Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц)

Сначала решил, что это часть старой снасти, попавшая под тушу. Кольцо оказалось стянуто вокруг короткого отростка у основания ласта. Не природное. Тонкая тёмная полоса с застёжкой и овальной пластиной. Зверь когда-то носил метку.

Андрей не стал снимать её голыми руками. Поддел ножом, развернул пластину к свету.

На металле были выбиты символы. Большая буква «С», цифра семь и ниже ещё две буквы, похожие на «БФ». Между ними шёл знак из тех же перекрещенных линий, что на старом дереве, только сложнее – внутри пересечения находился маленький круг.

Значит, существо знали люди. Возможно, поймали и пометили. Возможно, вывели или держали.

Андрей сфотографировал пластину, но снимать не стал. Если за животным наблюдали, метка помогала установить происхождение лучше, чем кусок ткани в фольге. Туша целиком оставалась на месте.

Он записал место условно: азимут от дороги, время, расстояние до двух заметных валунов. Настоящих координат не было. Схема в блокноте выглядела детской, но позволяла найти тушу днём.

Выполняя привычную работу, Андрей поймал себя на том, что заранее готовит доклад. Кому – неизвестно. Командиру части, полиции, спасателям, зоологу. В голове всё равно строилась последовательность: обнаружил, пытался избежать, атакован, применил оружие, израсходовал двенадцать, взял образец.

Слово «оружие» заставило посмотреть на зверя иначе.

Если в этом мире – или месте – существовали такие животные, человек наверняка научился использовать их. Метка могла быть не научной, а войсковой. Светящиеся каналы под шкурой могли делать зверя опаснее пули. А он только что убил чей-то ценный экземпляр у военного порта.

Предстоящий разговор усложнялся.

Ветер переменился, принёс запах дыма и угля. Вместе с ним издалека донёсся низкий гудок.

Пароход.

Андрей погасил фонарь и поднялся на каменный уступ.

На воде за мысом появился огонь. Сначала один белый, затем два зелёных ниже. Они двигались ровно, не качались вместе с волнами. Через несколько минут из темноты вышел силуэт судна.

Корпус был металлическим – свет скользнул по борту и отразился холодной полосой. Высокая труба выбрасывала густой дым. На носу поднималась небольшая надстройка, за ней стояла мачта с поперечиной. По размерам судно напоминало крупный буксир или малую канонерскую лодку.

Но огни на мачте не висели в фонарях.

Три зелёных шара держались в воздухе вокруг реи, медленно вращаясь. Между ними пробегали тонкие молнии. Каждый раз, когда нос судна входил в волну, шары вспыхивали ярче, и перед форштевнем на воде возникала бледная плёнка. Волна разбивалась о неё раньше, чем касалась металла.

Андрей смотрел долго.

Можно было представить скрытые тросы, стеклянные плафоны, электрическую дугу. Нельзя было представить поверхность, которая принимала удар воды в метре от корпуса и исчезала сразу после него.

Судно прошло вдоль берега и повернуло к источнику дыма. На корме мелькнул флаг. Цвета в темноте не различить, но расположение полос показалось знакомым: светлая, тёмная, светлая.

Русский триколор или игра освещения.

Судно подошло ближе к берегу. Андрей различил приземистое орудие на баке, закрытое полукруглым щитом. За трубой стояла вторая установка – не то прожектор, не то большая катушка в бронзовой раме. От неё к мачте шли толстые кабели, открытые и закреплённые на фарфоровых изоляторах.

Паровая машина работала с тяжёлым, неравномерным ритмом. По звуку – два цилиндра, небольшие обороты. Вода за кормой бурлила от винта. Ничего невозможного в движителе не было. Невозможное держалось вокруг вполне понятного корпуса как дополнительная система, встроенная людьми, которые всё равно клепали листы, жгли уголь и мазали механизмы маслом.

Это убедило Андрея сильнее светящихся шаров.

Галлюцинация могла показать летающий корабль. Она не стала бы тратить внимание на неравномерный выхлоп, потёк ржавчины под клюзом и человека у кормового шпиля, который поскользнулся, схватился за леер и сердито махнул товарищу.

Судно было настоящим. Люди на нём – тоже.

На носу мелькнула надпись, но прочесть её не удалось. Андрей поднял телефон, увеличил камерой. Буквы расплылись. Кажется, название начиналось с твёрдого знака или дореформенной «ять» – определить по качке было невозможно.

Он не снимал видео, берег заряд. Только запомнил детали: одна труба с искрогасителем, две мачты, носовое орудие, не меньше четырёх огней, скорость около семи узлов, курс в бухту. На кормовом флаге различались три горизонтальные полосы. Верхняя в свете шаров казалась почти белой, средняя – тёмной, нижняя – снова светлой.

Русский флаг.

Или голландский. Но моряки на дороге говорили по-русски, а колокол звучал с берега, похожего на Соловки.

Версия о чужой стране отступила. Версия о чужом времени заняла её место, хотя Андрей пока не разрешал себе назвать её вслух.

Он попытался определить эпоху по кораблю.

Пар, клёпаный металлический корпус, защищённое носовое орудие – в его истории это мог быть конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Электрические огни появились бы там же. Но установка с шарами не укладывалась никуда. Если она заменяла более позднюю стабилизацию и радиолокацию, техника могла развиваться иначе десятилетиями.

Форма моряка на корме ничего не добавляла: тёмная роба и бескозырка прожили слишком долго. Флаг без герба тоже. Надпись с дореформенной буквой, если Андрей увидел её верно, указывала на время до 1918 года. Магазинные винтовки у дороги не противоречили последним десятилетиям империи.

Он перечислил это в блокноте отдельной колонкой, напротив каждого признака поставил вопросительный знак. Получился диапазон почти в сорок лет. Для человека, которого только что атаковал четырёхглазый тюлень, историческая датировка по клёпкам выглядела издевательски аккуратной.

И всё же она помогала.

Если впереди Российская империя, его речь поймут. Если конец девятнадцатого века, оружие местных достаточно опасно, чтобы не испытывать на себе. Если начало двадцатого – государственная контрразведка уже умеет обращаться со шпионами и вряд ли оценит рассказы о будущем.

В любом случае говорить придётся правду, но не всю сразу. Имя, служба, обстоятельства появления. Технологические сведения – только после понимания, кому и зачем. Политические даты будущего лучше вообще не называть, пока не выяснится настоящее.

Андрей вспомнил собственный ответ на случайном инструктаже: пленному разрешено сообщить фамилию, имя, отчество, звание, дату рождения. Тогда кто-то пошутил, что в реальной жизни сначала сообщишь всё, что потребуют. Андрей ответил: «В реальной жизни сначала доживи до вопроса».

Сейчас вопрос приближался по дороге.

Он заранее составил порядок разговора. Первым назвать себя и потребовать, чтобы ответный старший тоже представился. Затем сообщить об оружии, не касаясь его. Предупредить о гранатах и патроне в патроннике – хотя патрон он уже извлёк. Попросить врача. Не произносить слов «магия», «прошлое» и «попал во времени», пока собеседник сам не даст точку отсчёта.

Если попытаются связать – не сопротивляться, пока не начинают убивать. Если захотят отобрать вещи – добиться описи. Если полезут к гранатам без понимания – остановить голосом, а при необходимости лечь так, чтобы не дать выдернуть кольцо. Если рядом окажется человек со светящимися руками, считать его вооружённым независимо от того, держит ли он винтовку.

План был простым и потому работал только до первого чужого решения.

Андрей проверил, что кобура закрыта, нож не торчит из ножен, подсумки застёгнуты. Снял шлем и повесил на рюкзак: открытое лицо меньше пугало. Потом снова надел. Без защиты головы идти к людям, которые могли выстрелить от неожиданности, было глупо. Компромисс нашёлся в поднятом забрале и пустых руках.

Он выбрал русские слова без современной служебной скороговорки. «Не стреляйте. Я русский. Оружие разряжено». Их поймёт человек любого века. Всё остальное можно объяснить потом.

В воображении возникали варианты. Крестьяне с вилами. Пограничники. Белые матросы из гражданской войны. Немецкий десант, говорящий по-русски. Театральная команда секретного полигона. Каждый вариант разваливался, но заставлял подумать о конкретной опасности. Это было полезнее, чем размышлять, каким образом он оказался раньше рождения собственного деда.

Андрей закрыл блокнот. На отдельной странице уже стояли числа: сто двадцать патронов к автомату, пятьдесят к пистолету, две осколочные, одна дымовая, один перевязочный пакет израсходован, вода меньше литра, сигарет восемьдесят восемь. Эти числа принадлежали ему. История за пределами страницы – пока нет.

Стрелять в людей он решил только при прямой угрозе жизни. Даже если форма окажется вражеской, первый выстрел превратит неизвестность в войну, которую один человек с четырьмя магазинами не выиграет. Уходить от преследования по мокрому берегу он тоже не сможет. Значит, главной защитой станут открытые руки, понятная речь и чужая дисциплина. Андрей надеялся на последнюю больше, чем на доброту.

Он видел, как плохо обученные отряды встречают незнакомца: все кричат, каждый держит палец на спуске, никто не отвечает за общее решение. У русских моряков впереди был часовой пост, сигналы и караул. Если эта система работала, шанс на разговор оставался. Если нет – автомат всё равно лежал достаточно близко, чтобы попытаться уйти с боем, хотя Андрей честно понимал: после такой ночи далеко он не уйдёт.

Поэтому он не искал победного варианта. Искал тот, после которого обе стороны получат ещё один вопрос вместо первого трупа.

Поднять руки следовало раньше, чем его заметят через прицел. Говорить – громко, но без крика. Не приближаться к часовому, пока не позовут. Не пытаться шутить: незнакомая шутка рядом с оружием часто звучит как угроза. И главное – не позволить страху сделать голос виноватым. Он не знал, какое преступление мог совершить одним появлением, но зверя убил, защищаясь, а на берег пришёл не по своей воле.

Если ему не поверят, останутся следы, туша, гильзы и вещи. Факты могли не спасти, но без них спасаться было вовсе нечем. Поэтому Андрей шёл к чужому караулу не с надеждой на чудо, а с подготовленным докладом.

Другого капитала у него не осталось.

Андрей дождался, пока судно скроется. Потом вернулся к туше и обошёл вокруг неё по широкой дуге.

На песке обнаружились другие следы. Мелкие, почти стёртые приливом. Не один зверь выходил из воды. По меньшей мере три. Два следа уходили обратно к морю, один – тот, который привёл к убитому хищнику, – пересекал дорогу.

Молодой, решил Андрей. Скорее всего, молодой. Крупные остались в воде или не стали рисковать.

Мысль не понравилась.

Он подтянул рюкзак и продолжил путь, теперь держась дальше от кромки леса. Дорога шла вдоль бухты. Дым впереди стал плотнее, в нём появился запах каменного угля, горячего масла и чего-то сладковатого, напоминавшего озон после грозы.

За брошенными мешками обнаружилась причина паники на дороге. В канаве лежала телега, перевёрнутая на бок. Одно колесо продолжало медленно вращаться от ветра. Оглобля была сломана. Кожаная упряжь тянулась в лес, ремень на конце оборван.

Крови Андрей не увидел.

Лошадь, вероятно, вырвалась. Люди тоже ушли своими ногами: на мягкой земле отпечатались два разных следа, оба направлялись к порту. Значит, зверь атаковал груз, но никого здесь не убил. Или тела утащили в лес.

Проверять лес Андрей не собирался. Если там был раненый человек, он мог кричать. Если лежал без сознания – найти его ночью среди камней без собаки и света почти невозможно. Порт находился рядом; лучше поднять тех, кто знал местность.

На днище телеги сохранилась выжженная надпись. Андрей протёр грязь:

«Казённый транспорт. Бѣломорская флотилія».

Он прочёл дважды.

Буквы были русскими. Орфография – дореволюционной. Слово «казённый» употреблялось не в реконструкции для туристов, а как служебная маркировка. Клеймо уходило глубоко в древесину, поверх него лежал старый слой смолы.

Андрей присел на корточки и закрыл лицо ладонью.

Думать пришлось всё равно.

Если это постановка, она требовала целого архипелага, неизвестного животного, работающего парового судна, десятков людей, особой техники и полного подавления спутникового сигнала. Всё ради старшего мичмана, который не знал государственных тайн уровня такой операции.

Если это кома, то сознание строило мир с чрезмерной подробностью и болью.

Оставалась версия, для которой у него не было служебного термина.

Андрей вынул из кармана кованый гвоздь, положил на клеймо. Металл и буквы совпадали по времени хотя бы внешне. Потом достал жетон. Современная штамповка рядом с ними выглядела предметом из другого мира.

Он убрал оба.

– Пока ничего не решаем, – сказал себе. – Сначала люди.

Но впервые это была не отсрочка вывода. Это было признание: вывод уже существует, просто Андрей не готов его произнести.

С каждым шагом проявлялись признаки человеческого жилья. На дереве висела дощечка с выцветшим чёрным кругом. Через ручей был переброшен аккуратный мостик. У обочины стоял каменный столб, в верхнюю часть которого вставили мутное стекло.

Когда Андрей приблизился, стекло загорелось.

Не вспыхнуло электрической нитью. Внутри медленно собрался жёлтый туман. Он уплотнился, заполнил шар и дал ровный свет.

Андрей остановился в трёх шагах.

На столбе не было провода. Землю вокруг он не раскапывал, но никаких изоляторов, коробок или кабельных вводов не увидел. Свет реагировал на приближение человека – или на движение, тепло, металл.

Он обошёл столб. На задней стороне бронзовая табличка несла буквы:

«Светильня № 16. Поверена…»

Последняя строка заросла зелёным налётом. Андрей протёр её перчаткой. Показалось: «авг. 90».

Девяносто могло означать 1990 год. Тогда устройству тридцать пять лет, а сруб ещё старше. Могло означать серийный номер. Могло – что угодно.

Слово «светильня» выглядело старым, но вполне подходило для музейной стилизации.

Он прошёл мимо. Через двадцать шагов свет в шаре начал гаснуть.

Следующий столб загорелся раньше, чем Андрей к нему приблизился. На этот раз жёлтый туман дёрнулся к той стороне стекла, которая была обращена к нему, словно чувствовал не просто движение, а направление.

– Сенсор, – сказал Андрей.

Слово прозвучало как просьба.

Дорога после второго столба раздваивалась. Основная колея шла вниз, к бухте. Узкая дорожка поднималась на каменный холм, где на фоне неба темнела невысокая башня. С холма можно было осмотреть порт прежде, чем выходить к людям.

Андрей выбрал подъём.

Последние силы возражали. Колено ныло непрерывно, повязка тянула кожу, мокрая одежда больше не согревалась от движения. Он сократил шаг и поднимался боком, ставя здоровую ногу выше. Автомат держал на ремне, чтобы освободить руки.

Башня оказалась наблюдательным постом. Каменное основание, деревянная верхняя площадка, железная лестница. Дверь внизу была заперта, зато сбоку стоял открытый навес с лавкой. На стене под ним висела табличка: «Посторонним вход воспрещён». Надпись без новой орфографии, с твёрдым знаком на конце.

Андрей прислонился к стене и долго восстанавливал дыхание.

На лавке лежала забытая рукавица. Большая, шерстяная, залатанная на ладони. Рядом – медная кружка с замёрзшим краем чая. Значит, пост не был заброшен. Часовой или наблюдатель ушёл недавно, возможно, к порту после тревоги на дороге.

Через щель в двери виднелось оборудование. Андрей посветил внутрь узким лучом. На столе стоял оптический прибор с двумя окулярами, напоминавший крупный морской бинокль. Рядом тянулись медные трубки и провода в тканевой оплётке. На дальней стене висел круглый экран из мутного стекла. По нему медленно двигалось синее пятно.

Пятно шло вдоль линии берега.

Андрей сравнил направление с местом, где оставил тушу зверя. Совпадало.

Пост следил за побережьем. Возможно, устройство уже обнаружило животное – или его самого. Если так, скрытный подход потерял смысл.

На косяке висела деревянная коробка с рукояткой. Полевой телефон старого типа, решил Андрей. Рядом приколочен порядок сигналов. Текст читался в свете фонаря:

«При появлении зверя первого разряда – один длинный. Второго – два длинных. При разрыве береговой черты – частый звон и красный огонь. О людях вне дороги докладывать дежурному офицеру».

Ниже кто-то карандашом приписал: «Нырцы ныне идут стаей. В одиночку к воде не сходить».

Слово «нырцы» могло относиться к убитому зверю. Классификация разрядов ничего не говорила Андрею, кроме очевидного: опасных существ здесь считали обычной служебной проблемой, для которой существовали инструкции.

Он посмотрел на закрытую дверь. Можно разбить стекло, воспользоваться телефоном, вызвать караул. Но неизвестно, как работает линия и что именно услышит дежурный от человека, представившегося старшим мичманом Северного флота. Лучше говорить лицом к лицу.

Андрей снял рукавицу с лавки, поднёс к носу. Пахла табаком, машинным маслом и человеком. Так пахли вещи на любом корабле, если не считать шерсти. Он положил её обратно точно на прежнее место.

С холма бухта открывалась почти целиком.

За двумя молами лежала гавань. У ближнего пирса стояло то самое металлическое судно. Дальше темнели ещё три корпуса, один значительно крупнее. На берегу вытягивались склады, казармы, мастерские. Над ними поднималась решётчатая мачта, вокруг которой медленно вращались белые кольца света. Не прожектор: кольца проходили одно сквозь другое, не отбрасывая тени.

За гаванью возвышалась крепостная стена. Слишком массивная для обычной военно-морской базы, сложенная из огромных камней. Над стеной виднелись купола и кресты. Один купол был окружён тонким золотистым ореолом.

Соловецкий монастырь.

Теперь Андрей узнал силуэт. Не по отдельной башне, которую могли перестроить, а по общему расположению: стена, вода, тяжесть камня. Он смотрел на монастырь из катера четверть века назад. Тогда рядом стояли туристические автобусы, работали антенны связи, над пристанью висели современные вывески. Здесь не было ничего похожего.

Зато у пирса дымил военный пароход.

Доказательств становилось больше, а объяснение – одно.

Андрей снял перчатку и ущипнул себя за внутреннюю сторону предплечья. Боль пришла сразу. Потом он надавил на раненый бок и едва не выругался вслух.

Не сон.

Кома могла включать боль. Он знал это по рассказам людей, переживших долгую реанимацию. Но кома не требовала правильных действий. Если всё вокруг происходило в голове, идти к порту было не опаснее, чем стоять на холме. Если происходило на самом деле – промедление убивало.

Вывод снова оказался практическим.

Он достал блокнот и нарисовал схему гавани. Четыре заметных судна. Два входа. Казармы. Стена. Наблюдательная мачта. Отдельно отметил пост, телефон и текст инструкции. Писал медленно: пальцы деревенели.

Под схемой поставил одну фразу:

«Вероятно, Соловецкие острова. Время не соответствует известному».

Год он не написал.

Перед уходом Андрей ещё раз заглянул в щель. Синее пятно на круглом экране исчезло. Вместо него по стеклу прошла красная линия, потом погасла. В глубине поста что-то щёлкнуло.

Снаружи, у подножия холма, ответила светильня. Жёлтый туман в ней стал красным.

Устройство действительно заметило движение.

Андрей погасил фонарь и спустился с холма быстрее, чем позволяла нога. Оставаться рядом с закрытым военным постом после срабатывания сигнализации было плохой идеей в любом веке.

Внизу он сделал остановку, проверил повязку. Кровь пропитала край, но не текла. Воды осталось чуть меньше литра. Еду он больше не тронул. До гавани – не больше километра.

Воздух над ней жил звуками: скрипели блоки, стучал молот, кто-то выкрикнул команду, ответил свисток. Русская речь пока оставалась неразборчивой, но интонации были знакомы. Работа ночной вахты, приём судна, люди торопятся и ругаются без паники.

Это было почти родное.

Андрей поймал себя на желании просто выйти на свет и сказать: «Старшину позовите». Как будто любой флотский старшина, в любом времени, посмотрит на мокрого вооружённого мужика и сначала даст чай, а уже потом начнёт задавать вопросы.

Так иногда и происходило.

Но на базе «Рубеж» тоже говорили по-русски люди, готовые уехать, оставив остальных. Язык и форма не гарантировали ничего. Своими становились не по пуговицам.

Он обогнул последний складской откос и увидел порт уже с уровня дороги.

За поворотом появились первые настоящие постройки. Два длинных деревянных сарая с каменными цоколями. Между ними – высокая труба, откуда и шёл дым. За сараями мерцало множество жёлтых и зелёных огней. Дальше угадывались мачты.

Порт.