Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

– Он был с ними? – спросил Оболенский, пришедший к последним минутам допроса.

– Он принёс воды. Сказал: если позовут по имени, не ходи. – Чесноков облизал губы. – Может, так и хотел заманить. Но после него никто не звал.

Оболенский велел установить местонахождение лейтенанта и сохранить журнал его дежурств. Никакого ареста до проверки. Андрей ещё раз вспомнил фразу «принёс воды» и подумал, как мало её достаточно для оправдания и как много – чтобы отказать человеку в простой ненависти.

В коридоре он наткнулся на Лунёва почти сразу. Лейтенант ожидал разрешения сменить знамённую охрану; с вечера его переставили на другой пост без объяснения. Он приветствовал Сомова по форме и не спросил, почему возле лазарета стоят двое с карабинами. Кольцо на руке действительно было серебряным, но по краю шли тёмные следы неизвестного раствора.

– Вы знаете Чеснокова? – спросил Сомов.

– Пропавшего минёра. Сегодня узнал, что найден.

– Несли ему воду?

Лунёв медленно опустил взгляд на своё кольцо.

– Да. Он был за сеткой, в подземном коридоре. Мне сказали, у него температура после работ. Когда понял, что человек заперт, дал воды и доложил старшему по знаку. Старший ответил, что вопрос не по нашей части. Я подал записку на следующее утро.

– Где копия?

– У меня нет копии, господин капитан. Я думал, она в канцелярии.

Удобство объяснения раздражало Андрея; беспомощность лейтенанта – тоже. Человек, который видел запертого за сеткой матроса и не вскрыл дверь, мог быть соучастником. А мог быть тем, кого учили, что самовольное вторжение на режимный объект погубит не одного матроса, а весь караул. Их разговор ещё не разрешал ничего.

– Условия вашего дежурства установит дознание, – сказал Сомов. – Пока явитесь коменданту и не покидайте пост без письменного разрешения.

Лунёв не возразил. Только попросил, чтобы водителя, который давал ему флягу, не снимали с сигнальной команды до смены: у того больная мать, он оставался сверх дежурства по просьбе старшего. Этот маленький, ненужный для собственной защиты факт Андрей записал рядом с серебряным кольцом.

Поздно вечером Тучкова развесила на столе схему найденных разъёмов. Перед ней лежали четыре прозрачные пластины: отражение поля до открытия решётки, во время прохода Нестерова, после извлечения Чеснокова и по сигналу из нижней камеры. Ни одна не совпадала с соседней. Но на всех повторялась небольшая тёмная область вдоль боковой стены, где не должно было быть ни приборов, ни кабеля.

– Они туда выносят остаточную нагрузку, – сказала она. – Или хотели выносить. Для чего покупать столько запасных деталей?

– Чтобы заменить те, которые ломаются, – ответил Ковалёв.

– Такое оборудование ломается редко.

– Или изготовители об этом не знали.

Мастеровой Малинин разложил ведомости поставок не по названиям стран, а по размеру резьбы. Получился удивительно ровный порядок. Вводной блок – русский, измерительный – германский, коммутация – британская, несколько компенсационных призм восточной мастерской, неизвестное связующее в сосудах без клейма. Кто-то сознательно делал систему, ремонтируемую из нескольких независимых торговых цепочек. Если одну перекрыть, оставались другие. Отсюда не следовало, что все страны вместе вели единое дело. Следовало лишь, что у организатора был опыт покупать на границах государств.

Андрей пересчитал коробки с заменяемыми муфтами. На штатный ремонт их хватало на годы. На несколько ускоренных запусков – на считанные недели. Он хотел немедленно идти с этим к Сомову, но увидел, что Тучкова уже пишет официальный вывод и оставляет в нём слова «предположительно» и «при условии». Её осторожность уберегла бы их, если детали служили иной цели. Его поспешность могла заставить коменданта охранять не тот выход.

Они составили две схемы: первую – что уже доказано, вторую – чего боятся. На доказанной значились имена пропавших, след Чеснокова и часы работы насоса. На другой – международная цепочка поставок, боковой отвод, неизвестный Пётр Иванович и возможная скрытая команда внутри гарнизона. Границу между схемами провели толстым красным карандашом. Это был самый полезный штрих за весь день.

Карпов нашёл Андрея в проходе, когда тот шёл к доктору за забытым в лазарете блокнотом. Боцман нёс Чеснокову сухие носки, хотя больной ещё не мог их надеть.

– Сомов велел написать, кто полез первым, – сказал Карпов. – Нестеров не хочет, чтобы жена узнала из наградного листа. Смешной человек.

– У него есть жена?

– Дарья. И Митька семи лет. Пишет отцу, что будет мосты строить. Только в письмах «мосты» всё время без одного «т».

Андрей подумал о деревянной стойке в штольне и о мосте, который под ногами Нестерова каждый раз имел разную длину. Он спросил, получит ли матрос отгул. Карпов ответил, что сейчас матрос получит от Бельской градусник, а с прочим разберутся позже.

В лазарете Нестеров лежал на соседней койке с Чесноковым и внимательно изучал собственную кисть. Белых пятнышек на воротнике уже не было. Ему измерили температуру дважды – обе нормы различались на градус. Бельская не могла объяснить расхождение и сказала об этом честно. Нестеров улыбнулся, посчитав, что слабая лихорадка избавит от ночной вахты, но доктор назначила ещё один осмотр до рассвета.

– Почему вы сказали Карпову, что Даша не должна получать письма о наградах? – неожиданно спросил Андрей.

– Потому что награды дают живым по ошибке, а мёртвым правильно, – ответил матрос. – Ей хватит услышать, что я занимался своим делом и мне повезло.

– Вам повезло не случайно. Вы рассчитали выход.

– Вот потому я ей о дороге и расскажу. Только сначала домой приду. Там всегда проще.

Чесноков во сне сжал край одеяла. Андрей отступил, чтобы не будить никого разговорами. В кармане его куртки лежала свернутая схема, на которой две верёвки шли разными путями и всё равно сходились возле одной человеческой руки. Он решил утром передать капитану предложение о постоянной страховке отдельными линиями, даже если теперь штольню запрут. Такие места им попадутся ещё.

Лазарет к ночи затих. За стеной кто-то отчитывался о потерянной в штольне пуговице; Малинин решил вернуть её в опись как возможный образец воздействия. Андрей положил блокнот на колени, но не открыл. Сухие линии проводов и мокрый конец верёвки не соединялись на бумаге, хотя внизу явно сходились в одном месте.

С улицы донёсся редкий звон корабельного колокола. В нём не было никакого кода. Люди просто меняли вахту.

Тучкова остановилась у дверей и сказала, что поле тихое. Андрей хотел ответить «хорошо», но за день привык спрашивать точнее.

– Тихое – это значит, что ничего не происходит?

– Нет. Это значит, что пока мы не слышим.

Она ушла за доктором, оставив ему обе схемы. Андрей посмотрел сначала на красную границу между знанием и страхом, потом на фамилии Зотова и Поспелова у нижнего выхода. По другую сторону границы уже готовили следующие запасные части. Никто не знал, для кого.

Ниже подписи Ковалёва в ведомости Андрей обнаружил две одинаковые отметки времени: исправление грузового веса и выключение насоса. Между ними не было даже минуты. Такой порядок мог означать, что ошибку заметили при разгрузке и тотчас остановили подачу. А мог – что тот, кто вносил поправку, заранее знал, когда насос перестанет работать. Он отметил оба объяснения разными цветами. Раньше для себя он писал бы только второе.

В коридоре послышались тяжёлые шаги Сомова. Капитан принял черновик, прочитал обозначения, на последнем листе велел не писать «восточная технология», пока не установлено происхождение призм. У них мог быть восточный размер и европейский изготовитель. На словах «личная помощь Лунёва пленнику» он задержался.

– Вы его защищаете?

– Я фиксирую поступок, господин капитан.

– Добрый поступок вполне способен служить прикрытием дурному.

– Поэтому оставил место для второго.

Капитан посмотрел на пустую строку и впервые за день почти улыбнулся. Завтра ему предстояло разделить людей, которые боялись друг друга, по постам у единственной безопасной дороги; вывод о виновности лейтенанта он бы с облегчением получил сегодня. Вместо этого получил пробел.

– Напишите отдельной строкой, кому и когда вы слышали от Чеснокова о воде. Если он изменит показания, память начнёт править себя сама.

Андрей написал. Малинин, проходивший мимо со своей пропавшей пуговицей в бумажном конверте, поставил подпись как свидетель того, что лист был составлен вечером, а не после обыска. Его позвали к станку, и он исчез за дверью раньше, чем успел дослушать причину. Так выглядела общая работа: один проверяет сталь, другой – память.

Перед сном Бельская ещё раз ощупала у Андрея пульс. Несколько ударов выпадали, потом ритм возвращался. Она отвела ему не обсуждение опасности, а лист с двумя графами: боль до полуночи и боль после. Без проверки ей нельзя было решить, что именно дала вчерашняя встреча с цепью. Андрей спросил о руке Нестерова. Бельская ответила, что оба её осмотра отличаются, но матрос пока жив, разговаривает и хочет есть. Она не сказала «здоров». Он не попросил утешительного слова.

На столе под лампой осталась схема запасных разъёмов. Почти каждую деталь можно было привезти на остров обычным пароходом, оплатить обычным счётом, списать обычной подписью. К воротам вёл не тайный проход с одной двери, а множество открытых путей через чужие привычные занятия. Андрей подумал, что закрыть их выстрелом нельзя. Придётся научиться задавать вопросы людям, которые умеют открывать ящики, считать проволоку и помнить, кто попросил изменить вес уже разгруженного груза.

Он возвращался к койке, когда дежурный писарь вынес из лазарета пустую кружку. Чесноков просил воды перед сном; теперь её было достаточно, и никто не отбирал у него кружку на глазах у конвоира. Писарь сказал, что больной назвал ещё один номер вагона, но тут же засомневался. Андрей предложил не будить его ради проверки: записать слова и дождаться утра. Если человек ошибся, это обнаружится в ведомости. Если не ошибся, завтра появится ещё один маршрут. Сдержаться оказалось труднее, чем утром удержать ногу у меловой черты. Однако он лёг, оставив закрытые схемы за дверью, и впервые за долгое время позволил другим людям продолжать вахту без его участия.

За него на наружном посту дежурил человек с другим именем, а за тем – ещё один. Их маленькая цепь держала эту ночь прочнее его воли.

Глава 18. «Цена любопытства»

Северный комплекс, 27 октября 1890 года

На листе Бельской напротив строки «до полуночи» Андрей поставил цифру три. Напротив строки «после» долго ничего не писал. Боль не исчезла – она сменила место и походила теперь на ощущение, что под левыми рёбрами кто-то держит металлическую струну. Такого отделения в школьной таблице боли не было. Он написал «то же» и рядом добавил описание.

Утром доктор прочла его, не делая вида, будто знает ответ. Потом проверила пульс, попросила пройти десять шагов и остановила на седьмом. Усталость пришла не после ходьбы, а одновременно с первым шагом; ноги продолжали подчиняться приказу, тело опаздывало на долю секунды.

– Сегодня вниз не спускаетесь, – сказала Бельская.

– А если у них вопрос по вчерашней схеме?

– Приносят схему сюда.

Её спокойствие оказалось хуже спора. Андрей сел у окна лазарета, откуда виднелся вход в верхний зал. Грузовой обоз стоял под брезентом. Малинин объяснял часовому, почему ящик с катушками нельзя переворачивать. Из-за двери два раза протянули длинную рельсовую балку – одну целую, вторую словно пережёванную. Мир снаружи выглядел работоспособным. Его тело пока нет.

В соседней палате Нестеров завтракал кашей с тем тщательным усердием, с каким моряки вычищают оружие перед смотром. Белые точки исчезли со спины, зато появилась необычная жажда. Бельская велела собрать суточные показания и оставить матроса под надзором. Он просил хотя бы на час отпустить его к хозяйству лебёдки. Ковалёв обещал принести расчёты прямо в палату и исполнил обещание: с полудня они вдвоём спорили о том, где привязать трос при следующем проходе.

Ковалёв говорил, что следующего прохода не будет. Нестеров возражал: пока Зотов и Поспелов остаются внутри, «не будет» обозначает только чужое нежелание решать задачу. Но при слове «идти» матрос умолкал. Вчерашняя дорога от вагонетки вернулась с расстоянием, которое он не мог восстановить в памяти; новая верёвка такого не исправит.

Около полудня Сомов прибыл с приказом верхнему расчёту вынести из технического отсека переносной аккумулятор. Устройство было оставлено у боковой стены и после спасения Чеснокова стало нагреваться. Если накапливаемый заряд дойдёт до предела, пострадает помещение с людьми и доказательствами. Тучкова предложила сперва дать ему разрядиться на месте. Ковалёв показал ей три стрелки, ни одна не падала уже восемь часов.

Вмешиваться в нижнюю установку приказ не позволял. Даже сносить щит с решётки было запрещено. Речь шла о ящике наверху, на уже пройденной дороге, под наблюдением врача и двух офицеров. Андрей, узнав условия, испытал краткое раздражение: они словно слишком подчёркивали, что делают всё правильно. Потом вспомнил изуродованную балку и перестал быть столь уверенным в себе.

Весь личный состав вывели из смежных ниш. Оболенский остался при разметке границы поля. Сомов отвечал за расчёт. Ковалёв взял инструменты, Малинин – контрольный провод; Нестерову по состоянию здоровья разрешили только следить за тросом за порогом. Сам матрос напомнил, что с этим порогом в прошлый раз было плохо: на чертеже он находился ближе к вагонетке. Поэтому Ковалёв выставил две линии на нескольких контрольных пластинах. Приборы согласились друг с другом. Предмет на расстоянии руки казался таким же предметом на расстоянии руки.

Тучкова принесла Андрею лист, пока первый крепёж снимали. На нём была изображена схема боковой стены с четырьмя видимыми цепями. Вчера её насторожил след на пластине. Сегодня после высыхания стало видно, что тёмная область имеет собственный ритм, не синхронный ни с одним проводом.

– Пятая цепь, – сказала она. – Или след того, что когда-то было пятой.

– Под полом?

– Не знаю. Я могу показать отсутствие ожидаемого отражения, а не место кабеля.

Он провёл пальцем над листом, не касаясь стекла. На рисунке четыре соединения сходились к аккумулятору, пятая линия словно начиналась уже за ними и уходила к северной стороне. Такая защита или скрытый контур могли остаться от прежнего проекта. Могли быть подключены недавно. Андрей попросил передать сомнение Сомову до снятия следующей клеммы.

Тучкова послала посыльного. Ответ пришёл с разрешением приостановить работу и провести ручную проверку пола. Пока проверяли, Андрей заметил, что за окно лазарета на миг ложится тень от корабельного знака, хотя солнце скрыто в облаке. Он зажмурился, открыл глаза: тень была на прежнем месте. Чувство, что кто-то опять начал двигать границы, оказалось не доказательством, а собственной памятью о вчерашней штольне. Это было страшно отдельно: он уже не верил даже своим первым наблюдениям.

У технической стены Ковалёв нашёл второе крепление, не отмеченное в описи. Оно было вбито под каменную плиту, а петля шла по другому слою раствора. Снять крепление сейчас значило потянуть неизвестное. Сомов приказал оставить его, временно обесточить общую линию и закрыть отсек. Четверо присутствовавших потом запомнили, что приказ прозвучал до звона. Поэтому спор о том, «не поторопились ли они», не относился к этой минуте.

Звон был как две разные ноты, ударившие в один металл. Лампа у входа потемнела; металлический ящик аккумулятора проступил сразу в двух местах, на полу и на высоте колена. Малинин схватил Нестерова за плечо и утащил через порог. Над обоими закрылась складка воздуха, как будто прозрачную простыню потянули к стене.

Оболенский поднял защиту. Она встретила первый удар, но удар пришёл не спереди: камень под сапогами пошёл вниз и вбок. Сомов приказал отступать по внешней верёвке. Ковалёв уже тянул мастерового за воротник. Нестеров повернулся, потому что кто-то изнутри назвал его по имени голосом, похожим на голос Чеснокова. Потом сам он говорил, что повернулся на звон правого колокольчика. Колокольчиков в отсеке не было.

Тучкова велела закрыть глаза от белого края. Андрей стоял не в отсеке, а у дверей лазарета, когда коридор между ними неожиданно стал коротким. Сначала он видел Сомова далеко у стены; через один удар сердца тот оказался за двумя шагами. Андрей понял, что не переместился. Изменилась длина пространства, и люди у технического отсека сейчас получат обратно всю длину сразу.

– Всем лечь! – крикнул он.

Его крик никто не обязан был исполнять. Но Сомов повторил приказ своим людям, и они легли. Нестеров оставался стоять – страховка, натянувшись за его спиной, удерживала его над сдвигающейся плитой.

Андрей видел два положения его тела разом: нынешнее и то, в котором ремень оборвётся. Как вчера с цепью, движение возникло раньше решения. Он положил ладонь на косяк, чтобы удержать самого себя, и не почувствовал дерева. Пальцы встретили холодную твёрдость на ладонь дальше, чем должна быть стена. Внутри позвоночника одновременно словно распрямили проволоку.

Всё железо на мгновение остановилось: ручка двери, открытая пряжка ремня, крюк лебёдки. Не пространство целиком и не люди; именно металл, который был соединён с непонятной пятой цепью. Оболенский успел увидеть, что чужая сила прошла и сквозь его защиту, и мимо неё. Малинин успел упасть на локти. Нестеров, лишившись тяги страховки, рухнул на бок – вне линии, по которой уходила плита.

Потом натяжение вернулось. Крюк ударил о камень. Андрей упал в проходе, не зная, удастся ли сделать следующий вдох. Сердце перескакивало через удар, посылало два подряд, замолкало. На языке появился вкус сырой меди. Когда пальцы опять нашли дверной косяк, тот находился там, где положено.

– Плеханов! – Бельская опустилась рядом. – Не вставайте.

Он хотел показать в сторону технического отсека, где за белой складкой ещё оставались люди. Рука поднялась сама, но вместо указательного пальца он увидел темнеющие вены под кожей, словно холод шёл вдоль них от кисти к плечу.

– Боковой ход, – сказал он. – Насосная ниша. Если туда выйти, дверь с этой стороны не хлопнет.

– Он о каком ходе? – спросил Сомов.

Оболенский показал схему. Ниша на ней была закрыта старой перегородкой, годами считавшейся глухой. Если Андрей ошибался, открыть её сейчас означало снять единственную защиту с соседней камеры. Если был прав, там оставалась дорожка, по которой Малинин и Ковалёв смогут выйти без повторной складки.

– Ждём замера, – приказал Оболенский.

– Замерите – дорога исчезнет, – Андрей попытался говорить спокойно. – Видно по правой кромке. Она держится на обратном ходе насоса.

– Вы сейчас не наблюдатель, – сказал офицер. – Вы раненый. Мы измерим.

Он не произнёс этого ради власти. У него были люди за перегородкой и люди снаружи; сказать «верю» человеку, который только что упал с остановившимся сердцем, было бы безответственно. Ковалёв, однако, из отсека сообщил, что воздух в нише двигается наружу. Независимое наблюдение пришло через две минуты; Оболенский немедленно велел проверять ход.

Андрей не дождался разрешения. Он поднялся, когда Бельская отвлеклась на принесённые носилки, дошёл до старой перегородки и указал Малинину на заклёпку, которая с виду оставалась холодной, хотя вся стена нагрелась. Его движение было нарушением прямого медицинского запрета и границы рабочего места. Впоследствии он мог сколько угодно говорить, что искал единственное безопасное место: он не имел права отводить рабочего от уже полученного приказа.

– Не трогайте! – окликнул Оболенский.

Андрей отступил. До заклёпки он не дотронулся. Но успел сказать, что слева от неё идёт сухой шов, а справа начинает темнеть раствор. Ковалёв проверил стену молотком и подтвердил пустоту за сухим швом. Тогда Оболенский приказал ему вскрыть перегородку, отвести людей и сразу закрепить проём. Иной приказ исходил от него, с его ответственностью; отступить от запрета Андрей уже успел сам.

Доски не поддавались, пока Малинин не вынул старый медный стержень. За ними открылся узкий проход для обслуживание труб; часть его кто-то заложил кирпичом, но к полу осталась щель. Ковалёв протолкнул в неё сначала ящик с журналом показаний, затем свой плечевой ремень. Сомов из коридора велел выбросить журнал. Ковалёв ответил, что он уже вышел первым, а журнал теперь можно нести следом. Капитан не засмеялся; он помог вытащить обоих.

Нестерова принимали на носилки отдельно. Ремень на нём не лопнул. Между плечом и грудной клеткой не было видимого удара. Он жаловался только на странное ощущение, будто вдохнув воздух, он не может его выдохнуть до конца. Бельская слушала лёгкие, пересчитывала пульс, просила назвать год и имя сына. Все ответы матрос давал верно. Она всё равно велела не отпускать его даже до ближнего санчасти на повозке: носилки несли в лазарет люди с ровным шагом.

На контрольной пластине после происшествия оказался узор из двух пересекающихся знаков. Внутренний путь – короткая резкая перемена в составе тканевого отражения – ещё можно было объяснить общим выбросом поля. Второй след начинался от Андреевой ладони и заканчивался на железном крюке в тот самый промежуток, когда крюк висел неподвижно. Бельская сравнила время с записью Оболенского. Не одной ленты, не одного субъективного свидетеля было достаточно; вместе они оставляли мало удобных объяснений.

– Это не два полноценных пути, – сказала доктор, чтобы Сомов записал точно. – Я подтверждаю признаки работы внутреннего и внешнего каналов одновременно. Подтвердить устойчивую способность пока нельзя.

– Он сделал это по своей воле? – спросил Сомов.

– Спросите его, когда он сможет вспомнить собственный вдох.

Андрей лежал под одеялом и слышал каждое слово. Он не знал, как остановить крюк снова; едва ли смог бы заставить дрогнуть ложку на подносе. Ему не хотелось доказывать это опытным путём. Бельская пришла позже и без особой нежности убрала с тумбочки контрольную пластину: человек с перебоями сердца не должен соблазняться проверить свою необычность в одиночестве.

* * *

Нестерову отвели отдельную койку у печки. Сначала он требовал открыть окно: воздух в палате казался ему густым, как сырой войлок. Через час попросил закрыть. Мартынов менял грелки и каждый раз отмечал, что горячая ткань у правой стороны груди остыла быстрее, чем у левой. Для внешнего осмотра на теле матроса не было нового повреждения. Только тень под ключицей при свете лампы иногда падала на стену не туда, куда должна.

Бельская попросила Тучкову принести пластину. Тучкова дошла до кровати, остановилась, оглянулась на дверь и вдруг не смогла понять, с какой стороны стоит печка. Она смотрела прямо на неё, но осмысленно указывала в противоположный угол. Мартынов усадил её, а сам принёс прибор. На левой ладони исследовательницы обнаружилась ожоговая сетка, хотя нагретого предмета она не касалась. Вероятно, защита Оболенского поймала часть искажения; частью расплатилась та, кто держала измеритель.

– У неё зрение? – спросил Андрей у доктора, когда та вернулась к его койке.

– Глаза видят. Пространство перестало собираться привычно. Я не знаю, сколько это продлится.

– А Оболенский?

– Смещение плеча, перегрузка. Ходит и хочет командовать. Тот же возраст болезни, что у вас.

Андрей подумал о собственной маленькой войне с врачами и не стал говорить, что офицеру дисциплина нужна больше. Он хотел выяснить, была ли чья-нибудь ошибка причиной включения пятой цепи. Пока ясно было только, что механизм сработал после приказа остановить демонтаж. Начало опасности могло быть заложено раньше, когда кто-то вывел скрытый контакт под уже известным оборудованием. Найти это «когда-то» без схемы было труднее, чем обвинить человека у отвёртки.

Климов принёс испорченную ленту утреннего донесения. В самый момент аварии внешний провод пропустил серию коротких помех, равных по длительности работе насоса. Это мог быть разряд; мог – попытка передать сигнал из нижней камеры. Климов не стал выдавать одно за другое. На листе он записал и то, и другое, а рядом время по собственным часам и по станционным, которые расходились на полторы минуты. Его бережливость к незначительному вдруг казалась Андрею спасительным свойством.

В половине четвёртого Нестеров спросил бумаги. Мартынов предложил написать под его диктовку, но матрос отказался. Он надолго выводил первую строчку, будто рука помнила, что привыкла держать ключ, а не перо. На листе появились имя Дарьи и просьба не заставлять Митьку «выучить все правила сразу». Затем он свернул бумагу и убрал под подушку.

Карпов, пришедший сменить пост, спросил, не нужен ли кому-то на ночь лишний человек. Бельская сказала, что нужен для наблюдения – не вахта у двери, а тот, кто сумеет заметить изменение дыхания. Боцман поставил табурет у койки. За полчаса разговора они ни разу не вернулись к вчерашней штольне. Карпов жаловался на испорченную печь в казарме, Нестеров рассказывал, как сын в последнем письме придумал мост через целое море, чтобы отец возвращался пешком.

– Почините мальчику его одинарное «т», – сказал Карпов.

– Он специально так пишет. Через наше море нужен маленький мост. Зачем ему две доски?

Они смеялись, и Андрей, слышавший голоса из соседней палаты, впервые подумал, что ошибка измерений Бельской могла оказаться безопасной. Через несколько минут в смехе возникло лишнее молчание. Нестеров стал отвечать после вопросов с такой задержкой, словно каждому слову приходилось проходить длинный узкий коридор. Доктор взяла у него руку. Пульс оставался измеримым, глаза следили за её лицом. Но на пластине пространство вокруг грудной клетки показывало размер, не совпадавший с расстоянием между её собственными ладонями.

– Что с ним? – спросил Карпов.

– Не трогайте ремни и не поднимайте его. Мартынов, вторая лампа. Тучкову пока не звать.

Она пробовала поддержать дыхание теми средствами, которыми здесь спасали утопленников и раненых в грудь. Попросила послать за корабельным лекарем Ларионовым, который лучше знал последствия полевого удара. Ларионов пришёл без фуражки, забыв её у караульной, и принёс на широких ладонях аппарат с теплым стеклянным клапаном. Вдвоём они спорили не о теории, а о том, сколько минут можно давить в одном месте, не повреждая ткань.

– Я дышу, – сказал Нестеров, хотя воздух выходил с тихим присвистом. – Скажите, почему вы так на меня смотрите?

– Потому что считаю, – ответила Бельская. – А вы смотрите на меня и считаете со мной.

Он послушался. На восьмом счёте показалось, что становится легче. Ларионов увидел в поле короткую освободившуюся дорожку, но она снова сложилась под ребром. На обычном снимке это выглядело бы как вопрос, не имеющий места в обычной анатомии. Андрей стоял в дверях палаты, хотя доктор велела ему лежать. Никто не отослал его сразу: мешал он меньше, чем несколько санитаров, и молчал.

Сомов пришёл к палате вместе с Оболенским. Погоны обоих были покрыты каменной пылью. На вопрос, не требуется ли доставить другой прибор, Бельская ответила, что сейчас требуются тишина и ещё двое подготовленных рук. Сомов дал людей и увёл офицера в коридор. Там он узнал, что кабель пятой цепи всё-таки обнаружен: он проходил не под аккумулятором, а под водосливом и замыкался на ручную помпу, поставленную для борьбы с сыростью. Замкнуть цепь могло само отключение общего питания. Нельзя было уверенно сказать, сделал ли кто-то так намеренно. Можно было утверждать, что стандартная инструкция не описывала реальной установки.

Андрей не видел находки и не стал её дополнять воображением. Ему хотелось спросить, почему люди не заложили ещё вчера боковой ход. Но тогда пришедшие бы сначала должны были знать, что ход открыт, а он сам утром не был в этом уверен. В памяти становилось всё больше условных времён, ни одно не давало Нестерову нового вдоха.

К семи вечера над островом поднялся туман. Ларионов отослал Мартынова нагреть инструменты: холодный металл причинял матросу сильную боль, хотя прикосновения ткани он почти не чувствовал. Карпов читал письмо сына – вслух, потому что Нестеров велел прочесть «как оно написано, без исправлений». Там было про мост, школу и новый деревянный корабль, который плохо держится на воде. На слове «борт» больной попросил перечитать предложение, чтобы успеть увидеть корабль в голове.

Андрей ушёл, когда понял, что слушает письмо как право, которое ему никто не давал. В коридоре Оболенский делал запись для журнала происшествий, поддерживая больное плечо другой рукой. Подробности писались труднее, чем его собственные короткие приказы. Он остановился напротив строки «Плеханов предупреждал о боковом ходе».

– Вы его действительно видели? – спросил он.

– Я увидел, что расстояние меняется. Додумал про нишу. Если бы Ковалёв не подтвердил воздух, я не имел основания туда людей вести.

– А сами пошли.

– Да.

– В рапорт внесу.

– Так надо.

Оболенский не обрадовался соглашению. Его мучило не желание поймать Андрея на вине: в пустой нижней камере оставались двое матросов, и любая новая попытка спасения теперь потребует людей, которых он уже не способен послать туда с уверенностью. Он распрямил плечо, не выдержал и снова прижал руку к боку.

– Приказ вывести расчёт был до вспышки, – сказал Андрей. – Вам это подтвердят все.

– Подтвердят. Приказ не успел ничего изменить. Иногда на бумаге правота остаётся, а человека нет.

В восемь с небольшим Бельская объявила, что состояние Нестерова тяжёлое. Она не говорила семье «при смерти», пока не могла отправить семье ни одного слова быстрее телеграфа; действовала так, словно есть шанс удержать его до утра. Мартынов поставил в палате второй стол, приготовил горячую воду. Ларионов вызвал специалиста по полевым повреждениям со стоявшего у рейда корабля. Тот успел подняться на берег, но к девяти ещё не дошёл до лазарета: дорогу к зданию перекрыли из-за опасности вторичного разряда, и часовой не пропускал даже врача без сопровождения.

Климов побежал за пропуском к Сомову. Сомов сам пришёл к кордону, подписал и отвёл лекаря кратчайшей дорогой. Позже никто из них не мог сказать, изменили бы эти десять минут исход. Люди склонны будут их считать, потому что считать минуты легче, чем признать, что инструмента для спасения пока не существует.

Последний ясный вопрос Нестерова относился не к собственному делу. Он спросил Карпова, удалось ли разобрать вагонетку без ущерба для рельсов. Боцман ответил, что ось жива и сталь ещё послужит. Матрос удовлетворённо кивнул. Через несколько минут он перестал различать, откуда к нему обращаются, но узнавал голос Карпова. Врачи продолжали работу до конца.