал точнее:

«До понимания».

Глава 11. «Городок»

Соловецкий посад, 7 октября 1890 года

Разрешение на выход занимало две страницы.

На первой доктор Бельская перечислила, чего Андрею нельзя: бегать, поднимать тяжести, участвовать в тренировках, приближаться к пространственным установкам и «сознательно вызывать внутреннее усиление любым способом». На второй Ярославцев указал, куда нельзя: гавань, телеграфный узел, склады, монастырские подземелья, северная дорога и все места, которые сопровождающие сочтут неподходящими.

Гребнев прочёл оба листа и добавил третье ограничение:

– Вернуться до шестнадцати часов.

– А дышать можно? – спросил Андрей.

– В присутствии мичмана Ростовцева и боцмана Карпова.

Карпов стоял у двери в парадной куртке и делал вид, что не слышит. За пять дней поисков он похудел или просто туже затянул пояс. О Чеснокове не говорил. Каждое утро уходил на северный пост, каждый вечер возвращался без крестника.

Выход придумала Бельская. По её словам, человек, который видит только лазарет, караул и допросную комнату, неизбежно начинает принимать исключение за устройство всего мира. Ей требовалось проверить, как Андрей реагирует на обычную жизнь Империи. Ярославцев согласился слишком быстро. Значит, ему требовалось проверить то же самое, только по другой причине.

Андрею выдали длинное серое пальто, тёплую шапку и сапоги местного образца. Его собственные ботинки оставили в комнате: подошва с современным рисунком привлекала внимание. Под пальто была полевая форма без знаков и ремня.

– Похож на приказчика, которого выгнали за драку, – оценил Карпов.

– А вы на боцмана, который его выгнал.

– Значит, всё правдоподобно.

Ростовцев пришёл при сабле и револьвере. На нём была повседневная флотская шинель, без лишнего блеска. Молодой офицер старался выглядеть так, будто прогулка с неизвестным человеком из будущего входит в обычные обязанности мичмана.

У ворот проверили бумаги четыре раза. Начальник караула боцманмат Воробьёв прочёл разрешение Бельской, затем Ярославцева, потом подпись Гребнева.

– До шестнадцати, ваше благородие, – сказал он Ростовцеву.

– Я умею читать, Воробьёв.

– Я тоже. Потому и напоминаю.

Карпов одобрительно хмыкнул.

За стеной базы дорога раздваивалась. Северная уходила к постам и была перекрыта. Южная шла вдоль бухты к посаду. Снег сошёл, оставив мокрый камень и лужи. Ветер тянул от моря, но после недели за стеклом даже он казался свободой.

Андрей шёл медленно. Не из-за приказа врача – нога действительно требовала осторожности. Карпов подстраивал шаг незаметно. Ростовцев сначала уходил вперёд, затем тоже замедлился.

– Посад большой? – спросил Андрей.

– Постоянных жителей около четырёх тысяч, – ответил мичман. – Летом больше. Рабочие, монастырские служители, семьи флотских, торговцы. После строительства врат вырос.

– Врата где?

– Южнее. За холмом. Вам туда нельзя.

– Это я уже понял.

– Тогда зачем спросили?

– Чтобы узнать направление.

Ростовцев посмотрел на Карпова.

– Он всегда так?

– Пока молчит – хуже, – сказал боцман.

Первые дома стояли редко. Деревянные, на каменных фундаментах, с крутыми крышами. Между ними тянулись провода на фарфоровых изоляторах. На перекрёстке висел обычный электрический фонарь, рядом – стеклянный шар в медной клетке. Днём шар был почти прозрачным, только в центре дрожала голубая точка.

– Два освещения? – спросил Андрей.

– Электрическое для улицы, сигнальное для тревоги, – пояснил Ростовцев. – Если фонарь становится красным, жители уходят в дома. Если белым – к убежищам.

– Часто?

– За год три раза. Два нырца в гавани и один прорыв у врат.

Женщина у колодца услышала и перекрестилась. Потом узнала форму офицера и поклонилась. Ростовцев коснулся пальцами козырька. Андрей отметил движение: не высокомерие, а выученная взаимная роль.

Дальше начинались мастерские. Из раскрытых дверей пахло углём, смолой, горячим металлом. У одной стены рабочие прокладывали кабель. Медная жила была заключена в чёрную резину, поверх шла сетка из серебристых нитей.

– Электричество и мана вместе? – спросил Андрей.

– Сигнальная линия, – сказал Карпов. – Электричество несёт приказ, сетка подтверждает, что провод цел. Если перебит, ближайший шар гаснет.

– Удобно.

– Дорого, – заметил Ростовцев. – На материке не везде ставят.

Рабочий в кожаном фартуке поднял голову. На шее у него висел латунный амулет с трещиной. Он поклонился мичману, Карпову кивнул как знакомому, на Андрее задержал взгляд.

– Новый приказчик? – спросил он.

– Медицинское бедствие, – ответил Карпов.

– Тогда к нам не надо. У нас своих хватает.

Они пошли дальше.

Андрею нравилось, что люди здесь не замирали перед формой. Уважали чин, соблюдали обращение, но продолжали спорить, ругаться, работать. Империя на газетной странице выглядела огромной машиной. На улице она состояла из человека с треснувшим амулетом, женщины у колодца и мальчишки, тащившего корзину рыбы.

На углу стоял городовой в тёмно-зелёном мундире. Перед ним размахивал руками пожилой хозяин лавки.

– Я третий раз говорю: телега не моя! – кричал хозяин.

– Стоит у вашей двери, – терпеливо отвечал городовой.

– Потому что у соседа дверь уже!

– Колесо снято.

– Сосед и снял, чтобы не укатили!

Увидев Ростовцева, городовой вытянулся. Лавочник поклонился, но спор не прекратил.

– Ваше благородие, рассудите: разве человек отвечает за каждую телегу, которую возле него бросили?

– Если она перекрывает проезд к пожарному колодцу, отвечает тот, кто быстрее может убрать, – сказал мичман. – Колесо поставьте вместе. Владельца найдёте потом.

Городовой и лавочник одинаково недовольно посмотрели на телегу. Потом взялись за колесо.

– Хороший приказ, – сказал Андрей, когда они отошли.

– Это не приказ.

– Они не заметили разницы.

Ростовцев задумался.

Улица вывела к площади. С одной стороны поднималась монастырская стена, сложенная из огромных валунов. Андрей помнил её из своего мира: музей, туристы, автобусы, антенны. Здесь над стеной стояли купола, шёл дым из труб, у ворот дежурили двое монастырских служителей с короткими ружьями. В камень были вмонтированы медные пластины. Старое и новое не спорило – просто работало рядом.

Перед стеной торговали рыбой, хлебом, тканью и амулетами. Небольшой паровой трактор тащил платформу с бочками. Котёл шипел, из трубы летели искры. Водитель одной рукой держал рычаг, другой касался светящейся пластины на борту, помогая машине взойти на подъём.

– Пар слабый? – спросил Андрей.

– Уголь сырой, – ответил Карпов. – Пластина добавляет тягу, но потом её сутки заряжать.

– Почему не дать сухого угля?

– Потому что сухой уже забрал флот.

Это объясняло Империю лучше официальной газеты.

Над площадью раздалось жужжание. Люди почти не подняли головы. Между крышами пролетел аппарат размером с большую чайку: деревянный корпус, два крыла, винт сзади. Под брюхом висела кожаная сумка. На повороте аппарат накренился, крыло вспыхнуло зелёным и выправилось.

– Почта, – сказал Ростовцев. – С Архангельских врат.

– Без пилота?

– С привязкой к башням. Между ними идёт по маякам.

– И не падает?

– Падает, – ответил Карпов. – Тогда дети письма собирают и получают копейку за каждое целое.

Аппарат скрылся за монастырём. Через несколько секунд оттуда донёсся звон. Видимо, на этот раз не упал.

В лавке одежды Андрея ждал Ракитин. Портной лазаретного склада заранее снял мерки и теперь привёз готовую куртку, две рубахи и брюки.

– Ваша ткань лучше, – сказал он вместо приветствия. – Но наша чинится честнее.

Куртка была тёмно-синей, гражданского покроя, без знаков. Села хорошо. Андрей поднял руки, повернулся. В боку не тянуло.

– Сколько должен?

Ракитин посмотрел на Ростовцева.

– Казна оплачивает необходимое содержание задержанного.

– Я не казну спрашиваю.

– Денег ваших здесь нет.

– Значит, долг.

Портной почесал подбородок.

– Покажете потом, как устроены карманы на вашей куртке. Мне не сшить, пока не пойму, зачем их столько.

– Договорились.

У прилавка девочка лет десяти грела ладонями маленькую глиняную пластину. На ней лежали две мокрые варежки. Мать выбирала пуговицы и не обращала внимания. Через минуту от ткани пошёл пар.

Андрей остановился.

Девочка заметила взгляд и спрятала руки.

– Что?

– Ничего. Удобно.

– Я только малое тепло умею.

– В Африке за такое спасибо бы сказали. Ночью холоднее, чем думают.

– Где Африка?

– Далеко.

– За вратами?

– Для меня теперь – да.

Мать позвала девочку. Та забрала сухие варежки и ушла, несколько раз оглянувшись.

На улице Андрей спросил:

– Она внутренний или внешний путь?

– Внешний, бытовой, – ответил Ростовцев. – Если талант не усилится, будет греть дом, сушить одежду, помогать в кухне. Если усилится – школа.

– Бесплатная?

– Начальная – казённая. Дальше смотря какое ведомство возьмёт.

– А если не возьмёт?

– Семья платит или человек работает с тем, чему успел научиться.

– То есть чудо тоже зависит от денег.

– Всё зависит от денег, кроме смерти, – сказал Карпов. – Та иногда приходит в долг.

Они зашли в книжную лавку. Андрей хотел карту Российской империи, простой учебник истории и справочник по флоту. Ярославцев разрешил покупать только открытые издания, а платить велел из временного содержания, назначенного Канцелярией.

– У меня уже жалованье? – удивился Андрей.

– Не жалованье, – поправил Ростовцев. – Содержание лица особой государственной важности.

– Сколько?

– Тридцать рублей в месяц.

Карпов присвистнул.

– Больше моего.

– Вы служите, – сказал Андрей. – А я, выходит, важный.

Книгопродавец Авдей Тимофеевич Жилин оказался человеком круглым во всех отношениях: живот, очки, лицо и почерк на ценниках. Он предложил карту учебную, карту железных дорог, «Краткую историю государственных правлений после Петра Великого» и морской календарь.

– Только краткая история у вас в двух томах, – заметил Андрей.

– Полная в девяти, сударь.

– Почему «правлений», а не государей?

Жилин посмотрел на Ростовцева, определяя, можно ли отвечать.

– Потому что государь может быть один, а правлений при нём три. Или государей трое, а правление одно, если совет не сменился. Бывали регентства, директории, временные опеки престола, военные кабинеты.

– Сколько всего?

– По официальному счёту нынешнее – пятидесятое.

– За сто девяносто лет?

– История у нас деятельная.

Андрей купил оба тома.

Жилин завернул книги в серую бумагу и спросил:

– Вы издалека?

– Из очень.

– По говору столичный, по одежде казённый, а на карту смотрите как иностранец.

– После контузии память проверяю, – вмешался Ростовцев.

– Тогда вам ещё календарь святых и праздников. Человек чаще забывает день, чем страну.

Календарь книгопродавец добавил бесплатно. Андрей понял, что легенда уже начала жить отдельно от него.

Рядом с книжной лавкой находилось фотографическое ателье. В витрине стояли портреты: офицер с женой, купеческая семья, выпускницы женской гимназии, двое рабочих в праздничных рубахах. Изображения были резкими, привычно чёрно-белыми. Только вокруг некоторых людей проступал слабый цветной ореол.

– Это дорисовывают? – спросил Андрей.

Ростовцев остановился.

– Что именно?

– Свет вокруг рук.

– Нет. Чувствительная пластина отмечает сильный контур. Иногда цвет ошибается.

На одном портрете мальчик лет семи держал деревянную саблю. Вокруг его плеч лежало бледное золотистое пятно. Под фотографией стояла подпись: «Перед поступлением в Морской корпус».

– У вас по снимку ребёнка уже решают, куда ему идти? – спросил Андрей.

– Не решают. Учитывают.

– Родители на витрину повесили не для учёных.

– Семья гордится способностями.

– Способность у него светиться. Офицером станет, если научится отвечать за людей.

Ростовцев узнал продолжение прежнего разговора.

– В вашем мире детей совсем не направляют?

– Направляют. Иногда так сильно, что потом тридцатилетний человек впервые спрашивает, чего хотел сам.

Владелец ателье вышел на порог. Длинные волосы были зачёсаны назад, пальцы пахли реактивами.

– Господа желают снимок? Морской офицер и… – Он посмотрел на Андрея. – Родственники?

Карпов громко кашлянул.

– Особенно похожи, – сказал Андрей.

– Служебная группа, – поправил Ростовцев.

Фотограф оживился.

– Тем более. Пять минут. Фон можно морской, монастырский или классический кабинет. С проявлением контуров дороже на полтинник.

– Нам не нужно, – сказал мичман.

– Нужно, – неожиданно возразил Андрей.

Оба сопровождающих посмотрели на него.

– Зачем? – спросил Карпов.

– У меня ни одной фотографии этого времени. Если завтра опять окажусь неизвестно где, будет доказательство, что хотя бы сегодня не придумал.

Ростовцев колебался. В разрешении Ярославцева фотография не была запрещена. Именно это делало её подозрительной.

– Снимок может попасть посторонним, – сказал он.

– Тогда закажите три экземпляра и заберите пластину.

Фотограф немедленно согласился, пока офицер не передумал.

Их поставили на фоне нарисованного рейда. Андрей сел на стул, Карпов встал справа, Ростовцев слева. Боцман отказался снять фуражку. Мичман десять секунд спорил с фотографом о положении сабли. Андрей смотрел прямо в объектив.

Вспышка была не пороховой. Над аппаратом вспыхнул белый магический шар, яркий и холодный. Андрей не моргнул.

– Готово, – сказал фотограф. – К вечеру отпечатаю.

– Пластину доставите капитану Гребневу, – приказал Ростовцев. – В конверте, не оставляя копий.

– Разумеется, ваше благородие.

На улице Карпов спросил:

– Правда думаете снова исчезнуть?

– Не знаю. Первый раз меня не спрашивали.

– А фотография поможет?

– Нет. Но будет вещь, на которой мы втроём стоим в одном времени.

Карпов больше не шутил.

Они прошли почтовую контору. У открытого окна женщина диктовала телеграмму сыну во Владивосток. Чиновник считал стоимость: обычная линия до Архангельска, затем имперская сеть через Казань, Омск, Байкал. Срочное сообщение стоило почти недельного заработка рабочего. Рядом молодой моряк заполнял денежный перевод семье.

На стене висела карта. Синие линии пересекали континент, оранжевые шли морем и через врата. Андрей узнал очертания страны и не узнал границ.

Санкт-Петербург оставался столицей. Польские земли отмечались сложной штриховкой автономий. На юге Империя уходила дальше знакомого Кавказа, но некоторые среднеазиатские области имели собственные советы. Дальний Восток выглядел одновременно огромным и уязвимым: редкие линии, точки портов, пустота между ними.

– Эта дорога действует? – спросил он, показывая на Сибирь.

– Великий Сибирский путь? До Омска полностью, дальше участками, – сказал Ростовцев. – Строят быстро.

– Недостаточно быстро.

– Для чего?

– Чтобы удержать восток, если начнётся серьёзная война.

– С кем?

Андрей убрал палец от карты.

– С любым, кто посчитает расстояния раньше вас.

Ответ не понравился мичману. Ярославцев запретил предсказания, но каждый вопрос о будущем превращал обычное замечание в угрозу.

У выхода из почты их догнал мальчик-разносчик и предложил свежий листок. На первой полосе сообщалось о заседании Городской думы Архангельска, испытании новой паровой турбины и беспорядках на корейской границе. Андрей купил газету.

– Опять Япония, – сказал он.

– Торговые споры, – ответил Ростовцев. – В газетах каждый спор уже война.

– Иногда газеты просто опаздывают назвать её правильно.

Он сложил листок. Предупреждать о войнах, которых в этом мире могло не быть, было хуже, чем молчать. Название страны совпадало. Причины, люди, технологии – нет.

На следующем перекрёстке зазвонил колокол. Из-за угла вышел небольшой уличный вагон на рельсах. Его тянула не лошадь: под днищем шипела паровая машина, а над крышей вращались два медных кольца. Кондуктор – здесь это была гражданская должность, не флотский чин – кричал прохожим освободить путь.

Телега с бочками не успела свернуть. Лошадь испугалась пара, рванула в сторону. Одна бочка сорвалась и покатилась прямо на девочку с корзиной.

Андрей шагнул раньше, чем успел вспомнить запрет.

До бочки было четыре метра. Бежать он не мог. Он толкнул девочку плечом за прилавок и попытался принять бочку боком, уводя от людей.

Карпов оказался рядом. Боцман ударил подошвой по деревянному ободу. На мгновение по ноге прошёл тусклый красный свет. Бочка изменила направление, врезалась в тумбу и раскололась. По мостовой разлился рыбий жир.

Уличный вагон остановился в двух шагах.

– Я же сказал не бегать, – произнёс Карпов, тяжело дыша.

– Я не бежал.

– Потому и не успевал.

Девочка сидела за прилавком, прижимая корзину. Не плакала. Торговка, вероятно мать, схватила её, потом начала одновременно благодарить и ругать возчика.

Ростовцев приказал кондуктору перекрыть машину, городовому – очистить рельсы, возчику – проверить остальные крепления. Команды были короткими и точными. Никто не спорил.